Сектор Индиго

      Зеркало в ванной было в таком же неадеквате, как и жизнь Чонгука: оно запотело наглухо.       Чонгук раздраженно смахнул влагу ладонью, оставив на стекле разводы, которые выглядели как траектория его падения на дно социальной иерархии. Из мутного отражения на него пялился не дипломированный специалист, а черновик тату-мастера, на котором тот упражнялся в стиле «дорого, больно, хрен выведешь».       Чонгук медленно повернул правую руку, критически инспектируя свой «рукав». Пионы, какие-то костлявые пальцы, вылезающие из локтя, чешуя змеи, нагло ныряющая за ворот футболки… Когда он все это бил, он чувствовал себя рок-звездой и бунтарем. Сейчас, в свете тусклой лампочки, он чувствовал себя просто идиотом, который решил, что в министерстве обороны Южной Кореи очень не хватает парня с тигром на предплечье. — Идиот, — нежно сказал Чонгук, тыча пальцем в тигриный нос. Тигр предсказуемо промолчал, выражая молчаливое согласие.       Мечты о спецназе и черном тактическом обвесе разбились о медкомиссию с грацией унитазного бачка. Старик-врач, чьи очки были старше, чем сама идея корейской государственности, даже не посмотрел на его бицепс, который Чонгук старательно напрягал до судорог. Дед просто ткнул ручкой в набитую змею на ключице и хмыкнул так, будто Чонгук только что признался в любви к Пхеньяну. — С такой хохломой, сынок, в разведку тебя не возьмут. Ты же в кустах будешь светиться, как вывеска казино в Макао. Свободен. Обычные войска ждут твой творческий зуд. Будешь самым татуированным специалистом по чистке картошки в истории дивизии.       Чонгук сжал кулаки. Вместо секретных миссий его ждал увлекательный квест «покрась траву в зеленый» и бесконечный наряд по столовой. — Гук-и, ты там в раковине решил утопиться? — голос Тэхена из комнаты прозвучал с той самой ехидной интонацией, которая обычно предвещала какую-нибудь гадость.       Чонгук натянул футболку, скрывая свое «неуставное художество», и вышел.       В их съемной квартире царил типичный апокалипсис перед выселением: картонные коробки, запах заветренной пепперони и батарея пустых банок из-под пива. Их последний торжественный ужин в статусе свободных людей больше напоминал поминки по здравому смыслу.       Тэхен сидел на диване, обхватив колени. Его вчерашние элитные кудри превратились в колючий «ежик», из-за чего голова Тэ стала похожа на очень расстроенный, но все еще фотогеничный киви. — Ну и как ощущения? — Тэхен вскинул на него свои огромные глаза. — Твой внутренний Рэмбо уже начал шить себе камуфляжные трусы или еще в депрессии? — Нормально, — буркнул Чонгук, падая на диван в десяти сантиметрах от него.       Эти десять сантиметров ощущались как демилитаризованная зона — вроде и рядом, а если пересечешь, то точно взорвешься. — Прикидываю, не набить ли мне на лбу «свободная касса». Старик на комиссии сказал, что в спецназе я буду «бесить врага своим видом». Так что, считай, секретное оружие уже готово.       Тэхен не рассмеялся. Он подался вперед, и до Чонгука долетел странный запах. Не привычный парфюм Тэ, а что-то едкое, бьющее в нос, будто парня только что хорошенько долбануло током в трансформаторной будке.       «Наверное, проводка коротит, надо будет хозяйке сказать… а, плевать, завтра это будут проблемы министерства обороны», — здраво рассудил Чонгук. — Тебе там будет весело, — тихо сказал Тэхен, и в его голосе промелькнуло что-то, от чего у Гука потяжелело в животе. — Ты ведь у нас яркая личность, Чонгукки. Прямо мишень. Ходячий раздражитель.       Чонгук почувствовал, как сердце сделало кульбит.       «Мишень? Тэ, если бы ты знал, что я хочу быть твоей мишенью только в пределах твоей спальни».       Пять лет он таскал в себе эту любовь, как контрабандный товар. Признаться сейчас — значило либо сорвать джекпот, либо окончательно превратить их последнее пиво в поминальное пойло. — Справимся, хен, — Чонгук выдавил самую бодрую улыбку из своего арсенала. — Буду писать тебе письма в стиле исторических дорам. «Милостивый государь Ким Тэхен, сегодня сержант орал на меня так громко, что у тигра на руке случился нервный тик…»       Тэхен вдруг резко сократил дистанцию и сгреб Чонгука в охапку. Он вцепился в него так, будто пытался прорасти сквозь ткань футболки прямо в ребра.       Чонгук уткнулся носом в его плечо, чувствуя, как сердце Тэхена бьется — медленно, мощно и как-то… гулко. Вибрация шла по костям, будто рядом работал промышленный генератор. — Послушай, — прошептал Тэхен прямо в ухо, и от его низкого голоса у Чонгука мурашки пошли строем. — Что бы ни случилось завтра… куда бы тебя ни засунули… Помни: я всегда на твоей стороне. Даже если ты меня не увидишь — я буду у тебя за спиной. Понял?       Чонгук отстранился, пытаясь разглядеть его лицо в полумраке. Зрачки Тэхена расширились, а в глубине на долю секунды будто мелькнула золотистая искра. — Конечно, хен. Ты же от меня так просто не отделаешься, — Чонгук попытался пошутить, хотя голос предательски дал петуха. — Мы же бро по жизни. Одна коробка рамена на двоих, все дела. — Да, — Тэхен выдавил кривую, почти болезненную усмешку. — Бро. Хуже не придумаешь.       В ту ночь они так и не уснули. Допивали выдохшееся пиво, несли всякую чушь про будущее, старательно обходя тему того, что завтра их обоих упакуют в хаки.       Чонгук пялился на профиль Тэхена, пытаясь заархивировать в памяти каждую ресничку, родинку, пору, пока их не разлучил военкомат.       За окном реально собрались тучи. Запах озона стал таким плотным, что его, казалось, можно было резать ножом. Гроза обещала быть долгой, злой и очень не вовремя.

***

      Учебка встретила Чонгука не пафосным замедленным кадром из боевиков, а мощным, сбивающим с ног амбре, в котором в равных долях смешались вонь потных портянок, дешевого гуталина и коллективного отчаяния полутора сотен новобранцев. В первые же сутки выяснилось, что главная суперсила солдата Южной Кореи — это вовсе не умение белке в глаз из винтовки попадать, а способность заправлять одеяло с такой прецизионной точностью, чтобы об его край можно было порезаться, и поглощать рис со скоростью промышленного шредера.       Шли три недели марш-бросков, перемежаемых увлекательными монологами сержанта Пака, чьи голосовые связки, судя по громкости, были сделаны из вольфрамовой нити и закалены в недрах преисподней. — Рядовой Чон Чонгук! Твоя татуированная задница двигается по плацу медленнее, чем очередь в пенсионный фонд в день выдачи пособий! — надрывался Пак, зависая над ухом Гука так близко, что тот мог пересчитать поры на его багровом лице. — Если я еще раз увижу, что ты дышишь без моего письменного разрешения, будешь драить плац зубной щеткой, пока у нее вся щетина не выпадет, а ты не начнешь молиться богу чистоты!       Чонгук молчал, старательно сверля взглядом горизонт и мечтая превратиться в предмет мебели. Его татуировки под форменной курткой чесались от едкого пота так нещадно, будто змея и тигр сами хотели дезертировать из этого дурдома, оставив Чонгука наедине с его судьбой. Физически он вывозил — спасибо годам в боксерском зале, — но внутри было пусто и гулко, как в холодильнике студента за день до стипендии. Он скучал по Тэхену так сильно, что это переходило в стадию физической патологии где-то под ребрами, будто кто-то засунул туда ржавый ершик и периодически его проворачивал.       Каждый вечер, когда в казарме наконец объявляли отбой и благословенную тишину нарушал лишь многоголосый храп сотен уставших тел, напоминающий рев неисправного парка дизельных генераторов, Чонгук доставал свой помятый, пропахший казармой блокнот. Он писал Тэхену. Писал жадно, мелко, заполняя строчки словами, которые в трезвом уме и при дневном свете никогда бы не рискнул озвучить даже самому себе под дулом пистолета.       «Хен, здесь все настолько серое, что я скоро начну забывать, как выглядят другие цвета. Небо — серое, стены — бетонные, каша в столовой — цвета безысходности, даже лица сослуживцев со временем превращаются в одну сплошную невыразительную массу. Я иногда смотрю на свои руки и ловлю приступы паники: вдруг мои татуировки испугаются этой безнадеги, выцветут и станут такими же бесцветными, как устав караульной службы? Надеюсь, у тебя все не так уныло. Ты ведь наверняка сейчас в штабе, перебираешь бумажки или сидишь на связи? Ты всегда был слишком умным, чтобы копать траншеи от забора и до обеда. А еще… здесь постоянно пахнет пылью и раскаленным гудроном, но мне везде мерещится запах озона. Тот самый, из нашей последней ночи, когда ты меня обнял. Наверное, у меня просто окончательно потекла крыша. Скучаю по тебе так, Тэ, что иногда кажется — в груди вместо сердца дыра размером с кулак, и в нее постоянно залетает ледяной сквозняк».       Он аккуратно запечатывал конверты, клеил марки с какой-то детской, почти идиотской надеждой и опускал их в почтовый ящик части.       Чонгук и представить не мог, что его искренние излияния проходят через три круга ада местной военной цензуры. Скучающие люди с рыбьими глазами в штабе КВР (Командования военной разведки) старательно искали шифровки в его нытье про «дыру в груди», а затем, не найдя ничего полезного, со спокойной совестью скармливали эти письма шредеру.       В секретных базах управления Ким Тэхен числился вовсе не как «лучший друг», а как объект с особым кодом доступа, которому личная почта от рядовых пехотинцев не полагалась по определению.

