Шаг назад

— Я буду учиться, — сказал Россия за общим столом, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Много. Не входите без стука. Украина хмыкнул, откинувшись на лавке: — С каких это пор ты вообще учишься? — С сегодняшних, — ответил Россия и поднялся. — Позовите только на ужин. Он не ждал ответа. Просто развернулся и пошёл наверх, чувствуя на спине удивлённые взгляды братьев и сестёр. Беларусь, кажется, хотела что-то сказать, но промолчала. В комнате было пусто. Соседи ушли гулять до вечера, оставив после себя беспорядок: мятая гитара на кровати, носки на полу, запах табака и летней травы. Россия сел за свой шаткий стол. Достал из-под матраса стопку чистой бумаги — ту самую, пожелтевшую по краям, которую нашёл утром. Разложил перед собой. Ручка скрипела, чернила ложились неровно, но он писал быстро, почти не задумываясь. «Что я знаю о Рейне (Германии) в 1939 году» — За спиной Австрия (аншлюс 1938). Чехословакия уже разорвана (Мюнхенское соглашение). Следующая цель — Польша. Не позже сентября. — У него пакт с нами. Это бумажка. Он разорвёт её в 1941. — Его генералы боятся войны на два фронта. Но он не слушает. Его слабости: — Не рассчитан на долгую войну. Ресурсов нет. — Не готов к зиме. 1941 год покажет. — Переоценивает свои танки. Наши Т-34 и КВ лучше, но их мало. — Если мы ударим первыми в 1941 — что изменится? Неизвестно. Может стать только хуже. Россия отложил ручку, потёр глаза. Горели. Он не спал нормально уже... сколько? В этом теле — всего день. А в прошлой жизни — он перестал считать бессонные ночи. Он взял новый лист. «Главные события 1939–1945, которые я должен помнить» 23 августа — Пакт Молотова-Риббентропа. Уже? Нет, ещё нет. Сейчас 1 июня. У меня есть почти три месяца, чтобы... что? Отговорить отца? Бесполезно. Он подпишет. Потому что боится войны на два фронта. 1 сентября — Начало Второй мировой. Польша падёт за месяц. 17 сентября — СССР входит в Польшу. "Освободительный поход". Мы забираем Западную Украину и Западную Беларусь. Наши братья плачут. Потом будут плакать снова. 30 ноября — Начало Зимней войны. Ад. 22 июня 1941 — Конец надежд. 5 декабря 1941 — Контрнаступление под Москвой. Первая крупная победа. Цена — миллионы. Сталинград. Курск. Багратион. Берлин. Каждая дата — кость. Он перечитал список. Голый. Страшный. Бесполезный без действий. — Мне нужен план действий, — сказал он вслух. — Не просто "что будет", а "что сделать". Он начал писать третий лист. «План "Переиграть войну" (черновик)» 1. Сделать так, чтобы Зимняя война не стала позором. Как? Поговорить с отцом. Но не прямо. Сначала — маленькие намёки. Спросить про экипировку. Про связь. Пусть сам придёт к мысли, что что-то не так. 2. Укрепить границы до 1941. Не просто "укрепить", а построить линии обороны в глубине. Вдоль Днепра. Вдоль Волги. Вдоль каждого чёртова рубежа. Чтобы если фронт рухнет — было, где зацепиться. 3. Не повторять ошибку 1941 года — не игнорировать разведку. Отец получит предупреждения. Сотни предупреждений. И проигнорирует их. Я должен сделать так, чтобы он не смог игнорировать. Он остановился. Внутри нарастало знакомое, тоскливое чувство — смесь вины и бессилия. В прошлой жизни он винил себя за девяностые. За то, что не удержал братьев. За то, что смотрел, как Беларусь плачет, а Украина уходит, и ничего не мог сделать — был слишком мал, слишком слаб, слишком напуган. Теперь он большой. Теперь он знает всё. Но страх остался. — Хватит, — сказал он себе. — Пиши дальше. Но ручка застыла. Потому что в голову пришла страшная мысль: а что, если отец прав? Что, если войну нельзя переиграть? Что, если любое изменение сделает только хуже? Он откинулся на спинку стула. Дерево