Больше вселенной

После той кошмарной ссоры с Шейном Илья так и не смог заставить себя связаться с Галиной. Он представлял, как договаривается с ней о новой встрече, как признаётся, что всё полетело к чертям, едва только переступает порог её просторного кабинета; как требует, чтобы она его вылечила, и вспоминает о заболевании матери, и даже решает рассказать Шейну о сеансах у русского психотерапевта. Он представлял, как первым просит у Шейна прощения, как снова говорит ему «любовь моя», потому что чувства к Холландеру и уже тускнеющий в памяти мамин образ — единственные незыблемые аксиомы его жизни. Он представлял, как они с Шейном мирятся, а с души падает тяжёлый камень. Как узел удушающей тоски в груди ослабевает, хоть и не развязывается по щелчку пальцев — чудом. Илья держал в руках эту почти сбывшуюся реальность, как стеклянный шар. Январь только наступил, и внутри шара всё время валил снег, и в крошечном здании, которого Илья не узнавал, горели ярко-жёлтые огни, и припаркованная рядом машина весело подмигивала фарами. Вот почему на самом деле он до сих пор не позвонил ни Галине, ни Шейну: опасался начать при них бредить. Мир, который он хорошо знал, размывался, и не потому что в глазах стояли слёзы. По утрам Илья всё чаще не хотел никуда выползать из горы одеял — в идеале проспал бы под ними целый год. Ему бы снились грязно-зелёные стены, непередаваемая вонь и чужие обезображенные лица. В нечастой теперь переписке Шейн был сам не свой, словно ощущал всю глубину поглотившей Илью безысходности на расстоянии. Джейн С тобой всё в порядке? Ты должен сказать мне, если почувствуешь что-то не то.

Лили

а, так теперь ты психотерапевт

Джейн О, я просто тебя знаю, дорогой. Вот ещё один знак. Раньше Шейн никогда не использовал ласковых обращений. Языком его нежности оставались «блядь, Розанов», и «ты такой придурок», и просто «Илья» — самым серьёзным на свете шёпотом. И «я лу-блу те-бья», вмещающее в себя абсолютную искренность и кошмарнейший акцент. Раньше Шейн не мог просто взять и выдать то, что Илья сейчас гипнотизировал у себя на экране непонимающим взглядом: Джейн Мы провели порознь столько грёбаных лет. Иногда они кажутся тысячелетиями навязанной нам вражды. И мы с тобой никогда не могли любить открыто. Просто быть нами.

Лили

господи, что ты несёшь

Лили

это ты отказался быть нами

Джейн Прости. Мне нужно, чтобы ты простил меня за это. Мы можем всё переписать.

Лили

то есть ты готов выйти?

Джейн Да. Я выбираю тебя. Я хочу тебя увидеть и в шаге от того, чтобы осуществить это прямо сейчас. Теперь… многое стало яснее.

Лили

холландер, мы увидимся

Лили

скоро

Лили

после этой серии, когда я

вернусь в оттаву

Лили

и ТЫ прилетишь из вашингтона

Лили

какого хрена я напоминаю

тебе это??

Джейн Кто-то из нас должен быть ответственным.

Лили

какого хрена теперь это я???

Джейн Потому что и в самом конце это оказался именно ты.