***

      Двадцать четвертый день службы начался строго по расписанию — с желания сдохнуть прямо под одеялом, но закончился в стиле дешевого психоделического триллера, в который забыли завезти логику.       Около двух часов ночи Чонгука выдрали из сна так бесцеремонно, будто он был не рядовым, а как минимум лидером международного наркокартеля. Тяжелая ладонь в кожаной перчатке намертво зажала ему рот, а вторая рука встряхнула за плечо с такой силой, что зубы клацнули друг о друга, едва не раскрошившись. — Рядовой Чон, подъем. Без звуков. У тебя есть две минуты, чтобы одеться и собрать полную выкладку. Если не успеешь — поедешь в трусах, нам плевать, — голос был тихим, холодным и абсолютно лишенным эмоций.       Чонгук подорвался, сердце колотилось где-то в районе миндалин, мешая глотать. Перед ним стоял не привычно орущий сержант Пак, к чьим истерикам он уже адаптировался, а двое незнакомцев в угольно-черной тактической форме без единого патча, шеврона или хотя бы намека на имя. Их лица были непроницаемыми, как надгробные плиты в тумане, а взгляды светились тем самым профессиональным холодом, от которого хочется немедленно признаться во всех грехах, включая кражу яблок в детском саду и прогулы лекций по философии. — Что происходит? Учения? Проверка боеготовности? — прохрипел Чонгук, лихорадочно сражаясь с непослушными шнурками берцев. Пальцы дрожали, и он никак не мог попасть в петлю. — Разговоры запрещены. Просто двигайся, — отрезал один из «людей в черном», даже не удостоив его взглядом.       Его вывели через черный ход казармы, минуя спящих товарищей, которые даже не шелохнулись.       Во дворе, залитом призрачным, почти мертвенным лунным светом, стоял монструозный черный седан с наглухо забитыми тонировкой стеклами. На машине не было номеров — только безупречно гладкий матовый металл, который, казалось, не отражал свет редких фонарей, а буквально пожирал его всей своей поверхностью.       Чонгука накрыло первобытным ужасом. Мысли неслись вскачь, сталкиваясь и разбиваясь вдребезги:       «Неужели тату? Кто-то донес, что я их скрывал? Или письма? Я написал что-то секретное про кашу в столовой? Меня сейчас везут расстреливать в ближайший лесок за любовь к хену?».       Его буквально впрессовали на заднее сиденье. Дверь захлопнулась с тяжелым, герметичным «чпоком», мгновенно отрезав все звуки внешнего мира. В салоне пахло кожей, каким-то пугающе дорогим мужским парфюмом и — черт бы его побрал — все тем же едким, бьющим в нос озоном, который Чонгук уже начал считать своим персональным проклятием. — Куда мы едем? Я имею право знать, какого хрена происходит… — начал было Чонгук, пытаясь собрать остатки достоинства, хотя его голос предательски дал петуха на последнем слоге.       Сидящий впереди мужчина — массивный, со шрамом, рассекающим бровь на две неровные части — даже не пошевелился. Он просто молча, не глядя, протянул назад тонкий планшет в бронированном чехле. — Чон Чонгук. 23 года. Мастер спорта по боксу, незаконченное высшее, реакция как у мангуста под тройным эспрессо, болевой порог зашкаливает. И… — он сделал паузу, от которой воздух в машине стал густым, как смола, — двадцать процентов тела покрыто татуировками. Прекрасная работа, кстати. Яркая. Очень контрастная.       Чонгук сглотнул ком величиной с хорошее яблоко. — Это не преступление. В уставе не сказано, что татуировки — повод для ночных похищений… — Для обычной пехоты твои рисунки — это дефект. Для нас — это идеальный маркер, за который цепляется взгляд объекта, — мужчина наконец повернул голову, и Чонгуку показалось, что на него смотрит не офицер, а сам дьявол в чине полковника. — Сейчас ты прикладываешь палец к сканеру и подписываешь NDA третьего уровня. Если ты после этого откроешь рот и вякнешь хоть слово о том, что увидишь, кому угодно, включая родную маму под присягой, твоя жизнь закончится в ту же секунду. Юридически тебя сотрут из реальности. Ты перестанешь существовать в базах данных, в памяти соцсетей, в налоговых отчетах и в списках живых. Ферштейн? — Что это за хрень? — Чонгук взял стилус пальцами, которые жили своей, отдельной от него жизнью, выбивая дробь по экрану. — Согласие на перевод в спецподразделение специального назначения «Гнездо». Ты ведь так рвался в спецназ, парень? Хотел быть крутым парнем как в телевизоре? Забудь. По сравнению с тем, куда мы сейчас едем, твой хваленый спецназ — это утренник в ясельной группе с плюшевыми мишками.       Машина рванула с места, бесшумно и стремительно разрезая ночную тьму. Чонгук смотрел в окно, как огни его учебки превращаются в крошечные точки и бесследно исчезают в зеркалах заднего вида, унося с собой его нормальную, понятную и такую предсказуемую жизнь.       Чонгук приложил палец к сканеру и размашисто чиркнул стилусом по экрану, даже не пытаясь вникнуть в юридическую заумь и мелкий шрифт, которым обычно подписывают либо смертный приговор, либо кредит на пылесос. Лишь на последней странице, когда планшет уже исчезал в руках оперативника, его глаз выцепил строчку: «Объект не несет ответственности за возможные повреждения, нанесенные в ходе контакта с био-оружием класса Тотем».       «Био-оружие? Тотем? Они что, заставили меня подписаться на участие в съемках малобюджетного фэнтези?» — Чонгук нервно хмыкнул, надеясь, что это такая форма армейского юмора для запугивания новобранцев. — Где Тэхен? — вдруг вырвалось у него. На грани фола, на чистом инстинкте, который орал громче здравого смысла. — Кто? — переспросил оперативник, и его голос прозвучал так холодно, что Чонгук почти физически почувствовал, как в салоне упала температура. — Мой друг. Ким Тэхен. Мы призывались в один день, из одной квартиры. Его тоже так… эвакуировали?       Мужчина на переднем сиденье — тот самый, со шрамом — едва заметно усмехнулся. В этой усмешке было столько концентрированной, почти издевательской жалости, что Чонгука передернуло от кончиков пальцев до копчика. — Забудь это имя, рядовой. Считай, что это был персонаж из твоего сна, который ты досмотрел до середины. В твоей новой реальности нет места друзьям, посиделкам с пивом и воспоминаниям об уютных квартирках. Здесь есть только партнеры по выживанию и… кормовая база. Постарайся оказаться в первой категории.       Седан тем временем плавно, как акула, заскользил в бетонный зев туннеля. Судя по резкому уклону вниз и тому, как заложило уши, они ехали прямиком в преисподнюю, причем на экспрессе. Тяжелые стальные ворота, толщиной с хорошую банковскую ячейку, с лязгом и грохотом захлопнулись за их спиной, ставя жирную и окончательную точку на всем, что Чонгук считал своим миром.       Машина не просто ехала — она погружалась в вязкий кисель бесконечных подземных уровней. Чонгук физически ощущал, как над его головой нарастают слои железобетона, свинцовых плит, силовых кабелей и миллионов тонн сырой, равнодушной земли. Когда двери наконец открылись, вместо свежего ночного воздуха в легкие ворвался удушливый коктейль из стерильного спирта, оружейного масла и чего-то дикого, едкого. — Выходи, — скомандовал Шрам, вываливаясь из машины с грацией привыкшего к подземельям тролля. — Добро пожаловать в «Гнездо». Официально для налоговой и твоей мамы мы — «Центр геологических исследований №4». Мы тут камушки изучаем, очень скучно. Неофициально — здесь решается, проснется ли завтра человечество в своих мягких постельках или превратится в горстку радиоактивного пепла под аккомпанемент чьего-то рыка.       Чонгук вышел, непроизвольно щурясь от неестественно белого, буквально выжигающего сетчатку света люминесцентных ламп. Это был не офис и даже не военная база в привычном понимании. Перед ним раскинулся настоящий подземный город, выгрызенный в монолитной скальной породе с фанатизмом безумного крота.       Бесконечные стерильные коридоры, патрули в такой же черной броне сжимали в руках короткие, широкоствольные пушки, больше напоминающие ручные мортиры для охоты на слонов. Мимо пробегали люди в белых халатах с такими лицами, будто у них в кармане тикала бомба, а они забыли, какой провод нужно резать — синий или красный.       Его притащили в кабинет, который выглядел как логово классического злодея из комиксов: минимум мебели, максимум пафоса и бронированное стекло во всю стену. На столе его ждала пухлая папка и тот самый «договор о молчании», который он уже подписал в машине. — Присаживайся, Чонгук, — произнес мужчина, сидевший за столом. На нем был безупречный, пугающе дорогой костюм, который на фоне этой подземной пещеры смотрелся дико. Он выглядел как успешный банкир из списка Forbes, если бы не его глаза — абсолютно пустые, выгоревшие до состояния пепла. Казалось, этот человек слишком долго смотрел в бездну, и бездна не просто подмигнула ему, а пригласила на чай с печеньем. — Ты ведь наверняка думаешь, что мир держится на дипломатии? Думаешь, политики в шелковых галстуках и межконтинентальные ракеты — это то, что мешает нам всем вцепиться друг другу в глотки прямо завтра утром?       Чонгук молчал, чувствуя, как ткань казенных брюк на коленях натягивается до треска от того, как сильно он сжал кулаки. — Детские сказки для тех, кто верит в демократию и бесплатную медицину, — мужчина криво усмехнулся, обнажив идеально белые зубы, и легким движением развернул перед Чонгуком карту мира на огромном сенсорном экране стола. — Ядерное оружие — это просто шумная погремушка для успокоения электората. Настоящий баланс сил в этом мире выглядит иначе. Куда менее эстетично.       Он ткнул пальцем в бескрайние просторы Сибири. — Здесь, в глубоких крио-камерах под вечной мерзлотой, спят «Великие Медведи». Каждый — это тридцать тонн чистой, концентрированной ярости, способной разрывать современные танки как дешевые консервные банки. В Норвегии, в глубине ледников, дремлют Змеи. В Штатах — крылатые твари, так называемые «Громовые птицы». Это Тотемы, парень. Живое био-оружие высшего порядка, созданное природой задолго до того, как первая обезьяна додумалась взять в руки камень. Если хоть одна страна решит выпустить своего зверя «погулять», мир сгорит дотла за три дня. Это патовая ситуация. Мы все держим друг друга за кадыки, и эти кадыки либо покрыты бронированной чешуей, либо густым мехом.       Чонгук почувствовал, как по позвоночнику, несмотря на жару в кабинете, пополз ледяной пот. Все заголовки новостей за последние годы, все эти вечные «обострения на границах» и «внеплановые учения» вдруг предстали перед ним в новом, пугающе ясном и абсолютно безумном свете. — То есть… те учения, про которые каждый день трубят в новостях… все эти стягивания войск… — Чонгук сглотнул, чувствуя, как реальность дает трещину. — Именно, — перебил его чиновник, любуясь эффектом от своих слов. — Когда ты слышишь в вечернем выпуске, что Север и Юг снова стянули силы к демилитаризованной зоне — это не артиллерия туда едет. Это мы выгуливаем своих Драконов. Подводим их к самому краю, чтобы наши потенциальные враги через свои спутники видели: наши твари сыты, бодры, напичканы витаминами и чертовски хотят кого-нибудь убить. Это называется «демонстрация клыков». И ты, Чон Чонгук, только что подписался на то, чтобы стать частью этой стоматологии.       Мужчина в костюме лениво перелистнул страницу в деле Чонгука и ткнул холеным пальцем в снимок его торса, сделанный на той самой унизительной медкомиссии. На фото Чонгук выглядел как типичный экспонат выставки «Трудный подросток в поисках смысла», а его татуировки в жестком свете вспышки казались особенно вызывающими. — Ты наверняка спросишь: на кой черт нам сдался именно ты? Обычный парень с незаконченным высшим, сомнительным кругом общения и еще более сомнительным вкусом в изобразительном искусстве? — Чиновник окинул Чонгука взглядом, в котором читалось все: от легкого брезгливого интереса до оценки качества мяса на бойне. — Ответ прост и прагматичен до тошноты. Драконы — существа капризные, как прима-балерины на кокаине. Они не слушают приказов, чихали на субординацию и плевать хотели на государственные интересы. Им не нужны солдаты-функции, серые и предсказуемые, как бетонный забор. Им нужны личности. Они реагируют на визуальные контрасты, на всплески адреналина, на уникальность. Твои художества… — он почти ласково провел пальцем по фотографии, где по плечу Чонгука извивалась змея в зарослях пионов. — Для них это не «дефект». Это игра линий и цветов, за которую цепляется их древний, чертовски внимательный взгляд. Ты для них — как яркая, чертовски интересная погремушка. Живой раздражитель, который может заставить их сфокусироваться хотя бы на минуту. — Вы хотите, чтобы я стал дрессировщиком дракона? — выдавил из себя Чонгук. Голос прозвучал так, будто он только что проглотил пачку наждачной бумаги и запил ее электролитом. — Типа, заставлять его выполнять команды «сидеть», «лежать» и «не жрать соседа по лестничной клетке»? — Мы хотим, чтобы ты стал Наездником. Или Спутником, если тебе так проще для твоего раздутого боксерского эго, — мужчина в костюме поправил безупречный узел галстука с таким видом, будто обсуждал покупку акций на бирже, а не отправку человека на смертельный аттракцион. — Дракон не дает собой управлять в привычном смысле. Он либо позволяет тебе дышать рядом, либо превращает тебя в кучку хорошо прожаренного фарша в течение трех секунд. Смертность среди претендентов в нашем ведомстве — восемьдесят два процента. Почти естественный отбор в чистом виде. Но зато зарплата такая, что после завершения контракта сможешь купить себе небольшой остров и личный батальон элитных психотерапевтов, чтобы лечить ПТСР. Твоей семье мы скажем, что ты доблестно перекладываешь скрепки в интендантской службе Пусана. Будешь звонить маме по субботам и ныть в трубку, как у тебя затекла рука от ручки. А на самом деле…       Мужчина ткнул пальцем в неприметную кнопку на столе. Матовая стена кабинета внезапно растворилась, становясь прозрачной и открывая вид на ангар, который по размерам мог бы служить гаражом для пары авианосцев или небольшого стадиона.       Чонгук икнул и едва не исполнил сальто назад вместе со стулом. За бронированным стеклом, в густом синеватом полумраке, лениво ворочалось Нечто. Это не была ящерица из сказок и не спецэффект из голливудского блокбастера. Это была гора переплетенных, стальных на вид мышц, обтянутая бронированными пластинами чешуи. Они переливались от глубокого индиго до матово-черного, напоминая кузов очень дорогой, очень эксклюзивной и запредельно злой машины. Существо дышало так мощно, что бетонные плиты пола под ногами Чонгука вибрировали в ритме «сейчас я все тут разнесу к чертям собачьим». — Сектор «Синий», — прокомментировал костюм, с холодным эстетическим удовольствием любуясь монстром. — За последние два месяца он успешно умножил на ноль четверых кандидатов. Не ест их, нет — он гурман, предпочитает втаптывать их в текстуры пола, пока они не становятся частью интерьера. Он чего-то ждет. Или кого-то. Видимо, твоего шикарного рукава с пионами и тигром.       Чонгук невольно посмотрел на свои татуировки. Ему на мгновение показалось, что нарисованная на плече змея только что попыталась сменить диспозицию и уползти в район подмышки от греха подальше. Это было чистое, концентрированное безумие. Смертный приговор, завернутый в блестящий фантик от государственной важности. — Подписывай контракт, парень. Варианта «я передумал, верните меня в учебку к сержанту Паку» в нашем меню не предусмотрено. Либо ты идешь туда и пытаешься подружиться с этим кошмаром, либо мы оставляем тебя здесь… в качестве оригинальной детали интерьера. Навечно. А в архиве напишем, что ты пропал без вести при исполнении… ну, скажем, утонул в море скрепок.       Чонгук посмотрел на новый NDA. В голове, как назло, возник образ Тэхена — его вечно взлохмаченные волосы, сонные глаза и ворчание о том, что Гук вечно лезет во всякое сомнительное дерьмо, не глядя под ноги.       «Прости, хен», — подумал он, ставя подпись размашисто и зло, будто вбивал последний гвоздь в гроб своей адекватности. — «Кажется, я встрял в историю, где даже ты со своим вечным «я всегда на твоей стороне» просто охренеешь от масштабов моего везения».

