Кошмарный ужин

Старая скатерть с давно выцветшим от времени узором и пропахшая чем-то горьковатым; идеально сложенные жёлтого цвета салфетки; ровно по возрастанию лежали серебряные вилки, ложки, пара ножей. Они были поцарапанные, а на краях ножей остался след от жира, который давно приобрёл рыжевато-ржавый цвет. Ширк, ширк, ширк. Рядом стоял стеклянный бокал с золотой гравировкой, в нём была тёмного цвета жидкость — может, клюквенный сок? Рагата сделала мелкий глоток и поморщилась: нет, не сок, вино сухое полусладкое; оно болезненно обжигало стенки горла и ударяло своим сладким запахом в нос, больно царапая его. ШИРК, ШИРК, ШИРК. На белой фарфоровой тарелке, на которой годами уже давно красовались мелкие царапины, лежала еда: картофельное пюре стало жёстким, потеряв вместе с теплом свою мягкость; сливочное масло теперь больше напоминало плевок; зелёный горошек казался «уставшим» и сморщенным, как старик, но главной мерзостью был стейк. Он был одновременно пережаренным и, кажется, наоборот, недожаренным; на его поверхности образовалась красно-чёрная корка, и пахло горелым, а под ним — красновато-розовая лужица, но самое отвратительное в нём — это опарыши: маленькие, толстенькие, белого оттенка, они копошились и извивались, а кто-то жадно впивался в плоть стейка. Скрип, скрип, скрип. Рагата лишь на секунду подняла взгляд, но, увидев, как чёрные руки, похожие чем-то на лапы с когтями, удивительно ловко державшие нож и вилку, уже давно разрезали вместе со стейком и тарелку, а теперь скребли стол, тут же пожалела, что подняла взгляд, и решила более его не поднимать, глядя то на свою порцию ужина, то в бокал, в красной глади которого отражалось её испуганное лицо. Её кукольные ручки с грубой «кожей», похожей на мешок из-под картошки и набитые мягкой ватой, весьма заметно дрожали, в глазах мутнело, ей даже показалось, что вместо привычных кукольных ручек она видит совсем иные: Мягкая, румяная, гладкая кожа с короткими, едва заметными рыжими волосинками, тонкие, длинные пальчики, слегка огрубевшие от поводьев, со светлыми, коротко стрижеными ногтями. Правда, одна маленькая, почти незаметная деталь выбивалась из этого нежного образа — шрамы. Грубые, переплетённые между собой, словно крысиные хвосты, они обвили её кисть, и даже при всём желании спрятать их было трудно. Они не были стары, ведь не бледны и далеко не едва заметны, нет, красные, на некоторых ещё была спекшаяся кровь, грубая и красно-тёмная, с покрасневшей и натянувшейся кожей. Откуда они? Рагата не помнит, то ли от холодного кухонного ножа, который оставил большую полосу, из которой почти сразу появились сначала капельки крови, а потом и ручейки, то ли от канцелярского ножа — резал он не так широко, как нож, оставляя худые порезы, зато больше, и потом его было легко спрятать под кроватью, в глубине шкафа или даже в книге, а может, от простой деревянной линейки? Звуки с соседней части стола прекратились, заставив Рагату наконец-то пугливо поднять взгляд, то и дело прикусывая щеку, дабы не сболтнуть лишнего, не разозлить. Тень сидела на прежнем месте, её руки всё ещë были заняты: одна грубо держала стеклянный бокал, будто бы с разочарованием, что не из хрусталя, хотя внешне разницы почти никакой, а другая лениво игралась с ножом, вертя его в руке. Лица женщины не было видно, как и цвета её волос или платья. Лишь чёрный силуэт был различим: бант причёски, силуэт одежды. И это всё было до ужаса похоже на Рагату. Почему-то в её голове вспыхнул образ: Чужие руки беспощадно и безжалостно расчёсывают ей волосы, срывая пару ярко-рыжих, почти красных прядей. Она хнычет, всхлипывает, а потом и плачет, размазывая сопли и слёзы по щекам. Нос и глаза стыдливо краснеют, а руки лишь грубее хватают её, заплетая в косички, которые неприятно тянут волосы и кожу головы. Затем грубо тащат к раковине, умывая холодной водой и вытирая огрубевшей тряпкой. Да, это определённо было сначала волосы, потом выбор платья. Думаю, ей никогда они толком и не нравились, если быть честной. Яркие цвета — не её, но чёрный в этом доме под запретом. А ещё не нравились сотни кружков и дополнительных занятий, но её голос не имел здесь никакого веса. И пусть взгляд сущности был направлен на столовые приборы, явно чем-то опять недовольный, Рагате казалось, что та смотрела прямо в её душу. — Как прошёл день? Рагате не хотелось говорить, но и тишина мучила ничуть не меньше: она натягивала нервы до предела, делая каждую секунду молчания адом. Тень наконец-то отвлеклась от несчастных приборов и перевела свой пустой взгляд на куколку, на её куколку. Глаза сузились, а вскоре на полностью пустом лице, не считая пустых, следящих за девушкой глаз, появилась насмешливая хищная улыбка без острых зубов, точно такая же пустая, как глаза, но оттого даже ещё более жуткая. Тень молчала, но, показалось, она стала выше, отчего отбрасываемая ею тень слегка накрыла кукольную ручку. Рагата нервно сглотнула, но, запинаясь и уже мелко дрожа всем телом, чувствуя, как внизу неприятно будто бы стягивается кишечник, отдавая тягучей болью, пропищала: — А-а, у меня всё хорошо! Я-я вот смогла сделать джигитовку с Кёрли, правда, здорово? Тень на это даже не моргнула, выражение лица осталось неизменным, улыбка лишь, казалось, стала чуть более кривой и острой. Правда, всё-таки взгляд её пустых глаз на долю секунды опустился на ужин, уже остывший, к слову, отчего запах слегка потускнел, но мясо оттого менее отвратительным не стало, просто теперь походило на жёваную резину. — Аа! У-ужин? У тебя просто прекрасно вышло! Прямо смотрю и слюнки текут, — всполошилась Рагата, заметив этот мимолётный взгляд. Почему-то ловить эти взгляды было для неё так же естественно, как сжимать челюсти, чувствуя боль в зубах, лишь бы не зевать от невыносимой скуки, или улыбаться, напрягая мышцы лица до состояния канатов, ведь улыбаться бывает невыносимо трудно. И дабы уж точно её слова об отменном ужине были неотличимы от правды, Рагата, отрезав небольшой кусочек от стейка, плотно закрыв глаза, запихнула его в рот. Мясо было жёсткое и одновременно упругое; честно сказать, оно сейчас как нельзя лучше напоминало резину: горькое, слегка кислое и, при этом, ты всеми стенками горла чувствуешь вкус чего-то жёлтого. Мясо жевалось с трудом, навязчиво прилипая к зубам, но даже это было не самое мерзкое. Апараши — мягкие, склизкие апараши — они ползали по стенкам горла, прилипая к нему и ощупывая своей головкой стенки, кажется, даже слегка «кусая». Рагата не могла их проглотить при всём желании, это было выше её всяких сил, потому та, взяв салфетки, сделала вид, что аккуратно вытирает губы, на деле вытащила этих паразитов из её рта и, аккуратно завернув в салфетку, отложила ту в сторону. А вот кусок мяса пришлось проглотить, и, честно сказать, признаюсь от всего чистого сердца — камень глотать и то легче. Мясо встало пробкой в горле, а когда всё-таки скатилось, больно тёрлось по его стенкам; даже подкрался рвотный рефлекс, и слёзы, казалось, сейчас польются из глаз, но Рагата сдержалась. Треск, треск, треск. — О-очень вкусно, — проглотив кусок, кое-как пролепетала Рагата, и, честно сказать, сейчас она была готова поспорить с тем, что ложь сладкая: эта ложь имела вкус жённой резины, желудочного сока и… ТРЕСК! Резкий, словно удар хлыста, звук заставил её наконец посмотреть. Блестящие кусочки стекла зловеще сверкали на столе. Рука силуэта сжималась с громким хрустом, а вскоре из сжатого кулака потекла кровь, почти такого же цвета, что и вино. Кровь сначала будто бы стеснительно закапала на стол, а после потекла тонкой струйкой, а потом и вовсе образовала на столе тёмно-красную лужицу. Всё внутри сжалось у Рагаты, но силуэт оставался спокойным. Тяжёлый запах крови наполнил комнату, больно врезаясь в стенки носа, заставив девушку поморщиться. Тень же с интересом осматривала свою руку. В чёрной, как смола, коже блестели осколки стекла. Они вошли в плоть, отчего края кожи разошлись в стороны, и было видно такое же чёрное, мягкое мясо. Кровь лилась всё сильнее, разнося металлический сладкий запах. — З-зачем же ты так? Э-это же наверняка очень больно! — не выдержала, воскликнула Рагата. Её голос весьма заметно дрожал, как, собственно, и всё её кукольное тельце. Силуэт ничего не ответил. Он лишь поднял взгляд и начал смотреть. Молча. Не произнося ни слова. Рагата почувствовала, как до того высокий потолок начал опускаться мучительно медленно, отказывая в привилегии быстрой смерти. Стены тоже. Они двигались так же медленно. Стол, конечно, ещё сильнее замедлял, но ненадолго. Дерево начало мельком дрожать, а после и вовсе в одно мгновение хрустнуло пополам и сломалось. Силуэт оставался спокоен. Глаза не смотрели ни на угрожающие стены и потолок, ни на сломанный стол, на остатках которого теперь копошились опарыши, окончательно выбравшиеся из ужина. А лишь на неë ожидая чего-то. — Что я сделала не так?! Пожалуйста, не молчи! — воскликнула, не выдержав давления, Рагата. Её голос был натянут, как струна, и, казалось, вот-вот порвётся. — Пожалуйста, просто скажи, чтобы я могла исправить или помочь тебе, а может… Голос оборвался в тот момент, когда с глухим свистом нож пролетел прямо мимо личика Рагаты, едва задевая щеку, выпуская наружу мягкую пушистую набивку. Она помнила это… Помнила, как болела острой тонкой болью щека, как стекала струйка крови по ней. Рагата осторожно коснулась места пореза, а после посмотрела на руку. На секунду показалось, что на «пальцах» были капельки той самой крови, однако иллюзия быстро прошла, и девушка с ужасом посмотрела на силуэт. Силуэт остался неизменным, лишь одно изменилось — острая насмешливая улыбка стала длинее и острее, а после секунды задержки в куколку полетели осколки от разбитой посуды, ложки и, конечно, ножи. Они больно ударялись об её тело, грозя оставить синяк или вовсе вгрызться в тело, оставаясь как заноза в нём. Рагата зажмурилась, пытаясь прикрыться руками, тихо, жалобно, почти неслышно прося остановиться, прекратить, но ничего не прекращалось. — Ну пожалуйста, хва- — наконец закричала Рагата, раскрыв глаза, и именно в этот момент увидела, как нож точно и ровно летел в сторону её пуговицы.