жалобно скрипнуло. — Тогда я хотя бы попытаюсь, — прошептал он. — Я не буду сидеть и смотреть, как они умирают. Внизу хлопнула входная дверь. Гул голосов стал громче — вернулись те, кто гулял. А потом раздался новый голос. Низкий, тяжёлый, перекрывающий шум. Отец вернулся. Россия замер. Сердце ухнуло в пятки. Он слышал, как СССР проходит через прихожую, здоровается с детьми, спрашивает, всё ли в порядке, есть ли новости. Голос его был спокойным, даже усталым. Ничего не предвещало беды. — А где РСФСР? — вдруг спросил отец. — Учится, — ответил кто-то — кажется, Беларусь. — Сказал не беспокоить до ужина. Пауза. — Учится? — переспросил СССР. — С каких пор? — Мы тоже удивились, — хмыкнула Украина. Ещё одна пауза. Россия представил, как отец медленно поднимает голову и смотрит в сторону лестницы. Туда, где наверху — его комната. Где он сейчас сидит над исписанными листами, которые нельзя показывать никому. — Ладно, — сказал наконец СССР. — Пусть учится. Шаги ушли в сторону кабинета. Россия выдохнул. Сжал листы в дрожащих руках, быстро сложил их и сунул под матрас — туда же, куда утром спрятал первый список. Рядом с кроватью, на тумбочке, лежала стопка учебников — настоящих, для школы, по истории и географии. Россия схватил верхний, раскрыл на первой попавшейся странице, положил перед собой. На всякий случай. Если отец поднимется. Если зайдёт без стука. Если увидит... «Я учусь», — мысленно повторил он. — «Я просто учусь». Час до ужина тянулся бесконечно. Россия сидел над учебником, но не видел ни строчки. Он слушал. Голоса внизу. Скрип половиц. Иногда — тихий разговор отца с кем-то из старших. О чём — не разобрать. Когда наконец позвали к столу, он спустился. Быстро. Делая вид, что голоден. За ужином он почти не разговаривал. Кивал, когда к нему обращались, ел механически, не чувствуя вкуса. Беларусь несколько раз обеспокоенно на него посмотрела, но промолчала. СССР сидел во главе стола, ел не спеша, изредка бросая взгляды на детей. Один раз — на Россию. Долгий, внимательный взгляд, от которого по спине побежали мурашки. — Устал? — спросил отец. — Да, — ответил Россия. — Много нового. СССР кивнул. Ничего не сказал. Через десять минут Россия отодвинул тарелку — наполовину полную — и поднялся. — Можно я пойду? Спать хочется. — Иди, — разрешил отец. Россия быстро вышел из-за стола, не глядя на братьев и сестёр. Поднялся в комнату, закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле. «Всё нормально, — сказал он себе. — Он ничего не знает. Ты ничего не делал. Ты просто... учился». Но в голове уже созревало другое. Он не может вечно прятаться в комнате. Не может вечно писать планы и бояться собственного отца. Нужно действовать. Вопрос — как? И когда? Он лежал в темноте, притворяясь спящим. Дыхание ровное, глаза закрыты, но все мышцы напряжены, как струна. Дверь скрипнула ещё раз. Кто-то стоял на пороге. Россия чувствовал это кожей — тяжесть чужого взгляда, сосредоточенного, изучающего. «Не дыши. Не открывай глаза. Ты спишь». Пауза длилась вечность. Потом шаги — почти бесшумные, но он уловил — удалились. Скрипнула половица в конце коридора. Щёлкнул замок. Кабинет отца. Россия выдохнул и только сейчас понял, что всё это время задерживал дыхание. Он сел на кровати. Соседи спали — Туркмения что-то бормотал во сне, Узбекистан укрылся с головой, Таджикистан тихо посапывал. В комнате пахло летней ночью и старыми обоями. «Он знает, — пронеслось в голове. — Он что-то понял». Но почему тогда не зашёл? Не спросил? Не устроил допрос с пристрастием, как делал с другими? Россия откинулся на подушку, глядя в потолок. Ответа не было. POV СССР. Кабинет. То же время. Свет лампы под зелёным