Не по теме

— Ты издеваешься. Цукишима Кей даже не поднял головы. Его длинные пальцы уверенно держали карандаш, выводя на бумаге какую-то сложную формулу, в которой Т/И не понимала ровным счётом ничего. — Я решаю, — сухо отозвался он. — Советую заняться тем же. — Я пытаюсь! — она с досадой ткнула пальцем в свой листок, испещрённый кривоватыми расчётами и жирными зачёркиваниями. — Но эта контрольная меня убьёт. Серьёзно. Математика — это просто набор цифр, который притворяется наукой. В ней нет души. Цукишима наконец поднял взгляд. Очки чуть съехали на нос, и он поправил их привычным жестом — средним пальцем, не отрывая от неё глаз. — Ты говоришь о математике так, будто она тебя бросила. — Потому что так и есть! Он хмыкнул — тот самый фирменный короткий смешок, в котором было больше иронии, чем веселья. Но уголок губ всё же дрогнул. Т/И научилась замечать эти крошечные трещины в его броне. За три месяца отношений она вообще многое о нём узнала. Например, что за колкостями он прячет неловкость. Что его сарказм — это способ держать дистанцию, когда он не знает, как правильно. И что, несмотря на весь этот холодный фасад, он ни разу не отказал ей в помощи. Даже сейчас — сидит, решает её вариант, пока она драматизирует над своим листком. — Ладно, — он отложил карандаш и развернул тетрадь к ней. — Смотри сюда. Вот это — производная. Ты путаешь её с интегралом. Это разные вещи. Т/И наклонилась ближе. От него пахло чем-то свежим — стиральным порошком и, кажется, мятой. Она вдохнула этот запах и на секунду забыла, что он вообще-то объяснял. — ...и если ты возьмёшь вот это, то получится полная ерунда. Ты меня слушаешь? — Угу. — Врёшь. — Угу. Он вздохнул — долгий, страдальческий вздох человека, чьё терпение подвергается нечеловеческим испытаниям. Но когда Т/И подняла глаза, в его взгляде не было раздражения. Только тёплое, едва уловимое «ты невыносима, но я всё равно здесь». — Ты безнадёжна, — сказал он. — Зато у меня есть ты. — Это сомнительное преимущество. Она пихнула его локтем в бок. Цукишима даже не пошевелился — за три месяца он привык к её внезапным атакам и научился держать оборону. — Ладно, давай ещё раз, — он снова склонился над тетрадью. — Только на этот раз постарайся включить голову. Хотя бы на пять минут. Как думаешь, справишься? — Язва. — Реалист. Она снова наклонилась к тетради, и их плечи соприкоснулись. Цукишима замер на долю секунды — она почувствовала это по тому, как напряглись мышцы под тканью его футболки. Но он ничего не сказал. Просто продолжил объяснять — чуть тише, чуть медленнее. Т/И пыталась сосредоточиться. Честно пыталась. Вот цифры, вот график, вот его голос — ровный, глубокий, успокаивающий. Но в какой-то момент она поняла, что уже минуту смотрит не в тетрадь, а на его руки. На длинные пальцы, на выступающие костяшки, на то, как он машинально постукивает карандашом по столу, когда думает. — Ты опять, — сказал он, не поднимая головы. — Что? — Не слушаешь. — Слушаю. — Тогда повтори, что я сейчас сказал. Она открыла рот. Закрыла. Цукишима посмотрел на неё поверх очков с видом «я же говорил». — Производная, — неуверенно начала она, — это... когда... функция... становится... — Беспомощно, — закончил он с ледяной усмешкой. — Как и твои попытки сдать эту контрольную. — Кей! — Что? Правда глаза режет? Он откинулся на спинку стула и снял очки. Без них его лицо казалось более открытым, более... настоящим. Т/И засмотрелась на то, как он трёт переносицу усталым жестом. — Ты устал? — спросила она тихо. — Немного. Тренировка была долгой. — Может, сделаем перерыв? Он посмотрел на неё — долго, внимательно. В комнате было тихо, только настольные часы тикали где-то на полке да дождь шелестел за окном. Они были вдвоём. Родители Цукишимы уехали на выходные к родственникам, Акитеру где-то мотался по своим делам. Пустой дом, поздний вечер и две недоделанные контрольные. — Перерыв, — повторил он задумчиво. — И что ты предлагаешь? — Не знаю. Чай? Или... Она не договорила. Цукишима вдруг протянул руку и заправил прядь её волос за ухо — медленно, почти невесомо. Жест был настолько неожиданным, что Т/И замерла. Он редко прикасался к ней вот так — без повода, без предлога. Обычно это она брала его за руку первой. Она прижималась к его плечу, когда они смотрели фильмы. Она целовала его в щёку при