***

Рагата проснулась мокрая, вся в поту. Её голос на секунду сорвался на крик, прежде чем та начала жадно, как рыба, выброшенная на берег, громко пытаться хватать ртом воздух, как будто бы кислородное голодание ей было опасно. И та даже глупо, как и полагается тряпичной кукле, упала с кровати с тихим стуком, больно ударяясь коленями о жёсткий деревянный пол. Голова болела ужасно, виски отдавали тупой ноющей болью, грозясь сжать голову так, что можно было подумать, будто те обещали, что плюшевые мозги девушки выйдут наружу, как зубная паста. Пуговица всё ещё ужасно болела, Рагате казалось, что она до сих пор чувствует эту фантомную боль. Она не знала, но откуда-то помнила это: нож вошёл в глазное яблоко, застревая не сильно, но достаточно для того, чтобы, если не опускать голову он не выйдет, он стоял почти ровно. Сам глаз лопнул, как шарик, наполненный водой, влага легко вытекала, смешиваясь с кровью, быстро стекая по щеке. Мягкие тёплые руки прижимались к ране, хотя кровь с влагой всё равно сочились даже через плотно сжатые пальцы. Это давало ложную надежду, что всё будет… А что будет? Хорошо? Глаз не будет так сильно повреждён? Или хотя бы не вытечет, оставшись на месте. — Рагата, всё в порядке? — Вдруг послышался сначала обеспокоенный и такой родной голос Помни, а после с тихим скрипом дверь открылась, и на пороге стояла сама клоунесса. Невысокая, с до смешного большими глазами и округлым личиком, отчего та напоминала очаровательного щенка. Правда, Рагата была совсем не рада тому, что Помни видела её сейчас такой неидеальной, потной и дрожащей, как осиновый лист. Потому, мысленно выругавшись на Джекса за то, что тот как-то раз сломал её замочную скважину, и теперь дверь было не запереть, а Кейн вечно забывал ту починить, куколка натянула наиболее радостную улыбку, как будто бы ничего не случилось. — Помни! — Воскликнула Рагата донельзя наигранным весёлым и слегка предательски дрожащим голосом. — Нет-нет, что ты! Я в полном порядке, понимаешь, я эээ… кое-что искала, ну и… — С фантазией у Рагаты были дела плохи, придумать хорошую отмазку ей всегда давалось с трудом. Да и слегка нахмуренные тёмные брови, поджатые губы в тонкую линию и этот знакомый взгляд ясно давал понять, что Помни не поверила ни единому слову Рагаты. Рагата тяжело вздохнула, отводя взгляд в сторону. — Я в порядке, просто… — Начала было куколка, но её не грубо, а мягко перебила Помни, осторожно беря руки Рагаты в свои. — Рагата, — тихо произнесла Помни, её пальцы обхватили пальцы перчатки Рагаты, большой палец Помни осторожно поглаживал большой палец Рагаты. — Побудешь рядом? — Наконец-то с тихим вздохом произнесла Рагата, её щёки едва заметно порозовели. Помни на это лишь кивнула. Кровать прогнулась и скрипнула под весом двух девушек. Помни легла у края ближе к изголовью кровати, положив руку под голову, а вторую у талии Рагаты. Сама куколка легла чуть ниже, упираясь головой в районе худого живота Помни, пряча красное от стыда и смущения лицо. — Кошмары? — Тихо спросила Помни нисколько из любопытства, сколько из желания убедиться. — Да… Хах, хотела нормальности, а получила кошмар с… — Голос Рагаты дрогнул, она не смогла договорить, сильнее вжавшись и упираясь в чужое тело. Помни поняла её без слов, переместив руку из-под головы на голову девушки, осторожно гладя красную шевелюру. И пусть сон им был не нужен, они спали сладко или же просто делали вид, наслаждаясь компанией друг друга, кто знает?