абажуром вырывал из темноты только стол. Комната за его пределами утопала в тенях, и это устраивало СССР. Он не любил свет. Слишком многое в его жизни происходило в полумраке. Он сидел в своём кресле, откинувшись на спинку, и смотрел на развёрнутую перед ним кожаную тетрадь. Ту самую. Он открыл её, когда вернулся с собрания. Не потому, что подозревал — просто привычка. Каждый вечер он просматривал последние записи, проверял, не пропустил ли чего, не пришла ли в голову новая мысль. Война не ждала. Враг не спал. И сразу понял. Тетрадь дышала иначе. Кто-то перелистывал её. Небрежно, торопливо. Остался запах — чужой, молодой, с нотками пота и летней травы. Запах, который СССР узнал бы среди тысячи. РСФСР. Старший сын. Наследник. Кровь от крови. СССР медленно перелистнул страницы. Ничего не пропало. Ни одного листа не вырвано. Чужих пометок — тоже. Только слабый отпечаток пальца на полях возле плана Финляндии. «Смотрел именно это, — подумал СССР. — Не карты Европы. Не записи о Германии. Финляндию». Он захлопнул тетрадь и убрал в ящик стола. Рядом с наганом. Рука замерла на холодном металле. РСФСР был в его кабинете. Без спроса. В то время, когда отца не было дома. Что он искал? Что хотел найти? И главное — зачем? СССР закрыл ящик и откинулся в кресле. В голове проносились варианты. Первый: глупое детское любопытство. «Посмотрю, что папа пишет». Но РСФСР давно вышел из того возраста, когда лезут в отцовские вещи от скуки. Второй: шпионаж. Кто-то подослал его. Англия? Германия? Но абсурд — РСФСР не предаст. Это СССР знал так же твёрдо, как то, что Волга впадает в Каспий. Третий: ...страх. Или забота. Или что-то ещё, чего СССР не мог назвать, но чувствовал нутром. Он вспомнил, как сын сидел за завтраком. Бледный, молчаливый, с глазами, которые видели слишком много. Слишком далеко. — Ты изменился, — прошептал СССР в пустоту кабинета. — За один день. Это невозможно. Но это факт. Он встал, подошёл к карте Финляндии. Провёл пальцем по линии Маннергейма. Красной нитью — та самая граница, которую он хотел отодвинуть. Ради Ленинграда. Ради безопасности. «Он смотрел на этот план. Что он думал? Что он увидел?» СССР нахмурился. Он мог бы ворваться в комнату сына. Мог бы прижать его к стенке, вытрясти правду. Мог бы... много чего. Но он не сделал этого. Потому что, возможно, впервые за много лет он не знал ответа. И это пугало его больше, чем любой враг. «Я подожду, — решил он. — Посмотрю. Что ты задумал, сын? Кто ты теперь?» Он вышел из кабинета, тихо прошёл по коридору. Остановился у двери, за которой спали четверо — Туркмения, Узбекистан, Таджикистан... и РСФСР. Приоткрыл дверь. В щёлку было видно: сын лежит с закрытыми глазами, но дышит слишком часто для спящего. Не спит. СССР постоял минуту. Другую. Потом закрыл дверь и ушёл к себе.

Утро следующего дня

Россия проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. — Вставай, — голос Беларуси был настойчивым. — Отец всех за стол зовёт. Что-то будет говорить. Он сел, протирая глаза. Ночью он почти не спал — всё думал. О плане. О том, как подойти к отцу. О том, что делать дальше. — Иду, — сказал он хрипло. Спустившись вниз, он увидел отца, стоящего во главе стола. Тот выглядел как обычно — спокойным, собранным, непроницаемым. Но когда их взгляды встретились, Россия заметил кое-что, чего раньше не видел. СССР не отвёл глаза. Он смотрел на сына долго, пристально, изучающе. Без злобы. Без подозрения. С чем-то, похожим на... ожидание. — Садись, — сказал отец. — Завтракаем. И ничего больше не добавил. Россия сел на своё место. Взял ложку. По спине бежали мурашки. «Он знает, — подумал он снова. — Но почему молчит?» Ответа не было. Игра началась.