***

      Коридоры «Гнезда» напоминали сон наркомана-архитектора, который слишком долго вдохновлялся чертежами подводных лодок и фильмами про восстание машин: повсюду лязгающий металл, слепящие лампы, вечное шипение герметичных дверей и датчики, которые сканировали Чонгука так часто и тщательно, будто всерьез надеялись обнаружить у него в карманах разобранный авианосец или хотя бы пачку контрабандного доширака.       Его вел тот самый мужик со шрамом, лениво закинув на плечо дробовик. Судя по калибру, эта пушка была предназначена не для самообороны, а для экстренного отстрела взбесившихся танков или очень крупных демонов. — Ноги выше поднимай, маляр. На желтую линию не наступай — ударит током так, что прическа будет как у перепуганного одуванчика до конца службы, — бросил конвоир, даже не оборачиваясь. — Сейчас сам увидишь, почему у нас тут текучка кадров больше, чем в придорожном «Макдоналдсе» в час пик. Стажеры обычно кончаются раньше, чем успевают запомнить, где тут туалет.       Они ввалились в сектор «Рубин», и Чонгук мгновенно почувствовал себя курицей в гриле. Тут было жарко, как в духовке, в которой забыли бабушкин пирог, а воздух густо пах гарью, озоном и очень плохими предчувствиями.       За бронированным барьером жил Красный Дракон. Он был ощутимо меньше синего, но выглядел так, будто в детстве вместо материнского молока сожрал ящик энергетиков и запил их ведром чистого авиационного бензина. Тварь цвета запекшейся крови в приступе неконтролируемой гиперактивности носилась по загону, высекая когтями снопы искр из усиленного бетона.       Заметив Чонгука, тварь резко замерла, встав на дыбы. Ноздри выпустили струю едкого дыма, и в следующую секунду Красный впечатался в смотровое стекло с грацией и скоростью летящего в стену кирпича.       Грохот вышиб из Чонгука дух. Он на автопилоте отлетел к противоположной стене, чувствуя, как копчик передает пламенный привет всему позвоночнику. Стекло пошло мелкой паутиной трещин, а из пасти дракона, плотно прижатой к преграде, пахнуло так, будто внутри ящера кто-то очень долго и безуспешно жарил шашлык из грязных армейских носков. — Знакомься, это «Мясорубка», — зевнул Шрам, даже не почесавшись. — Прошлый стажер тоже был такой… восторженный. Решил, что он в диснеевской сказке, и полез его гладить. Мы даже ботинки его не нашли — сгорели нафиг вместе с надеждами на премию. Красные — это, по сути, просто очень злые и очень дорогие обогреватели. Мозгов ноль, инстинктов — как у бешеной табуретки, зато гонору как у императора в изгнании.       Чонгук посмотрел на огромный, налитый кровью желтый глаз, который бешено вращался по ту сторону стекла, пытаясь сфокусироваться на его татуировках. — Очаровательно. Просто мечта зоолога, — прохрипел Чонгук, потирая ушибленную спину. — Скажите, а можно мне перевестись в отдел бухгалтерии? Я хорошо считаю до десяти и умею пользоваться степлером. — Идем дальше, юморист. Твой клиент тихий. Относительно, — Шрам ухмыльнулся, и в этой ухмылке Чонгуку почудилось что-то зловещее. — Тебе, можно сказать, «повезло». Твой не орет и не прыгает на стены как макака под спидами. Он просто убивает со вкусом, расстановкой и без лишнего шума. Истинный аристократ.       Сектор «Индиго» встретил их подозрительной тишиной и слоем искусственного тумана, который стелился по полу. Выглядело все это окружение как классическое и крайне хлипенькое начало дешевого хоррора, где первого же любопытного персонажа съедают еще до появления титров. — Объект №1, он же «Тень», — Шрам остановился у пульта управления, сверяясь с показателями. — Самый тихий и самый заносчивый ублюдок в нашем зверинце. Три года ни одного успешного контакта. Предыдущие наездники уволились… ну, скажем так, горизонтально и ногами вперед. Психика у него — как стальной трос: не согнешь, не договоришься.       Чонгук медленно подошел к стеклу. Его татуировка на плече, скрытая под курткой, вдруг начала нестерпимо чесаться.       «Чистая психосоматика, — попытался успокоить он себя, хотя колени мелко дрожали. — Просто мое тело очень хочет свалить отсюда прямо сейчас, желательно без меня».       Из тумана медленно, с достоинством океанского лайнера, выплыла массивная морда. Синяя чешуя в свете ламп отливала фиолетовым и индиго, напоминая бензиновое пятно в луже после дождя. Дракон не прыгал на стекло и не рычал. Он просто замер в полуметре от преграды и уставился на Чонгука глазами цвета расплавленного, очень чистого золота.       У Чонгука перехватило дыхание. Это не был взгляд тупого хищника. Это был взгляд бывшего, который внезапно увидел тебя в ночном клубе в компании кого-то крайне неподходящего: оценивающий, тяжелый, высокомерный и многообещающий в самом плохом смысле слова.       Дракон сделал медленный выдох. На бронированном стекле мгновенно расцвел причудливый узор из ледяного инея. — Глянь-ка, — Шрам лениво проверил приборы. — Пульс у ящерицы в норме, даже не подпрыгнул. Либо он в глубокой коме от скуки, либо прямо сейчас выбирает, под каким соусом тебя сожрать, чтобы не испортить послевкусие.       Чонгук его не слушал. Он словно в трансе подошел ближе и прижал ладонь к холодному стеклу. Внутри него все вибрировало в унисон с этим тяжелым дыханием.       «Соберись, тряпка, — приказал он себе, сжимая кулаки. — Ты же боксер, ты в лицо получал и не падал. Тебе просто достался очень большой противник. Очень большой, чешуйчатый противник с реактивным двигателем в заднице».       Дракон медленно моргнул. Тяжело так, устало. И продолжил сверлить Гука взглядом, в котором сквозило почти человеческое любопытство. Чонгук, сам не понимая, какой инстинкт им движет, начал расстегивать молнию своей куртки. — Э, ты че, парень, стриптиз решил устроить на радость науке? — заржал Шрам, отвлекаясь от планшета. — Думаешь, он на твои кубики поведется? Он таких качков на завтрак вместо мюсли ест.       Но Чонгук уже спустил ткань с одного плеча, обнажая «неуставную» кожу. Чернильная змея в резком свете люминесцентных ламп выглядела подозрительно живой, словно она тоже почувствовала присутствие старшего сородича.       Дракон подался вперед, почти касаясь носом стекла. Его морда оказалась ровно напротив татуировки. В ангаре стало так тихо, что Чонгук услышал, как в кармане у Шрама вибрирует телефон, а где-то за три уровня отсюда капает вода. — Охренеть… — севшим голосом выдавил конвоир, забыв про шуточки.       Дракон не пытался его сожрать. Он рассматривал рисунок с таким видом, будто это была новая серия его любимого сериала, которую он ждал три года. Чонгуку на долю секунды почудилось, что в золотых глазах мелькнуло что-то знакомое. Какая-то издевка, что ли? Но нет, бред. Просто галлюцинация от нехватки кислорода и переизбытка стресса. — Уводите его немедленно! — внезапно рявкнули динамики под потолком голосом профессора. — Тест окончен! Визуальный контакт зафиксирован! Рядовой Чон, хватит светить телесами перед объектом, быстро в жилой блок!       Чонгука грубо дернули за руку, заставляя натянуть куртку обратно. Он оглянулся через плечо: Синий все так же стоял у стекла. Не двигаясь. Не рыча. Просто ждал.       «Ну и ну», — подумал Чонгук, лихорадочно попадая собачкой в молнию. — «Кажется, я только что понравился динозавру. Тэхен точно будет ржать до икоты, если когда-нибудь узнает. Хотя он никогда не узнает, потому что меня тут точно сожрут, жопой чую. Вопрос только в том — в какой из вторников».