встрече. А он... он был Цукишимой. Сдержанным. Язвительным. Неуклюжим во всём, что касалось чувств. Но сейчас его пальцы задержались у её виска. Задержались дольше, чем нужно. — Ты не думаешь о контрольной, — сказал он. — Вообще не думаю. — Я заметил. Его рука опустилась ниже — кончики пальцев прошлись по её скуле, по линии челюсти, остановились у подбородка. Т/И чувствовала, как сердце начинает биться быстрее, и знала, что он это заметит. Он всегда всё замечал. — Кей, — выдохнула она. — М? — Ты меня поцелуешь или будешь дальше изображать статую? В его глазах мелькнуло что-то острое. Не раздражение. Не насмешка. Вызов. — Я думал, ты любишь драматизировать. Дай мне тоже немного драмы. — Ты невыносим. — Ты повторяешься. Она подалась вперёд и поцеловала его сама. Плевать на гордость, плевать на правила их маленькой игры «кто первый сдастся». Его губы были мягче, чем она ожидала — и теплее. Цукишима замер на секунду, а потом ответил. Его ладонь легла на её затылок, притягивая ближе, и поцелуй из осторожного стал глубже. Настойчивее. Они целовались и раньше — в школьных коридорах, в парке после тренировок, у её подъезда. Но никогда так. Никогда с таким медленным, обжигающим осознанием, что спешить некуда. Когда они разомкнули губы, оба тяжело дышали. Очки Цукишимы куда-то исчезли — кажется, она сама сняла их и отложила на стол. Без них он выглядел иначе — более уязвимым, более... взволнованным. — Это был перерыв? — спросила она севшим голосом. — По-моему, мы отклонились от темы, — ответил он — всё ещё Цукишима, даже сейчас. Но его пальцы, всё ещё лежащие на её затылке, чуть дрожали. — Сильно отклонились. — Катастрофически. Они посмотрели друг на друга. В комнате снова повисла тишина — но теперь она была другой. Густой. Заряженной. Т/И видела, как Цукишима сглатывает. Как поднимается и опускается его грудная клетка. Как он отводит взгляд — на секунду, словно собираясь с мыслями, — а потом снова смотрит на неё. — Мы можем остановиться, — сказал он ровным голосом, но она слишком хорошо его знала, чтобы не услышать за этим ровным тоном вопрос. — Если ты не... — Я хочу, — перебила она. — А ты? Он молчал. Долго. Так долго, что у неё внутри всё начало сжиматься от неуверенности. А потом он выдохнул — и это был не тот высокомерный вздох, которым он обычно сопровождал её ошибки в математике. Это был выдох человека, который наконец перестаёт держать оборону. — Я тоже, — сказал он. — Просто... я не знаю, как правильно. Т/И почувствовала, как от этих слов что-то внутри теплеет и разливается по груди. Он не знает. Цукишима Кей, который всегда всё знает, который решает самые сложные задачи не моргнув глазом, который никогда не показывает слабости, — не знает, «как правильно». — Мы разберёмся, — прошептала она. — Вместе. Как с математикой. Он фыркнул. — Сравнила. — Ну а что? Ты же у нас отличник. — А ты — троечница. Сомнительная команда. — Зато весёлая. Он покачал головой, но в его глазах больше не было напряжения. Только нежность — та самая, редкая, которую он показывал так скупо, что каждый раз это ощущалось как подарок. Цукишима поднялся со стула и протянул ей руку. Т/И вложила свою ладонь в его, и он мягко потянул её вверх. Они стояли посреди его комнаты, окружённые учебниками, тетрадями, графиками функций и запахом дождя из приоткрытого окна. Он поцеловал её первым — на этот раз сам. Медленно, осторожно, словно пробуя на вкус. Его руки легли ей на талию, и через тонкую ткань она чувствовала жар его ладоней. Т/И запустила пальцы в его светлые волосы — мягкие, чуть влажные после душа, — и он тихо выдохнул ей в губы. — У тебя дрожат руки, — заметила она. — Заткнись. — Это мило. — Я не милый. — Очень милый. Самый милый Цукишима на свете. — Я единственный Цукишима в твоём окружении, это ничего не значит. — Значит. Он снова её поцеловал — чтобы заставить замолчать. И у него получилось. Они двигались медленно — шаг за шагом, касание за касанием, — пока не оказались у его кровати. Он сел, увлекая её за собой, и она оказалась у него на коленях — лицом к лицу, грудь к груди. Его пальцы путались в ткани её футболки, её ладони скользили по его плечам. Всё было новым, незнакомым, но почему-то не страшным. Потому что это был Кей. Вредный, язвительный, колючий Кей, который заправлял ей волосы за ухо и решал её задачи по