Лили

Черновик: шейн, я не пони

Автобус чуть тряхнуло при торможении. «Кентавры» прибыли в аэропорт, на рейс «Роли — Тампа». Илья не дописал: поторопился заблокировать экран, когда Трой, смеясь, вдруг навис над ним — выскочил откуда-то как чёрт из табакерки и здорово так напугал. А ведь Холландер регулярно пилил его, что в переписке Джейн и Лили недопустимо использовать реальные имена, но с годами Илья всё чаще забивал на это, потому что иногда только слово «Шейн» могло в полной мере выразить всё, что он чувствовал. К тому же этот новый, странный, решительный, непостижимый Шейн Холландер вроде как не был против — хотел? — каминг-аута как можно скорее? Трой без умолку болтал, то и дело влюблённо поглядывая на Харриса. Илья так и не сумел от него отвязаться, чтобы снова написать Шейну. Посадка прошла очень быстро, как если бы кто-то поставил её на х2, как какой-нибудь фильм. Или этот невидимый кто-то мог управлять временем. Словно подобное было в порядке вещей, Илья всерьёз задумался о механизме, когда они оторвались от земли и в который раз поднялись в небо. Если бы время в самом деле можно было подчинить, то лишь отчасти: только остановить, а не повернуть вспять, не разорвать, не ускорить. Если бы всё это не было причудливой фантазией, то понадобился бы механизм — некий рычаг, и неважно, какой физической формы. Имей Илья такую власть над временем — попытался бы спасти свою мать, но, скорее всего, у него ничего бы не вышло. Есть то, что предопределено. Он не особо верил в Бога, но верил в судьбу: что ему суждено было однажды встретить Шейна Холландера. И теперь тот, как ангел, защищал Илью, сам того не понимая. Иногда только любовь и давала силы двигаться вперёд. Наверх. По льду. Механически. Хоть куда-нибудь. Окончательно потерявшись в себе, Илья так и не ответил на последнее сообщение. Теперь он полудремал, едва различая голоса Троя и Харриса через проход, и представлял, что сидит не один. За окном простиралось выстланное облаками небо, а по правую руку, прижавшись к его правому плечу, рядом с ним был Шейн: тёплый, родной, настоящий. Почему-то в этой смутной иллюзии Илья находился именно слева — это было важно, так же как и то, что всё небесное пространство на миг поглотил сгусток белого пламени. Слепящее зарево никак нельзя было увидеть из самолёта, и всё же Илья точно знал, что встал к огню лицом, как и Трой, как и Лука, и Буд — вся команда. А «Вояджеры», тоже в полном составе, толпились поодаль — взбудораженные и не в себе, но в безопасности. Шейн стоял там — по другую сторону, по-капитански впереди всех — и смотрел на Илью со слезами в глазах. Его длинные волосы подхватывал ветер, он держал в руках что-то… клюшку? Сжимал её так крепко, как сжимают оружие, и пристально, с очевидной тревогой, следил, как Илья хромает, как раненую ногу Ильи стягивает странно знакомый клочок ткани. Синий. Джерси Шейна было разорвано на плече, кто-то выдрал оттуда ту самую полосу, что помогала Илье не упасть. Это соединяло их — неощутимо, но прочно. Огонь полыхнул ещё раз, да так, что нижние облака загорелись. Илья сделал над собой усилие, чтобы очнуться от неуклонно растущего в сознании бреда, но не смог. Что-то удерживало его там, снаружи самолёта, на дрожащей — расколотой — поверхности вселенной. И вдруг он перестал ощущать под ногами опору. Слепо схватил кого-то — Уайатта? — за руку. Ему стало страшно, как никогда в жизни, и мёртвая мать снова появилась перед ним — с ничего не выражающим лицом, с безразлично искрящимся взглядом. И Шейн вдали плакал: откуда-то знал, что должно вот-вот случиться. И это существо, принявшее облик Ирины Розановой просто по прихоти, с милой улыбкой заговорило с «Кентаврами» только затем, чтобы отвергнуть их — чтобы навсегда отвергнуть Илью:

ВСЁ ПО ПЛАНУ. НЕ БОЙТЕСЬ. ПРОЩАЙТЕ.