***

      Если Чонгук до этого момента наивно полагал, что учебка в обычной пехоте была седьмым кругом ада, то «Гнездо» быстро и доходчиво объяснило ему: там был элитный детский санаторий с усиленным питанием и тихим часом. Теперь его жизнь превратилась в бесконечный, выматывающий цикл из физической боли, латыни, которую он ненавидел еще с университета, и отчаянных попыток не сдохнуть от ежедневного унижения. — Рядовой Чон! Если ты еще раз завалишься на левый бок при прыжке на симулятор, я лично, своими руками, скормлю твою татуированную тушу «Мясорубке»! Просто чтобы не переводить на тебя казенный рис, который ты все равно не отрабатываешь! — надрывался инструктор Ким, человек с лицом старой кирзовой подошвы и характером королевской кобры, у которой отобрали законный обед.       Чонгук, обливаясь липким потом и чувствуя, как легкие начинают медленно обугливаться, в сотый раз штурмовал «Родео-1». Эта механическая хреновина имитировала фрагмент хребта дракона и была творением какого-то инженера-садиста. Она дергалась, вибрировала с частотой отбойного молотка и была покрыта скользким полимером, имитирующим живую чешую. Суть упражнения была издевательски проста: запрыгнуть с места на трехметровую высоту, намертво закрепиться в «седле» и продержаться пять минут, пока эта железная сволочь пытается вытрясти из тебя не только дух, но и завтрак за прошлый вторник. — Это тебе не забор у бабушки в деревне жопой полировать, Чонгук! Это живое оружие! Ты должен задницей чувствовать ритм сокращения его межреберных мышц! — Ким с глухим звоном ударил тростью по железному боку тренажера. — Если этот зверь хотя бы чихнет в полете, а ты не зафиксирован — ты превратишься в мокрое пятно на ближайшей скале раньше, чем успеешь испугаться. Прыгай, червь!       Чонгук прыгнул. В очередной раз сорвался, проехавшись голой кожей по шершавому пластику, и с глухим стоном рухнул на маты. Его татуировка на предплечье горела от свежих ссадин, а в глазах плясали искры. — Опять мимо кассы, — лениво донеслось со стороны трибун.       Там сидели «старички» — техники и пара чудом выживших наездников из других секторов. Они флегматично жевали сухпайки и, совершенно не стесняясь в выражениях, обсуждали его шансы на выживание. — Ставлю пятьдесят баксов, что он откинется на второй неделе, — бросил один, смачно ковыряя в зубах спичкой. — Синий его даже жрать не станет, он его просто раздавит лапой, когда тот полезет седлать. Случайно. Как назойливого муравья. — Не, бери выше, — возразил второй, щурясь на Чонгука. — Видишь, как Синий на него через стекло пялится? Он его маринует. Ждет, пока мясо станет нежнее от постоянного стресса и адреналина. Ставлю сотку, что парень не доживет до первого официального вылета.       Чонгук стиснул зубы так, что челюсть свело. Эти уроды даже не пытались шептаться, словно он уже был неодушевленным предметом или покойником, которому все равно.       Между тренировками на износ его пичкали теорией, от которой мозг плавился и пытался вытечь через уши. Лекции по анатомии Тотемов больше напоминали курс продвинутой черной магии с элементами органической химии. — Запомните раз и навсегда, — монотонно вещал профессор в роговых очках, тыкая лазерной указкой в огромную схему внутреннего строения ящера. — Дракон не «дышит огнем» в буквальном смысле, как в ваших дурацких сказках. Это сложная экзотермическая реакция, происходящая в специальном горловом мешке. Если вы по глупости окажетесь в зоне прямого выдоха — вы испаритесь в плазму быстрее, чем ваши нейроны успеют передать сигнал о боли. Далее, обратите внимание на нервные окончания на хребте…       Чонгук слушал, машинально записывал, а сам постоянно косился на панорамное обзорное окно Сектора «Индиго». Синий был там. Почти всегда.       Дракон вел себя как самый высокомерный и капризный зритель в мире. Он не прыгал на стекло, не рычал и не проявлял агрессии. Он просто лежал огромной, сине-черной скалой в тумане, положив массивную голову на когтистые лапы, и наблюдал. Его золотые глаза, не мигая, следили за каждым, даже самым мелким движением Чонгука на полигоне.       Когда Чонгук с треском проваливал очередной прыжок или падал с турника, Дракону будто бы становилось невыносимо скучно — он медленно, демонстративно прикрывал веки, всем своим видом показывая: «Боже, и это ничтожество прислали мне в напарники? Они там в министерстве совсем отчаялись?». — Он меня троллит, — прошипел Чонгук однажды вечером, когда после очередного падения встретился взглядом с ящером через стекло. — Это чешуйчатое животное надо мной откровенно издевается. Я это чувствую. — Это «животное» стоит больше, чем весь твой родной город вместе со всеми жителями и муниципальной собственностью, — ледяным тоном отрезал инструктор Ким, появившийся за спиной как привидение. — И именно оно будет решать, будешь ли ты завтра завтракать или сам станешь частью его рациона. Марш на турник, рядовой! Еще пятьдесят подтягиваний, и чтобы подбородок выше перекладины, иначе пойдешь драить туалеты в сектор «Рубин»!       К концу второй недели Чонгук напоминал один сплошной ходячий синяк. Руки дрожали так сильно, что он едва мог удержать ложку в столовой, а каждое движение отдавалось тупой болью в мышцах. Но каждый раз, проходя мимо Сектора «Индиго», он из последних сил выпрямлял спину и чеканил шаг.       Один раз, когда охрана отвлеклась на сменщиков, он подошел к самому стеклу. Дракон был совсем рядом, буквально в паре метров за бронированной преградой. Он не шелохнулся. Он смотрел на Чонгука как на назойливую, глупую муху, которая зачем-то нарисовала на своих крыльях змей и цветы. — Ну чего ты пялишься, а? — тихо, одними губами спросил Чонгук, прислонившись горячим лбом к холодному стеклу. — Думаешь, я сломаюсь и сдамся? Хрен тебе в обе ноздри. Я и не из таких передряг выбирался живым. Мой лучший друг — Ким Тэхен, понимаешь? Он в сто раз капризнее тебя, когда голодный или когда ему не нравится цвет неба. Я натренирован на самых невозможных людях в этом мире. Ты для меня — просто большая ящерица.       Дракон вдруг медленно, почти лениво, выпустил тонкую струйку серого пара из ноздрей. Пар осел на стекле плотным пятном, и Чонгуку на секунду показалось, что ящер едва заметно… хмыкнул? Или это была судорога лицевых мышц? — Эй! От окна отошел, быстро! — рявкнул вернувшийся охранник, вскидывая мортиру.       Чонгук поплелся в душ, кожей чувствуя на своей спине тяжелый, обжигающий золотой взгляд.       В голове крутилась только одна навязчивая мысль: Тэхен бы сейчас точно поржал до икоты над тем, как Гук пытается завести дружбу с двадцатитонной машиной смерти.       «Погоди, Тэ, — думал он, смывая грязь и едкий пот под ледяной водой. — Я выживу в этом бетонном мешке. Просто чтобы вернуться и рассказать тебе в подробностях, какой этот Дракон заносчивый и самовлюбленный ублюдок. Почти такой же, как ты, когда не хочешь делиться последним куском пиццы».