математике. Его губы скользнули ниже — по её подбородку, по шее, задержались у ключицы. Т/И прикрыла глаза, чувствуя, как каждая точка прикосновения отзывается где-то глубоко внутри. Его дыхание было тёплым и прерывистым — он уже не пытался это скрыть. — Можно? — спросил он хрипло, и его пальцы замерли у края её футболки. Не требовал. Спрашивал. Ждал. — Да, — выдохнула она. Он стянул футболку вверх — медленно, давая ей время передумать. Ткань зашуршала, прощаясь с плечами, с руками, и упала куда-то на пол, к брошенным учебникам. В комнате было совсем не холодно, но по обнажённой коже пробежала дрожь. Цукишима замер. Просто смотрел — и в его взгляде не было ничего пошлого или оценивающего. Только изумление. Только то самое «я не знаю, как правильно, но ты прекрасна», которое он никогда не сказал бы вслух. Она взяла его за руку. Положила его ладонь себе на талию — тёплую, чуть шершавую от постоянных тренировок. — Всё нормально, — сказала она. — Правда. Он кивнул — коротко, почти судорожно. Его пальцы осторожно прошлись по её рёбрам, поднялись выше, очертили линию ключиц. Исследовали. Запоминали. Она чувствовала, как его сердце колотится — теперь не только через касание, но и через их общую близость, через воздух, который стал густым и горячим. — Твоя очередь, — прошептала она и потянула край его футболки. Цукишима помог ей — стянул футболку через голову и отбросил в сторону. Теперь они сидели друг напротив друга — обнажённые до пояса, освещённые только настольной лампой и лунным светом из окна. Т/И видела его плечи, его грудь, его длинную шею, на которой билась жилка. Она протянула руку и коснулась этой жилки — кончиками пальцев, едва-едва. Он зажмурился. Сглотнул. — Щекотно, — сказал он. — Врёшь. — Проверять будешь? — Может быть. Она провела ладонью по его груди — к плечу, к ключице, обратно. Кожа к коже. Тепло к теплу. Он был худощавым, но крепким — результат бесконечных часов в зале. Под пальцами перекатывались мышцы, напрягались и расслаблялись в ответ на каждое прикосновение. Цукишима дышал глубоко и неровно, и она чувствовала это дыхание всей поверхностью ладони. Он вдруг перехватил её руку. Поднёс к губам. Поцеловал запястье — туда, где бился пульс, — и посмотрел на неё поверх её собственной ладони. — Ты специально затягиваешь, — сказал он, и в его голосе прорезалась та самая фирменная насмешка, но сейчас она звучала иначе — с хрипотцой, с напряжением. — Ждёшь, пока я начну умолять? — А ты умеешь? — Проверять будешь? — передразнил он. Она рассмеялась — и он тоже, и это сняло последнее напряжение. Они снова поцеловались, уже смелее, и Цукишима потянул её за собой — вниз, на смятые простыни. Она оказалась на спине, глядя на него снизу вверх, а он нависал над ней на вытянутых руках — всё ещё осторожно, всё ещё спрашивая разрешения каждым движением. — Ты очень красивый, — сказала она. — Заткнись. — Правда. Как математическая формула. — Это худший комплимент в моей жизни. — Зато точный. Он закатил глаза, но она видела, как его уши покраснели. Цукишима Кей краснел от комплиментов — это был её любимый факт о нём, который она никому не рассказывала. Он склонился ниже, и его губы начали прокладывать дорожку поцелуев — от виска к шее, от шеи к ключице, от ключицы ниже, к тому месту, где сердце билось чаще всего. Она запустила пальцы в его волосы, чувствуя, как они скользят — мягкие, непослушные. Он целовал её плечи, её грудь, её рёбра — медленно, изучающе, будто запоминал карту её тела. Каждое прикосновение отдавалось где-то глубоко внутри — тёплой волной, которая поднималась от кончиков пальцев до затылка. Она чувствовала, как напряжение внутри скручивается, требует выхода, но вместе с тем ей хотелось, чтобы этот момент длился вечно. Чтобы его губы никогда не останавливались. Остальная одежда исчезла — быстро, немного неловко, с тихим смехом и одним неудачным моментом, когда он запутался в её джинсах и пробормотал что-то про «конструкторскую ошибку человечества». Но вот они уже лежали рядом — кожа к коже, дыхание к дыханию. Цукишима повернулся к ней, провёл ладонью по её плечу, по изгибу талии, по бедру. Медленно. Почти благоговейно. — Ты как? — спросил он. — Хорошо. Очень хорошо. — Я тоже. Он помолчал, а потом добавил: — У меня всё ещё дрожат руки. — У меня тоже. — Тогда мы в одной лодке. Он потянулся