Шаг назад

Заседание ООН тянулось уже четвёртый час. Россия сидел в своём кресле — втором справа от Китая, прямо напротив вечно жестикулирующего США — и давно уже не слушал. Голоса сплелись в единый монотонный гул, похожий на гудение трансформаторной будки. Генеральная ассамблея, очередные обвинения, очередные «мы обеспокоены», очередные санкции, которые никто не собирался соблюдать. Всё как всегда. Он механически кивал, когда камера проходила по рядам, и чувствовал, как где-то в затылке пульсирует тупая усталость. Не физическая даже — та, что накапливается годами. Десятилетиями. США что-то вещал про демократию, поправляя галстук цвета своего флага. Китай с каменным лицом строчил что-то в телефоне. Германия сидела с идеально прямой спиной, изредка обмениваясь ледяными взглядами с Францией. Россия опустил взгляд на свои руки. Белый, синий, красный. Цвета, которые он носил уже больше тридцати лет. За плечами — девяностые, голодные и дикие. Чечня. Грузия. Крым. Всё то, что превратило его из мальчика в того, кто сидит здесь сегодня. «Если бы ты видел меня сейчас, папа», — подумал он, не зная даже, к кому обращается мысленно. К тому, кто исчез в девяносто первом. Или к тому, кем он был сам — до того, как научился не доверять никому. Гул зала начал отдаляться. Сначала Россия подумал, что просто отключился от реальности — это случалось, когда он слишком долго сидел без движения. Но потом края зрения начали темнеть, словно кто-то закручивал диафрагму старого фотоаппарата. «Что за...» Он попытался схватиться за подлокотник, но пальцы не слушались. Тело стало ватным, невесомым. Зал качнулся, превратившись в пятно света, которое стремительно сжималось в точку. Последнее, что он услышал, прежде чем провалиться, был голос справа — резкий, испуганный, на грани паники: — Россия! Что случилось?! Это была Беларусь. Его сестра. А потом — тишина.

***

Потолок был знакомым. Россия лежал на боку, уткнувшись носом в жёсткую подушку, и тупо смотрел на побелку с мелкими трещинами. Такие трещины были только в одном месте, которое он помнил с детства — в отцовском доме. Там, где в каждой комнате пахло старыми обоями, махоркой и чужими голосами. Он резко сел. Комната. Узкая, с высоким потолком, старым деревянным шкафом в углу и кроватью с железной спинкой. На подоконнике — герань в горшке. На стене — портрет человека с усами, которого Россия знал слишком хорошо. Сердце ухнуло вниз. Он опустил взгляд на свои руки. Кожу больше не покрывал бело-сине-красный узор флага РФ. Вместо этого на тыльных сторонах ладоней, на запястьях, на сгибах локтей алели и синели другие цвета. Красный. Лазурный. Алый. Красное полотнище. Синяя полоса на древке. РСФСР. Он замер, медленно переводя взгляд на себя — на грудь под расстёгнутой гимнастёркой, на отвороты рукавов, на форменные брюки, которые он никогда в жизни не носил. — Этого не может быть, — прошептал он, и голос прозвучал слишком молодо. Слишком звонко. Стена напротив кровати. Календарь. Крупные цифры, отпечатанные типографской краской на тонком листе. Он вскочил, подлетел к нему, схватился за край дрожащими пальцами.

1 ИЮНЯ 1939 ГОДА.

Воздух кончился. Россия прислонился спиной к шкафу и съехал по нему вниз, потому что ноги просто отказались держать. «Сон. Это сон. Я ударился головой, когда падал в зале. Меня отвезли в лазарет. Я в бреду». Он закрыл глаза. Сжал веки так сильно, что перед ними поплыли искры. Открыл. Календарь никуда не делся. Герань пахла землёй и солнцем. Где-то внизу, этажом ниже, звякнула посуда, и тёплый, тягучий запах гречки поплыл по лестнице. Россия узнал бы этот запах из тысячи — его отец всегда заправлял кашу маслом так, что оно трещало на сковороде, прежде чем упасть в котёл. Он медленно поднялся. Ноги слушались плохо, но он заставил себя дойти до двери. Ручка — старая, чугунная, с круглой розеткой — привычно скрипнула, когда он нажал. Коридор. Длинный, полутемный, с половицами, которые помнили сапоги Гражданской. Справа — комната Украины. Слева — Казахстана. Дальше по коридору голосили чьи-то дети — то ли Молдавия с кем-то спорила, то ли Грузия закатывала очередную сцену. Внизу, с первого этажа, доносился запах гречки и приглушённый разговор. Россия — нет, теперь уже РСФСР — медленно пошёл к лестнице. Каждая ступенька скрипела под его ногами с той знакомой нотой, которую невозможно придумать. Это не мог быть сон. Сны так не пахнут, так не звучат, так не жгут рёбра изнутри тоской, которой ещё даже не случилось. Он спустился на первый этаж. Кухня была большой — на всю семью. Длинный стол, лавки, в углу громоздкий чугунный котёл, а у плиты, спиной ко входу, стоял Отец. СССР. Он был не таким, каким Россия запомнила его в детстве — усталым, серым, с потухшими глазами и газетой, из которой он так и не выпустил рук в последние годы. Этот СССР был... молодым. Широким в плечах, с жёсткой спиной, в простой серой рубахе с закатанными рукавами. Он помешивал что-то в кастрюле и тихо напевал — что-то старое, «Катюшу», кажется. За столом уже сидели несколько человек. Украина — высокая, с венком в русых волосах, пила чай вприкуску. Беларусь — его сестра, только гораздо моложе, с вышитым фартуком и косами до пояса — раскладывала ложки. Казахстан дремал, уткнувшись в сложенные руки. Кто-то ещё возился наверху. — О, проснулся, — лениво бросила Украина, не поднимая головы. — А то мы думали, ты до обеда проспишь. Беларусь подняла глаза и тепло улыбнулась: — Садись, брат. Отец блинов напёк. Россия стоял в проёме и не мог сделать шаг. Горло сдавило так, что он боялся открыть рот — оттуда вырвется не голос, а что-то мокрое и жалкое. Он смотрел на них. На живых. На ещё не знающих. 1939 год. Через три месяца — война с Финляндией. Через два года — двадцать второе июня. Брест. Смоленск. Блокада. Сталинград. Отец, который сейчас помешивает гречку, через два года будет стоять у микрофона и говорить дрожащим голосом: «Братья и сёстры». А через пятьдесят два года — исчезнет. Растворится в воздухе, оставив Россию одного разбираться с осколками. Он перевёл взгляд на календарь, висящий в кухне на стене. Тот же, что и в его комнате.

1 июня 1939.

У него есть время. Совсем немного. Но оно есть. — Ты чего застыл? — позвала Беларусь, нахмурившись. — Опять голова болит? Россия медленно выдохнул, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое и холодное — и в то же время обжигающе живое. «Это не сон», — понял он окончательно. И сделал первый шаг в кухню.

— Нет, сестра, — сказал он чужим, молодым голосом. — Я просто... соскучился.