И вдруг — наконец — самолёт начал падать. Илья начал падать. Опять. Второй раз — и, наверное, в этом повторившемся падении крылась величайшая ирония. Точно как и в том, что золотой крестик — неразрывная связь с матерью и с Богом — бесполезно болтался у него на шее и в эту секунду душил, но за последние пятнадцать лет давно стал частью его самого. Илья падал и слышал в криках людей, бившихся на небесах и на льду вместе с ним, а теперь — разбивающихся вместе с ним, животный ужас. Трой рыдал, как до смерти перепуганный ребёнок, вцепившись в ладонь Харриса до крови. Шуинар как заведённый твердил о языках пламени повсюду. Лука, белый как мел, осел вниз и подполз к ногам Ильи, потому что не знал, за что ему ещё держаться. Они, все до единого, не понимали, почему должны были попасть в катастрофу. Нет, думал Илья сквозь истерику, всё это было по плану — жестокому, бесчеловечному, затеянному и приведённому в действие просто из скуки. Когда творцу нечем заняться, тот непременно впадает в маразм, входит в противоречие с собственной логикой, пишет правила новой игры, уничтожая что-то важное. Они падали только потому, что «Монреаль» — нет. Потому что кто-то решил разделить их и заставить ненавидеть друг друга. Трой этого не заслужил, даже если когда-то и выбил Драпо пару зубов, Илья этого не заслужил, даже если соперничал с Холландером, сколько себя знал. Они падали — но горящий самолёт был только образом, Земля была только образом, все имена сокомандников были не больше чем… масками. Илья стремительно вспоминал другие, вытряхивал их из самых глубин своего разума, вывернутого наизнанку. Тот, кто однажды назовётся Фурфуром, и та, кто станет Шакс, трогательно вжимались друг в друга в соседних креслах, ещё не зная, что скоро забудут об этом. Тот, кого будут звать Эриком, из последних сил искал защиты у Ильи под крылом. Они падали сквозь все слои вселенной, существующие к этому времени. Звёзды и туманности, которые Илья когда-то сам же и «включал», теперь только мерцали им вслед. То далёкое прошлое больше не имело никакого значения, потому что он стал нелюбимым сыном и недобрым существом, потому что такие напыщенные идиоты, как Пайк, всегда будут смотреть на него свысока и с презрением. Потому что именно его, а не «Вояджеров», репутация всегда будет испорчена. Потому что Шейн будет держаться своих — не Ильи. Даже если во много раз лучше этой кучки токсичных фанатиков. «Кентавры» падали, и огонь прорывался внутрь, перекидывался на них, пожирал их. Земля промелькнула в иллюминаторе со скоростью света и скрылась из виду. Если люди и заметили вспыхнувший и провалившийся в никуда пламенный след, то уж наверняка посчитали тот божественным явлением, что было недалеко от истины. То место, куда вся команда летела, сгорая, должно было располагаться на самом дне, в самом низу всего. Теперь Илья знал это так же ясно, как и то, кем на самом деле был и какое имя носил все эти грёбаные годы. Или тысячелетия. Джейн — Шейн — его лучший друг, тот, кого он любил, — всё пытался ему подсказать, намекнуть, потому что вернул память… раньше. Илья не боялся разбиться физически — насмерть. Это было бы слишком скучно. Он кусал губы и душил в себе беспомощный крик: призрачные крылья за спиной неиллюзорно ломались и обугливались. Боль пронизывала каждую клетку его существа и души, оплетала сердце, чтобы навсегда в нём остаться. Такие, как он, никогда не станут счастливы, никогда не вернутся к своим «лайт»-версиям. Жестокость, депрессия, тёмные стороны, страхи, сомнения, мысли о том, каково было бы покончить с собой, — вот что он теперь такое. Он упал, он сломался, пусть раненая змея и выползла из горы пепла. И самая горькая насмешка судьбы — это Шейн, любящий лишь того, кем Илья кажется. То азартное, страстное, ещё живое создание, которого уже давно больше нет. Однажды ангел полюбил другого ангела. Тот, второй, пал и стал демоном, выстроил свою новую личность из обломков сгоревшей, о которой не выносил вспоминать вот уже много веков; только ангел всегда возвращался к ней. К этому другому ангелу, ещё не сброшенному с Небес прямиком в Ад. Ещё зажигающему звёзды, ещё заливисто смеющемуся, как наивный ребёнок, никогда не видевший несправедливости. Ещё не задавшему Богу единственный вопрос: для чего было создавать людей людьми, а потом наказывать за несовершенные — совершенно человеческие — поступки. Ангел всегда любил именно этого ангела — и даже в самом конце времён со светлым сожалением прошептал демону: «Ты был лучшим из нас». «Кем я, по-твоему, стал, ангел?» — почти спросил тогда демон язвительно, но сдержался. Когда вселенная умирала, это было самым что ни на есть незначительным пустяком. Или — как посмотреть — катастрофой. Когда вселенная умирала, потому что и человечество, и Земля, и другие планеты уже перестали существовать, этот демон взял ангела за руку и попросил Бога стереть их обоих. Вернуть всё к началу — без них. Он мог спасти людей и хотел это сделать. Он мог бы вечно жить вместе с ангелом и присматривать за целым миром, но, если хотите, смертельно устал носить в себе знание, что ангел любит его и не его одновременно. Что он, и только он, делает ангела по-настоящему счастливым, но его — только его — никогда не будет достаточно, чтобы далёкое небесное прошлое — которого он, блядь, почти не помнил после падения — больше никогда не всплыло между ними. А если это невозможно, если он никогда не вспомнит того себя, которого любил и до сих пор любит ангел… Куда легче не оставаться — пожертвовать собой ради людей, дельфинов, горилл, уток, ради всех, кто не выжил, убитый рукой одного сбрендившего архангела. Вот что он тогда чувствовал и вот что выбрал. И вот что теперь, уже задним умом, понимал: Илья Розанов всё чаще думал о том, чтобы навсегда исчезнуть, потому что это тоже было предопределено. Потому что это было последним желанием демона. Кроули. Вот его имя — которое никогда не должно было вернуться в этой новой вселенной. Как память. Как… всё это. Как его ангел. Но всё это было. Опять. Потому что кому-то опять стало катастрофически скучно. Самолёт вдруг перестал падать, как протрезвевшая на опасном вираже птица, и успешно совершил экстренную посадку. «Кентавры» кричали и обнимали друг друга, взволнованно переговаривались — бурлили, точь-в-точь переполненный человеческий муравейник, которым и была эта металлическая коробка. Скрывающийся под чужой личиной демон Кроули наблюдал за всеобщим ликованием с кривоватой улыбкой. — Роз… — Трой Баррет снова чего-то хотел. — Отъебись, — бросил Кроули сквозь зубы, подражая манере общения того человека, внутри которого сейчас находился. А впрочем, и демоны горячо это приветствовали. Только Азирафель, истинный ценитель классической литературы и высокого слога, терпеть не мог сквернословия, и, честно говоря, Кроули уже давно привык соответствовать непростым ангельским стандартам… Но сейчас он хотел одного: чтобы всей этой заварушки со, чтоб его, перерождением — не было. Чтобы на Земле снова остались только Холландер и Розанов. Люди, а не сверхъестественные существа. И чтобы Всевышняя, где бы ни была, прекратила играть им и ангелом, как любимыми марионетками, и возвращать их в те миры, в которые ей вздумается, и возвращать им память, смотреть за ними под микроскопом, до упаду смеяться над ними, как Она прямо сейчас это делает. Он хотел, чтобы Азирафель, притворяющийся Шейном Холландером, не искал его, не упрекал его этим своим: «Ты бы выбрал меня вместо них?», намекая, что Кроули выбрал человечество — и опять сказал что-то не то, поступил как-то по-демонически неправильно! Кроули хотел, чтобы после миллионов лет бытия «лучшим ангелом» и ещё шести тысяч лет — мерзким демоном его наконец оставили в покое. Все. Бог, ангел, люди. Чудеса не работали, он не мог испариться со взлётно-посадочной полосы куда-нибудь на безлюдную гору, чтобы веками наблюдать за маленькой птичкой, которая непременно станет точить твёрдый гранит своим клювом; поэтому поспешил выбраться из самолёта на воздух, игнорируя мигающие огни аварийных машин и всех, кто его окликал. Грёбаный телефон обзавёлся длинной трещиной и разрывался от бесконечного потока сообщений и звонков отовсюду. Шейн-Джейн ему тоже звонил, разумеется. И не отвертишься. Он нехотя открыл этот чат с Джейн. Даже не стал вчитываться: его крайне мало интересовало, какие ещё двусмысленности изобретал ангел в переписке с бывшим демоном в человеческой шкуре, пытаясь вернуть тому память. «Мы можем всё переписать». Очень тонко. Он фыркнул и, кое-как слившись с толпой, всё же вышел на связь:

Лили

Я вернулся. Мне адски насрать

на хоккей. Тащи сюда свою

канадскую пернатую задницу,

ангел, мы поговорим.

Чопорный, истинно азирафелевский ответ, несомненно, настиг его в ту же секунду: Джейн Мне ужасно не нравится, когда ты так выражаешься, Кроули. Но я закрою на это глаза, потому что слишком счастлив опять тебя слышать. Губы против воли растянулись в широкой улыбке — такой, что щекам стало больно. Забудьте, что там Кроули твердил себе о нежелании снова встретиться с ангелом: он же всё-таки демон. Все демоны лгут. Однако он боялся последствий этого разговора. Он чувствовал себя ничуть не менее раздавленным, чем тогда, перед Богом. Он всё ещё… не видел выхода. И, кроме того, ему не очень хотелось смотреть на ангела в чужом теле, с чужим лицом и голосом — даже если однажды, перед недо-Концом света, он уже это делал, когда Азирафель… проник в женщину. Кроули ничего ему не ответил. Забрался в командный автобус, моля Бо… Сат… кого-нибудь, чтобы в ближайшее время ему, демону в отставке, не пришлось позорно, как последнему идиоту, носиться по льду с палкой; закрыл глаза и включил в наушниках старого доброго Фредди. Жаль, что в этой вселенной они двое никогда не встречались, но, слава кому-нибудь, Queen здесь по-прежнему существовала. Пусть на этот раз и без небольшого демонического вмешательства. Как и весь этот новый мир, который был полон жизни во всех её проявлениях — и должен был принадлежать только людям.

♬ Is this the world we created? ♬

♬ What did we do it for? ♬

♬ Is this the world we invaded ♬

♬ Against the law? ♬

♬ So it seems in the end ♬

♬ Is this what we're all living for today? ♬

♬ The world that we created… ♬