***

      День «Икс» наступил так подчеркнуто буднично, что Чонгук почуял подвох еще на подходе к столовой. Он-то в своих влажных мечтах представлял фанфары, торжественное построение дивизии, прощальную речь полковника или хотя бы последний ужин из мраморного стейка и лобстеров за счет министерства обороны.       Вместо этого инструктор Ким, не отрываясь от изучения какой-то ведомости, просто ткнул Чонгука пальцем в грудь сразу после того, как тот доел свой стандартный резиновый омлет, и буркнул: — Сегодня заходишь. Без страховки. Без оружия. Короче, в чем мать родила, только в казенных штанах. Если он начнет тебя жевать — старайся не орать слишком громко, у нас микрофоны в вольере новые, очень чувствительные, у профессора потом весь день в ушах звенит. Пожалей старика.       Чонгука привели к тяжелому шлюзу Сектора «Индиго». Шрам, который за последние недели стал для Гука чем-то вроде угрюмого ангела-хранителя с повадками вышибалы из дешевого бара, напоследок хлопнул его по плечу так, что суставы отчетливо хрустнули. — Ну, бывай, маляр. Я на тебя, между прочим, вчера поставил пятьдесят баксов в тотализаторе техников, так что не подведи контору. Постарайся не сдохнуть в первые тридцать секунд, мне на новые берцы не хватает.       Он замялся на мгновение, оглянулся по сторонам, а потом быстро и удивительно ловко изобразил в воздухе некое подобие креста, совмещенного с жестом «от сглаза». — Иди с богом. Ну или во что ты там веришь, когда татуировки себе набиваешь.       Шлюз зашипел, выплевывая струю ледяного пара, и Чонгук, сглотнув комок паники, шагнул внутрь. Тяжелые бронированные двери за его спиной лязгнули с таким звуком, что у Чонгука где-то в районе паха очень неприятно и очень отчетливо заныло. Все, аттракцион начался, билеты возврату не подлежат.       Он оказался внутри вольера. Это было колоссальное пространство, имитирующее кусок скалистого побережья: острые камни, искусственный туман, нагнетаемый форсунками, и низкий, давящий на мозги гул вентиляции. Дракон лежал на возвышении, похожий на кусок ночного неба, рухнувшего в горы. Вблизи он казался не просто большим — он казался бесконечным, как ипотечный кредит. Синяя чешуя в полумраке матово мерцала, напоминая свежеуложенный асфальт под проливным дождем.       Чонгук замер, стараясь даже не моргать. Сердце колотилось где-то в районе миндалин, мешая нормально дышать. Он ждал всего: оглушительного рева, молниеносного броска, вспышки плазмы, которая превратит его в горстку пепла. Но Дракон даже не поднял головы. Он просто лежал, прикрыв тяжелые веки, и мерно, почти уютно дышал, выпуская из ноздрей тонкие струйки озона.       Прошла минута. Пять. Десять. Чонгук, у которого от напряжения начали затекать ноги, осторожно, по-пластунски, примостился на плоский камень в пяти метрах от морды ящера. Никакой реакции. Он был для Синего не просто мебелью — он был космической пылью, недостойной даже короткого взгляда.       В это время в операторской «Гнезда» творилось форменное безумие. Профессор вцепился в подлокотники своего кресла так, что побелели костяшки, техники замерли у мониторов, боясь даже громко выдохнуть. — Он его не убил… — прошептал кто-то, словно боясь сглазить. — Прошло пятнадцать минут, и объект №1 все еще не превратил наездника в биологический гуляш. Это рекорд. — Открывай шампанское, салаги! — неожиданно рявкнул Шрам, вытирая липкий пот со лба. — И плевать, что у нас сухой закон и режимный объект! Этот маляр только что сэкономил нам годовой бюджет на похороны стажеров и вызов клининга для оттирки мозгов со стен!       А внутри вольера Чонгук медленно, но верно сходил с ума от этой противоестественной тишины. К исходу второго часа сидения на камне его мозг, привыкший за последние недели к постоянному ору инструктора и шуму тренажеров, в этой вакуумной изоляции начал генерировать потоки очень странного сознания. — Ну и чего мы молчим, Ваше Чешуйчатое Величество? — негромко спросил Чонгук. Его собственный голос в огромном ангаре прозвучал как-то жалко, тонко и совершенно не по-боевому. — Ждешь, пока я тут сам от скуки и голода копыта отброшу? Оригинальная тактика, ничего не скажешь. Очень по-драконьи.       Дракон едва заметно, почти лениво, дернул кончиком хвоста, выбив искру из камня. — Знаешь, — Чонгук обхватил колени руками и уставился в серый туман перед собой, чувствуя, как его окончательно «плавит». — Ты мне одного парня напоминаешь. Ким Тэхен зовут. Такой же заносчивый красавчик с манией величия. Ты не думай, он в целом классный, просто иногда смотрит на людей так… будто он знает все секреты вселенной, а я — просто дебил, который до сих пор не может запомнить, что правый носок всегда надевается первым.       Он горько, почти беззвучно усмехнулся и начал машинально тереть татуировку со змеей через плотную ткань формы. — Мы с ним с первого курса университета вместе. «Бро-бро», понимаешь? Не разлей вода, одна тарелка рамена на двоих. Он когда ест, всегда смешно так морщит нос, будто еда перед ним лично провинилась в чем-то тяжком. А одежду как выбирает — это вообще отдельный цирк. Может нацепить на себя какой-нибудь дедовский кардиган, который пахнет нафталином, и выглядеть при этом как модель с обложки Vogue. А я рядом со своими косухами, пирсингом и татуировками всегда смотрелся как его личный охранник-неудачник, которого наняли за еду.       Чонгук замолчал, закусив губу. Признаваться в этом вслух, в пустом подземелье, было странно и колюче. Но Дракон молчал, он был идеальным, массивным психотерапевтом — безопасным в своем абсолютном безразличии. — Я ведь влюбился в него как последний кретин, понимаешь? — голос Чонгука стал совсем тихим. — Пять лет, черт возьми. Пять лет смотрю на его губы, когда он несет какую-то очередную возвышенную чушь про современное искусство, и думаю только об одном: если я его сейчас поцелую, он мне сразу в морду даст или сначала спросит, не перегрелся ли я на солнце?       Чонгук шмыгнул носом, чувствуя, как от обиды и невыплаканного стресса глаза начинает подозрительно щипать. — Я так хотел признаться перед этой гребаной армией. Думал: ну все, Гук, сейчас или никогда. Приду, возьму за плечи, посмотрю в глаза и скажу: «Тэ, я тебя люблю так, что у меня в груди все горит». А в итоге? Струсил как первокурсник. Испугался, что он посмотрит на меня с этой своей вежливой жалостью. Это ведь хуже всего — увидеть в его глазах жалость вместо того, что я там ищу. И вот я здесь. Сижу в бетонной дыре с двадцатитонным переростком-динозавром, рассказываю ему свои сопливые тайны, а он, скорее всего, завтра меня сожрет и даже не поморщится. И поделом мне. Хоть мучиться перестану от этой недосказанности.       Он замолчал, уставившись в пол вольера. Тишина стала абсолютной, звенящей.       И тут Дракон пошевелился.       Медленно, с тяжелым, пугающим шорохом чешуи о камень, Синий поднял голову. Его золотые глаза открылись нараспашку. И в них, к глубочайшему удивлению Чонгука, не было ни капли безразличия. В них плескалось что-то странное — какая-то концентрированная, почти человеческая смесь из глубочайшего шока, нежности и… какого-то дикого, едва подавляемого желания то ли зарычать, то ли рассмеяться от услышанного.       Дракон издал низкий, вибрирующий звук — это не был рык хищника, а скорее очень долгий, утробный выдох, от которого у Чонгука все кости в груди задрожали в унисон. Ящер медленно подался вперед, сокращая разделяющее их расстояние, и на мгновение его огромная, влажная ноздря оказалась ровно напротив лица Чонгука.       Гук замер, обданный мощным потоком горячего пара с отчетливым запахом озона и грозы. — Ты чего? — шепотом спросил он, заглядывая в огромный золотой зрачок. — Тоже, что ли, влюблялся в каких-нибудь неподходящих ящериц, которые тебя динамили?       Дракон не ответил. Он просто медленно, очень веско моргнул, и Чонгуку на секунду показалось, что в этом простом жесте было больше понимания и сочувствия, чем во всех пафосных речах, которые он слышал за всю свою жизнь.       В операторской в это время профессор с размаху уронил бокал с шампанским, забрызгав дорогую аппаратуру. — Синхронизация… — выдохнул он, лихорадочно тыкая в прыгающие по экрану графики. — Пятьдесят процентов. Без единого касания. Без стимуляции. Это не наездник, это какой-то гребаный эмоциональный магнит. Он его заговорил!       А Чонгук сидел в тумане, чувствуя, как его многолетний страх медленно растворяется в этом мощном, спокойном дыхании монстра. Ему впервые за долгое время стало по-настоящему не одиноко. Даже если его единственным слушателем была машина смерти весом в двадцать тонн.