к тумбочке — она услышала шуршание, щелчок упаковки. Потом он снова оказался рядом — ближе, чем когда-либо. Их тела соприкоснулись по всей длине. Он поцеловал её в лоб — нежно, неожиданно для самого себя. — Если что-то будет не так, — сказал он, — ты скажешь. — Скажу. — Обещаешь? — Обещаю. Он кивнул. И медленно, осторожно, с той самой сосредоточенностью, с которой решал самые сложные задачи, вошёл в неё. Т/И задохнулась. Не от боли — от ощущения. От того, насколько это было иначе, чем она представляла. Ближе. Глубже. Его имя сорвалось с губ самопроизвольно — тихое, сдавленное «Кей», — и он замер. — Нормально? — Да. Просто... не двигайся пока. Он замер. Полностью. Только его сердце колотилось где-то у её груди — быстро, сильно, словно хотело пробить грудную клетку и дотянуться до неё. Он уткнулся лбом в изгиб её шеи и дышал — горячо, прерывисто, с той же сосредоточенностью, с которой всегда делал всё. Даже это. Особенно это. Прошло несколько секунд. Может, минута. Она сама не знала. А потом ощущения изменились — напряжение ушло, сменилось чем-то другим. Тёплым. Тягучим. Она слегка пошевелилась, и он понял это как сигнал. Он начал двигаться — медленно, глубоко. Каждое движение было выверенным, осторожным, но вместе с тем полным той сдерживаемой силы, которую она чувствовала в нём всегда. Его руки держали её за талию — не сильно, но достаточно, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Его губы нашли её губы — не для поцелуя, просто чтобы быть рядом, дышать одним воздухом. — Ты в порядке? — прошептал он. — Да. А ты? — Я... — он запнулся. — Я не могу думать. Это... отвлекает. Она тихо рассмеялась — и смех перетёк в прерывистый вздох, когда он двинулся глубже. Она обхватила его плечи, притягивая ближе, чувствуя каждый изгиб его тела — такой знакомый и такой новый одновременно. Ритм ускорился. Дыхание сбилось у обоих. — Кей... — снова сорвалось с её губ — на этот раз громче, отчаяннее. Он поймал этот звук губами, заглушая поцелуем, и его движение стало чуть более резким, более уверенным. Она чувствовала, как напряжение внутри скручивается всё туже, подводит к какой-то невидимой черте. — Я рядом, — выдохнул он. — Я здесь. И она перешагнула эту черту — с его именем на губах, с его телом над ней, с его руками, которые вдруг стали единственной точкой опоры в этом мире. Он последовал за ней через несколько мгновений — с глухим, сдавленным стоном, уткнувшись лицом в её плечо. Тишина. Только дыхание. Громкое, рваное — на двоих. Только капли дождя, которые снова забарабанили по стеклу. Только тиканье часов, которое напоминало, что время всё ещё идёт. Они лежали, сплетённые в один узел — мокрые, обессиленные. Его голова покоилась у неё на груди, и она машинально перебирала его волосы. Её сердце всё ещё колотилось, но теперь — медленнее, спокойнее. Он молчал. Она тоже. Слова сейчас были не нужны. Прошла минута. Может, две. Может, целая вечность. — Ты живой? — спросила она наконец. — Не уверен, — его голос был глухим и каким-то потерянным. — Проверь пульс. Она положила ладонь ему на грудь — туда, где сердце всё ещё билось в неровном, но сильном ритме. — Живой. — Уже легче. Она улыбнулась. Он поднял голову и посмотрел на неё — без очков, с растрёпанными волосами, с раскрасневшимися щеками. Никакой брони. Никакого сарказма. Только Кей. Настоящий. — Это было... — начал он, но осёкся. — Я знаю, — сказала она. — Ты даже не знаешь, что я хотел сказать. — Не знаю. Но согласна. Он покачал головой и вдруг улыбнулся — не усмехнулся, а именно улыбнулся, открыто и как-то по-детски. — Ты невозможна. — Ты повторяешься. Они рассмеялись — тихо, обессиленно, уткнувшись друг в друга. А потом он нашарил на полу край одеяла и накрыл их обоих. Она прижалась к его боку, чувствуя, как его рука ложится ей на талию — теперь уже привычно, по-хозяйски. — Контрольная завтра, — напомнил он. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Так что выспись. Утром продолжим. — Ты хоть иногда можешь не быть занудой? — Нет, — ответил он просто. — Это часть моего обаяния. — У тебя нет обаяния. — Есть. Ты просто не признаёшь. Она закатила глаза и чмокнула его в плечо. Он фыркнул, но руку не убрал. За окном шёл дождь — тихий, умиротворяющий. Учебники сиротливо лежали на полу, залитые лунным светом. Контрольная подождёт. Всё подождёт.