***

      Шла вторая половина месяца. В «Гнезде» этот период официально именовали «стадией адаптации», но для Чонгука это была стадия медленного, но уверенного сползания кукухи с насиженного места. Каждый божий день его запирали в Секторе «Индиго» на пять-шесть часов, словно бракованную игрушку.       Если в первые дни он трусливо жался к самому шлюзу, готовый рвануть на выход при любом подозрительном шорохе или лишнем вздохе ящера, то к исходу второй недели страх притупился, сменившись каким-то апатичным, чисто армейским фатализмом. Теперь он устраивался в паре метров от массивных передних лап зверя, чувствуя себя мелкой назойливой мошкой рядом с синим ледником весом в тридцать тонн.       Дракон больше не изображал из себя музейный экспонат. Стоило Чонгуку войти, как огромные золотые глаза мгновенно открывались, фиксируя каждое движение парня с такой точностью, будто внутри у ящера работал лазерный прицел. Это была странная, почти пугающая гравитация: Чонгука парадоксальным образом тянуло к этому существу. Наверное, потому что только здесь, глубоко под землей, за бронированными дверями, ему не нужно было строить из себя бравого пехотинца и чеканить шаг перед идиотами в погонах.       В штабе тем временем уже перестали открывать шампанское и начали просто коллективно ахеревать, не отрываясь от мониторов. Графики синхронизации ползли вверх с упорством маньяка, игнорируя все законы биологии. Синий внезапно начал жрать строго по расписанию, перестал пытаться испепелить обслуживающий персонал через стекло и вообще вел себя подозрительно смирно, как домашний кот, объевшийся сметаны. — Он его приручает, — ворчал Шрам в операторской, впиваясь зубами в пончик. — Или этот маляр знает какой-то секретный код, или у них там ментальный чат на двоих открылся. Скоро они в нарды начнут играть на раздевание, попомните мое слово.       В очередной четверг Чонгук приволок в вольер небольшой сверток, обмотанный скотчем. Охрана на входе минут десять вертела в руках старый плеер и портативную колонку с таким видом, будто это были детали ядерного детонатора или как минимум устройство для связи с Марсом, но в итоге, плюнув, пропустила. — Решил дискотеку устроить, рядовой? — хмыкнул один из охранников, похлопывая по кобуре своей мортиры. — Стриптиз будет? Нам в караулке скучно. — Решил проверить, есть ли у этой ящерицы хоть какой-то музыкальный вкус, или у нее в башке только белый шум и жажда убийства, — огрызнулся Чонгук, поправляя сумку.       Внутри вольера было прохладно и пахло вечностью. Дракон лежал на своем привычном месте, похожий на кусок ночного неба, рухнувший в туман по ошибке навигации. Чонгук привычно уселся на пол, привалившись спиной к острому выступу скалы. — Привет, чешуйчатый, — Чонгук возился с запутанными проводами, стараясь не смотреть дракону прямо в глаза, чтобы не сбиться с настроя. — Сегодня я буду тебя пытать. Это называется музыка. У нормальных людей это считается искусством, хотя мой бывший сержант Пак искренне уверен, что это просто бесполезный шум, мешающий солдатам качественно драить сортиры.       Дракон шумно выдохнул, подняв небольшое облако пыли, и чуть повернул голову. Его ушные пластины едва заметно дрогнули. Ему явно было любопытно, что это за новую фигню приволок его двуногий раздражитель. — Это наша с ним песня, — голос Чонгука внезапно дал предательскую трещину, и он поспешно кашлянул, делая вид, что подавился влажным воздухом. — Мы под нее в первый раз напились в хлам после первой сессии. Тэхен тогда, помню, залез на стол в караоке и пытался дирижировать невидимым оркестром с помощью вилки, а я сидел снизу и караулил, чтобы он не пробил себе голову об угол стола. Я всегда его ловил, понимаешь? Что бы он ни творил. А теперь… теперь его ловить некому.       Чонгук с силой нажал на кнопку «Play».       Из маленькой колонки по ангару поплыли первые аккорды — тягучие, меланхоличные, с тем самым легким привкусом джаза и ночного Сеула. Та самая песня, под которую Тэхен всегда прикрывал глаза и начинал едва заметно покачивать головой, будто улетал на другую планету, где нет экзаменов и проблем. Cigarettes After Sex — Apocalypse.       Звук в пустом, гулком ангаре приобрел какой-то совсем уж космический объем. Чонгук закрыл глаза. На мгновение запах озона в вольере смешался с фантомным, до боли знакомым запахом одеколона Тэхена — что-то цитрусовое с горькой ноткой полыни. Ему на секунду показалось, что он снова в их захламленной съемной квартире, сидит на полу, и сейчас Тэ легонько толкнет его в плечо и спросит: «Эй, Гук-и, ты чего опять в астрал ушел? Доедай свой рамен».       На втором припеве Чонгука окончательно и бесповоротно прорвало.       Слезы покатились сами — горячие, злые и совершенно не подходящие образу «элитного наездника». Он закрыл лицо ладонями, чувствуя, как плечи начинают подрагивать. Весь накопленный за эти недели стресс, страх перед этой бетонной могилой, гребаный NDA, стертая жизнь и невозможная, разрывающая горло тоска выплеснулись наружу грязным потоком. — Слышишь, — всхлипнул он, обращаясь к дракону, потому что больше в этом проклятом мире его никто не слышал, кроме камер наблюдения. — Тебе-то хорошо, скотина ты чешуйчатая. Тебя кормят по расписанию, моют, пылинки сдувают, и никто не заставлял тебя подписывать бумагу о том, что тебя больше не существует. А я просто… я просто не вывожу без него. Это какой-то вакуум, понимаешь? Вокруг полно народу, а мне дышать нечем.       Он поднял глаза, и по его щекам снова потекли слезы, оставляя мокрые дорожки. — Я ведь даже не признался ему, представляешь? Какой же я трус. Пять лет смотрел на него как дебил, пускал слюни и молчал в тряпочку. А теперь я здесь, в этой дыре, и если мне завтра скажут, что я должен сдохнуть прямо в этом загоне, чтобы он там просто спокойно жил, рисовал свои безумные картины и пил латте… я даже не спрошу «почему». Я просто прыгну тебе в глотку сам, не раздумывая. Мне плевать, что со мной будет.       Чонгук рыдал навзрыд, вываливая на дракона все: как бешено ревновал Тэхена к каждому встречному художнику, как мечтал просто держать за руку в кино, как ненавидит сейчас эту синюю чешую, потому что она — единственное, что у него осталось вместо нормальной жизни. Это был абсолютно голый, позорный и нелепый стриптиз души перед существом, которое могло раздавить его одним ленивым движением хвоста.       В вольере что-то изменилось. Воздух стал плотным, вибрирующим, словно натянутая струна.       Дракон медленно, предельно осторожно, опустил свою массивную голову с возвышения. Он двигался так плавно, будто всерьез боялся разрушить Чонгука самим фактом своего присутствия.       Горячее, пахнущее грозой и свежестью дыхание коснулось мокрых, распухших щек парня.       Чонгук отнял дрожащие руки от лица и замер, забыв, как моргать. Дракон был совсем рядом. Огромный золотой глаз находился в нескольких сантиметрах от его лица, и в этом глазу… Чонгук готов был поклясться на своем боксерском поясе… пульсировала такая нестерпимая, почти человеческая смесь из шока, нежности и какой-то дикой боли, что у него самого перехватило дыхание.       Зверь издал звук. Это не был рык хищника. Это был тонкий, почти жалобный свист — так скулит собака, которая видит боль хозяина, но не знает, как ее унять. — Ты чего? — прошептал Чонгук, инстинктивно протягивая дрожащую руку вперед.       Кончики пальцев коснулись края массивного носа дракона. Чонгук ожидал почувствовать холодную, мертвую броню, но чешуя оказалась обжигающе горячей и странно шелковистой на ощупь. Синий не отпрянул. Напротив, он с неожиданной силой прижался мордой к ладони Чонгука, едва не сбив парня с ног, и плотно закрыл глаза, издавая долгий, прерывистый вздох, от которого у Чонгука задрожали все кости в груди.       В операторской воцарилась гробовая, почти кладбищенская тишина. Датчики на пультах просто зашкаливали, выплевывая красные предупреждения. Синхронизация — 100%. Прямой эмоциональный резонанс без единого внешнего стимулятора. — Он его не просто принял… — профессор медленно, трясущимися руками снял очки. — Посмотрите на энцефалограмму объекта. Он его не слушает. Он его утешает. Это… это биологически невозможно.       А Чонгук сидел на грязном бетонном полу, вцепившись пальцами в край чешуйчатой пластины, и продолжал тихо плакать, уткнувшись лбом в массивный, горячий нос. И в этот момент, под тягучие звуки их с Тэхеном песни, ему впервые за все время в этом аду показалось, что он не один. Что за этой непробиваемой броней скрывается кто-то, кто слушает каждое его слово.

***

      К исходу первого месяца Чонгук окончательно осознал: если он не начнет трогать это синее нечто в промышленных масштабах, он либо окончательно съедет кукухой от недосказанности, либо его просто спишут в утиль как профнепригодного мечтателя.       Синхронизация на расстоянии и «ментальные гляделки» — это, конечно, выглядело чертовски круто в квартальных отчетах для министерства, но в суровой реальности Чонгуку катастрофически не хватало тактильности. Ему жизненно необходимо было коснуться этой чешуйчатой реальности всей пятерней, чтобы окончательно поверить, что все происходящее — не затянувшийся наркотический трип, вызванный несвежим армейским раменом.       Все началось, как водится, с нейминга. — Послушай меня внимательно, ты, груда синей чешуи с замашками императора, — Чонгук сидел на своем любимом камне, вызывающе болтая ногами. Дракон лениво приоткрыл один глаз, взглядом делая одолжение всему человечеству в лице Гука. — Нам нужно срочно решить вопрос с твоей идентификацией. «Объект номер один» звучит как порядковый номер в очереди в кожвендиспансер. На «Синего» ты фыркаешь так, будто я оскорбил твою родню до седьмого колена. Нам нужно что-то… эксклюзивное. Гнездо должно знать своего героя.       Дракон шумно втянул ноздрями воздух, нехотя приподнимая массивную голову. В его взгляде читалось: «Ну давай, удиви меня своим скудным воображением, примат». — Как насчет… Чернички? — осторожно предложил Чонгук, внимательно следя за реакцией.       Дракон издал такой звук, будто его сейчас стошнит прямо на казенные ботинки Чона. Горловой хрип был настолько выразительным и полным презрения, что Чонгук сразу, не глядя, вычеркнул этот вариант из списка. — Ладно, окей, понял. Слишком по-девчачьи для такой машины смерти. Как насчет Стича? Ну, знаешь, инопланетянин из мультика, синий, злой, разрушает города, но в душе — лапочка… — Гук замолчал, увидев, как дракон заинтересованно повел правым ухом. — О, зашло? Нет, все равно мелко. Ты же у нас Тотем, мощь, национальное достояние, все дела. Нужно что-то посолиднее.       Чонгук прищурился, сканируя взглядом переливающуюся чешую. — Баклажан?       В сторону Чонгука немедленно вылетело такое облако черной едкой сажи, что он едва успел прикрыться рукой, чтобы не превратиться в шахтера. — Понял-понял! Баклажан в пролете, забудь! Фу, какой ты нервный, прямо как Тэхен, когда у него заканчиваются чипсы. А как тебе… Смурфик?       Дракон демонстративно встал, заставив пол ангара содрогнуться, повернулся к Чонгуку своим массивным бронированным задом и уставился в стену, всем своим видом демонстрируя космическую глубину своего презрения к человеческому интеллекту. — Ну и ладно! Ну и сиди как сыч в тумане! — Чонгук вскочил на ноги, задетый за живое. — Я тут, понимаешь, душу вкладываю, креативлю на полную катушку! А давай тогда… Пузырек? Ну, знаешь, такой синий, симпатичный, пузырится понемногу…       Дракон внезапно набрал в грудь столько воздуха, что его грудная клетка расширилась вдвое, напоминая раздувающийся дирижабль. В ангаре запахло озоном так сильно, что волосы на затылке Чонгука встали дыбом, а кожа начала мелко зудеть. Кажется, «Пузырек» стал той самой последней каплей, после которой обычно начинаются международные конфликты. — Ладно-ладно, остынь, огнетушитель! — Чонгук испуганно замахал руками. — Никаких Пузырьков. Раз ты у нас такой нежный, чувствительный и требуешь чего-то возвышенного… будешь Незабудкой. Понял? У тебя же гребень — чистый индиго, как у того цветочка. И чешуя — лазурь на выезде. Все, точка. Возражения не принимаются, обжалованию не подлежит.       Дракон медленно, с достоинством векового дуба, обернулся. В его огромных золотых глазах читалось такое экзистенциальное страдание и осознание несправедливости мироздания, что в операторской «Гнезда» кто-то из техников не выдержал и громко хрюкнул в микрофон от смеха.       Переход к официально разрешенной тактильности случился еще через неделю. Инструктор Ким, с лицом человека, отправляющего грешника на костер, выдал Чонгуку брандспойт, огромную щетку-швабру и три канистры шампуня, который, судя по ядовитому запаху, на пятьдесят процентов состоял из клубничного варенья и на пятьдесят — из конского пота. — Он должен окончательно привыкнуть к твоим рукам, — буркнул Ким, брезгливо поглядывая на татуировки Чонгука. — Начинай с хвоста, если не хочешь, чтобы он тебя случайно раздавил об стену, когда ты со своей шваброй полезешь к его морде. Удачи, она тебе понадобится.       Чонгук, оставшись в одних тренировочных штанах и обнажив свои 20% «неуставных» татуировок (которые в резком свете прожекторов выглядели почти так же дерзко и опасно, как чешуя дракона), вошел в загон. — Ну что, Незабудка, пришло время великой инквизиции и гигиенических процедур, — Чонгук с азартом врубил воду. — Сейчас мы отмоем твое раздутое эго до скрипа.       Первое полноценное касание было почти электрическим. Буквально. Когда Чонгук направил ледяную струю воды на массивный бок дракона, тот ощутимо дернулся, и воздух между ними наэлектризовался так сильно, что по коже Чонгука пробежали синие искры статики.       Гук набрался наглости (которой у него всегда был избыток), подошел вплотную и со всей дури шлепнул мокрой ладонью по мощному бедру ящера. — Стоять, я сказал! — гаркнул он, перекрывая шум воды. — Я тут сегодня главный по мойке, а ты — просто клиент, так что веди себя прилично!       Дракон замер, пораженный такой наглостью. Его мышцы под ладонью Чонгука были твердыми, как титановые плиты, и горячими, как доменная печь. Чонгук начал яростно намыливать чешую. Он тер с остервенением, вкладывая в каждое движение всю свою накопившуюся агрессию, страх и тоску по нормальной жизни. — О-о-о, вы только посмотрите на него! — Чонгук хохотнул, увидев, как огромная задняя лапа дракона начала мелко и ритмично подергиваться. — Гроза мировой авиации, гордость разведки, а сам кайфует от дешевого клубничного шампуня! Какой позор для репутации Тотема!       Он взобрался на шаткую стремянку, чтобы достать до массивного гребня. Розовая пена летела во все стороны, украшая серые камни вольера. Чонгук был мокрый до нитки, злой, пах как ходячий десерт и чувствовал себя при этом самым странным и, возможно, самым счастливым человеком в этом подземелье. — Чеши-чеши, раб, не отвлекайся, — ехидно передразнил он сам себя, вытирая пену с лица. — Знаешь, Незабудка, Тэхен бы сейчас точно сдох от смеха, если бы увидел эту картину. Он обожает, когда я делаю что-то с таким пафосно-серьезным лицом. Он бы наверняка сказал: «Гукки, поздравляю, ты наконец-то нашел себе питомца по размеру своего самомнения».       Дракон вдруг медленно повернул свою морду. Он был так близко, что Чонгук отчетливо видел отражение своих татуировок в его золотом зрачке. И тут это случилось. Дракон не просто позволил себя мыть — он внезапно навалился всем своим многотонным весом на щетку в руках Чонгука, едва не сбросив того со стремянки в кучу пены. Это было оно. Настоящее доверие, выраженное в неуклюжей попытке почесаться о единственного наглого человека, который не побоялся к нему подойти. — Э-э-эй! Тише, махина ты неотесанная! — Чонгук инстинктивно обхватил дракона за шею, пытаясь удержаться на весу. — Задавишь же, и кто тебя тогда мыть будет?       Он почувствовал, как дракон под его руками мгновенно расслабляется. Глубокая вибрация от его мощного дыхания прошла сквозь тело Чонгука, заставляя его собственные напряженные мышцы расслабиться в ответ. Это было странно. Это было пугающе интимно. Чонгук стоял, прижавшись мокрым татуированным торсом к горячей синей чешуе, и физически чувствовал, как его человеческое сердце подстраивается под медленный, тяжелый ритм сердца монстра. — Хорошая Незабудка, — прошептал он, нагло потрепав дракона за массивную кожную складку у «уха». — Чистенькая теперь. Пахнешь как клубничный торт. Почти не страшно.       Дракон в ответ лишь тяжело, по-стариковски вздохнул, обдав Чонгука облаком пара, в котором уже не было едкого запаха озона, а только усталое, почти нежное тепло.       В операторской «Гнезда» профессор молча и методично вытирал пот со лба. Синхронизация — 120%. Приборы зашкаливали. Они больше не были напуганным солдатом и опасным оружием. Они стали стаей. И это было самое пугающее открытие за всю историю объекта.

***

      Все началось в три часа ночи, когда личный телефон Чонгука, спрятанный под подушкой в нарушение всех мыслимых уставов «Гнезда» и законов логики, завибрировал с такой яростью, будто пытался прогрызть путь к свободе сквозь наволочку. Тэ: «Гук-и, ты спишь? Мне дали увал на субботу. Увидимся?»       Чонгук подскочил так, что едва не снес собственной головой стальное основание верхней кровати. В ту же секунду его охватила лихорадка, граничащая с шизофренией. Суббота? Это же через два дня! Чтобы официально получить увольнительную из секретного объекта «Гнездо», нужно было либо героически погибнуть, либо совершить подвиг мирового масштаба, ну или как минимум родить тройню в прямом эфире. А Чонгуку нужно было просто увидеть одни конкретные, предательски торчащие из-под армейской кепки уши.       Следующие сорок восемь часов персонал «Гнезда» всерьез подумывал о массовом увольнении по собственному желанию. Чонгук превратился в навязчивую, вездесущую галлюцинацию. Он караулил Шрама у входа в туалет, предлагая тому «по-братски» договориться; он пел такие дифирамбы секретарше профессора, что женщина начала подозревать у него ранний маразм; он трижды за ночь перемыл пол в жилом блоке до зеркального блеска и, в конце концов, окончательно довел инструктора Кима.       Ким, сорвавшись, швырнул в него тяжелой папкой с отчетами и чуть не лопнул от злости. — Да катись ты к чертовой матери в свой Сеул! — орал инструктор, брызжа слюной. — Исчезни! Сгинь! Только подпиши еще десять листов о том, что если ты хоть заикнешься про Дракона, тебя скормят ему живьем, медленно, по кусочкам, начиная с левого мизинца! Проваливай!       Последним, кто имел несчастье выслушивать этот поток восторженного бреда, был Незабудка. — Слышь, Незабудка, — Чонгук сидел на корточках перед самой мордой дракона, пока тот лениво переваривал завтрак из отборной говядины. — Короче, дело такое: я иду на свидание. Ну, технически это дружеская встреча двух друзей, но для меня это — финал Лиги Чемпионов, понял? Я решил. Все. Хватит жевать сопли. В эту субботу я ему признаюсь. Прямо в его красивое лицо. Я взрослый мужик, наездник Тотема, элита спецназа, в конце концов! Если я могу помыть тебя клубничным шампунем и остаться с целыми конечностями, то сказать «Тэ, я тебя люблю» — это же вообще раз плюнуть, верно?       Дракон медленно приоткрыл один золотой глаз. В его взгляде читалось такое невыносимое, почти человеческое и запредельно скептическое «ну-ну, удачи, смертный», что Чонгук на мгновение всерьез засомневался в своей адекватности. — Чего ты так на меня смотришь? — возмутился Гук, тыча пальцем в сторону ящера. — Увидишь! Я приеду и первым делом заявлю: «Он согласился со мной встречаться». Будешь тогда знать, как во мне сомневаться, ящерица ты недоверчивая! Сиди тут и завидуй!       Сеул встретил его оглушительным шумом, густым запахом выхлопных газов и ослепительным солнцем, от которого Чонгук, привыкший к полумраку бункера, начал щуриться как крот. Он стоял у выхода из метро, нервно одергивая гражданскую куртку, которая внезапно стала казаться ему тесной в плечах. Сердце исполняло бешеную чечетку по ребрам, выбивая ритм надвигающейся катастрофы. — Гукки!       Чонгук обернулся и на мгновение забыл, как совершать вдох и выдох. К нему, широко улыбаясь, шел Тэхен. Боже, этот парень умудрился даже с уставной армейской стрижкой «под ежик» выглядеть как недостижимое произведение искусства. Волосы стояли забавным жестким ершиком, а уши из-за отсутствия привычных кудрей торчали чуть сильнее, чем обычно, делая его похожим на какого-то лесного эльфа, которого по трагической ошибке одели в дешевое гражданское тряпье. — Хен… — выдохнул Чонгук, чувствуя, как все его заготовленные в бункере речи про «я взрослый мужик» рассыпаются в мелкую труху. — Ого, ты как будто еще подрос и раздался, — Тэхен подошел вплотную и привычно-крепко, по-медвежьи, обнял его. От него пахло домом, дешевым стиральным порошком и чем-то неуловимо знакомым… Озоном?       Нет, бред, решил Чонгук, это просто шлейф «Гнезда» окончательно въелся в слизистую носа.       Они сидели в крошечной, пропахшей жареным маслом забегаловке, ели обжигающий рамен и болтали о всякой бессмысленной чепухе. Чонгук врал напропалую про свои скучные, серые будни в Пусане, про бесконечное перекладывание бумажек и вымышленного злого каптерщика. А сам в это время не отрываясь смотрел на губы Тэхена, на то, как тот смешно морщит нос, когда лапша оказывается слишком острой.       «Если бы ты только знал, Тэ, — думал Чонгук, сжимая палочки так, что они едва не хрустнули. — Если бы ты только слышал, какой бред я несу огромной синей ящерице о тебе в тумане ангара. Про то, как я ревную тебя к каждому фонарному столбу. Про то, что я готов сдохнуть прямо сейчас, лишь бы ты просто продолжал так улыбаться».       Тэхен вдруг резко замолчал. Он перестал жевать и просто посмотрел на Чонгука — прямо, в упор. Его взгляд был долгим, пронзительным и полным какой-то тихой, почти нежной грусти, от которой у Гука заныли зубы. — Ты какой-то совсем другой стал, Гук-и, — очень тихо сказал Тэхен. — Будто повзрослел на десять лет за эти паршивые месяцы. Что-то случилось? Расскажешь?       «Сейчас! — заорал внутренний голос Чонгука, колотя в набат. — Давай! Момент идеальный! Рядом никто не орет, Незабудка не дымит, Ким не ругается! Вперед, камикадзе! Скажи ему!»       Чонгук открыл рот. Набрал в грудь столько воздуха, что, казалось, сейчас лопнет. Его взгляд упал на беззащитное торчащее ухо Тэхена, на его родинку на носу… И Чонгук сдулся. — Я… это… — он судорожно сглотнул. — Я это хотел сказать, хен… там в части, короче… рис невкусный. Вообще. Как пенопласт, честное слово.       Тэхен моргнул раз, другой. Повисла секунда оглушительной тишины, и он негромко рассмеялся — тем самым низким, бархатным смехом, от которого у Чонгука внутри все мгновенно превратилось в липкую лужицу сладкого сиропа. — Ты из-за этого так покраснел, что аж уши горят? Глупый. Потерпи, скоро привыкнешь к армейской диете.       Чонгук мысленно отвесил себе сочный, полновесный подзатыльник. «Поздравляю, Чон Чонгук, ты — официальный чемпион мира среди трусов. Ты помыл дракона и не дрогнул, но позорно бежал перед парнем с ежиком на голове».       Весь остаток встречи Тэхен был подозрительно, почти пугающе тихим. Он шел рядом, иногда как бы случайно задевая плечом плечо Чонгука, и в каждом этом мимолетном касании Чонгуку чудилось какое-то странное узнавание. Будто Тэхен что-то знал.       Когда пришло время прощаться у входа в метро, Тэхен снова обнял его. Но в этот раз он задержался чуть дольше. На целую вечность. Его губы оказались совсем рядом с ухом Чонгука, обжигая кожу дыханием. — Береги себя, Гук-и. И… не болтай лишнего. Даже если тебе очень кажется, что тебя совсем никто не слышит. Понял?       Чонгук замер как вкопанный, когда Тэхен отстранился и, легко махнув рукой на прощание, скрылся в толпе.       «Что он сейчас сказал? Мать твою, что это значит?» Холодный пот мгновенно прошиб спину. Что значит «даже если никто не слышит»?!       Он возвращался в «Гнездо» с чувством полного, сокрушительного провала в плане любви, но с диким, звенящим подозрением в голове.       Когда он снова вошел в Сектор «Индиго», Незабудка уже не спал. Он сидел на своем постаменте, выпрямившись как статуя, и его золотые глаза светились в темноте ангара насмешливым, почти торжествующим блеском. Он явно ждал отчета. — Ни слова, понял? — буркнул Чонгук, со злостью швыряя гражданскую куртку на камень. — Ни одного, блять, слова, ящерица!       Дракон в ответ лишь медленно выпустил из ноздри крошечное, почти незаметное облачко белого пара, которое — Чонгук готов был поклясться — удивительно напоминало по форме… средний палец.

***

      Кабинет профессора в этот раз подозрительно напоминал не элитную научную лабораторию, а какой-то зачуханный филиал ада по приему граждан в обеденный перерыв. Воздух здесь был густым и невкусным: пахло хлоркой, старым пережженным кофе и казенным страхом, который обычно выделяют люди перед лицом неизбежного геморроя. В самом центре комнаты возвышался массивный стол, заваленный какими-то графиками, похожими на кардиограмму покойника, а на самом краю сиротливо примостился один-единственный лист бумаги — итоговый контракт Наездника.       Шрам, как обычно, выполнял роль детали интерьера: он подпирал стену у входа, лениво ковыряя в зубах кончиком зубочистки. Его вид выражал такую крайнюю степень скуки, будто он не присутствовал при историческом рождении нового боевого подразделения, а просто ждал своей очереди в прачечную самообслуживания. — Короче, Чонгук, — Шрам снайперски сплюнул щепку на идеально чистый пол и перевел взгляд на парня. — У меня для тебя две новости, и обе — про работу. Хорошая: ты прошел. Твое лирическое «кукареку» в тумане неожиданно сработало, Незабудка… эм, то есть этот синезадый шкаф с крыльями, тебя принял. Можешь начинать гордиться: теперь ты официально считаешься особо ценным имуществом министерства обороны. Где-то между стратегическим запасом риса и ядерной боеголовкой.       Чонгук нервно облизнул пересохшие губы. В горле комом встало осознание собственной важности величиной с тот самый ангар. — И что теперь? — прохрипел он. — Какой срок службы? Когда дембель?       Шрам издал звук, удивительно похожий на скрежет заржавевшей пилы по бетону — судя по всему, это он так искренне смеялся. — Срок службы? Парень, ну ты и оптимист, я прямо завидую. Это тебе не срочка в пехоте, где ты оттрубил положенные полтора года, получил значок и пошел пить соджу с друзьями, хвастаясь байками про злого сержанта. Это контракт в стиле «отель Калифорния» — вход бесплатный, выхода нет. Уволиться из этой шарашки можно только вперед ногами, причем желательно в герметичном пакете. Либо твоими ногами, либо ногами ящерицы. Варианта «я передумал, я хочу быть флористом и растить кактусы» в нашем меню не предусмотрено. Пока бьется сердце — твое или его — ты собственность «Гнезда».       Чонгук почувствовал, как по позвоночнику медленно и неумолимо пополз ледяной липкий пот. Воздух в кабинете внезапно стал слишком плотным, его катастрофически не хватало. — А как же… мои родные? Мои друзья? Моя нормальная жизнь? — А для них ты после срочки совершаешь головокружительный карьерный прорыв, — любезно пояснил Шрам, подавшись вперед с видом доброго дядюшки-садиста. — Поздравляю, рядовой Чон, после армии ты — самый скучный в мире младший менеджер по логистике в славном городе-захолустье. Знаешь такое место? Порт, пыльные склады, вечный туман и бесконечные ряды ржавых контейнеров. Мы уже все красиво оформили: аренда крошечной конуры на окраине, рабочее место в логистическом центре, даже аккаунт в их местной соцсети завели. Будешь раз в неделю по субботам звонить маме и картинно ныть, как у тебя затекает задница от офисного кресла и какой в этой дыре паршивый кофе. Полное, стопроцентное алиби самого унылого офисного планктона в истории страны. Контакты с прошлым обрываем на корню. Пхентхэк — отличная дыра, в ней тебя все забудут через месяц, гарантирую.       Чонгук смотрел на контракт и видел в нем не буквы, а мелкую стальную решетку. Пхентхэк. Город-призрак. Ипотека, накладные, пыльные склады… Легенда была настолько правдоподобной, серой и беспросветной, что от нее хотелось выть на луну прямо здесь, на ковре у профессора. — Подписывай, не тяни время, — Шрам выразительно ткнул пальцем в бумагу. — Или мы тебя оставим тут в качестве испытательного манекена для «Мясорубки». А они, поверь моему опыту, живут недолго и умирают очень громко.       Чонгук, уже почти не чувствуя собственных пальцев, взял ручку. Он вывел свою подпись медленно, с нажимом, будто вырезал ее прямо на собственной коже. Чернильная змея на его предплечье — та самая, «неуставная» — внезапно зачесалась под тканью формы. Ему показалось, что она насмешливо мигнула:       «Ну что, допрыгался, герой? Добро пожаловать в высшую лигу». — Отлично. Добро пожаловать в почетное рабство на благо родины, — Шрам с неожиданным проворством вытащил из-под стола пухлую папку с кроваво-красной полосой по диагонали и с тяжелым стуком шлепнул ее перед Чонгуком. — Держи. Это, так сказать, приветственный бонус от заведения. Личное дело твоего «партнера». Пора бы тебе узнать, с кем именно ты там в тумане обнимаешься и кому свои сопливые песни поешь. Там все: от биохимии чешуи до детских психологических травм. Читать обязательно и вдумчиво, если не хочешь, чтобы он тебя случайно раздавил во сне или испепелил приступом икоты.       Чонгук взял папку. Она была тяжелой, пахла типографской краской и старым металлом. Он медленно открыл первую страницу, ожидая увидеть там сложные чертежи, схемы скелета или жуткие фотографии мутаций, но… мир вокруг просто перестал существовать. Звуки исчезли, остался только бешеный стук сердца в ушах.       С фотографии на него смотрел парень. Тот самый. Родной до каждой черточки. Стрижка «под ежик», чуть оттопыренные уши, прямой, немного насмешливый взгляд и та самая, знакомая до боли родинка на кончике носа.       «Объект: Ким Тэхен. Класс: Высший (Орион). Биологический статус: Истинный Дракон (Синий спектр). Способность к трансформации: Полная».       Чонгук судорожно перевернул страницу, и буквы начали плясать чечетку перед его глазами, сливаясь в одно сплошное издевательство над здравым смыслом.       «Биографическая справка: Знал о своей природе с самого рождения. Скрывал статус от окружающих до момента обязательного призыва в специальное подразделение. В течение трех лет успешно саботировал работу, игнорировал всех предложенных наездников, проявляя крайнюю агрессию и нежелание идти на контакт…» — Мы, вообще-то, с самого начала знали, что вы друзья, — подал голос Шрам, с нескрываемым интересом наблюдая за тем, как лицо Чонгука приобретает благородный цвет свежевыбеленной стены. — Честно говоря, когда мы увидели твою фамилию в списках призывников, у нас в штабе серьезные ставки ставили. Мы очень надеялись, что раз уж ты такой придурок, то он хотя бы тебя примет и не прихлопнет как назойливую муху в первую же минуту. Не ошиблись, выходит. Наше главное стратегическое оружие оказалось неприлично сентиментальным.       В голове у Чонгука в этот момент случился персональный ядерный взрыв. Это. Был. Ким. Тэхен.       Пять лет их гребаной дружбы. Совместные пьянки в гаражах до самого рассвета. Ночевки в одной тесной комнате, когда Чонгук боялся даже лишний раз пошевелиться под одеялом, чтобы не выдать себя.       А Тэхен, получается, всегда держался за свою кукуху из последних сил, чтобы не превратиться в тридцатитонную ящерицу прямо посреди скучной лекции по истории искусств.       Тэхен, который молчал все эти годы не потому, что не доверял, а потому что знал: скажи он хоть слово правды — и Чонгука тут же загребут в «Гнездо» как ценного свидетеля и сделают из него «логиста» еще раньше.       И все это время… все это гребаное время в вольере… Тэхен сидел и СЛУШАЛ.       Чонгук с нарастающим ужасом вспомнил свой недавний «музыкальный прорыв». Как он рыдал навзрыд, размазывая сопли и слезы по лицу. Как он орал в синюю, безразличную морду признания в любви к другу. Как он тер его бока жесткой щеткой, как лез целовать его в мокрый нос и называл — боже, какой лютый позор — Незабудкой.       Тэхен, этот синезадый интриган, этот мастер перевоплощений уровня «Бог», все это время просто наслаждался бесплатным шоу в первом ряду. Он сидел на своем постаменте, подставлял пузо под клубничный шампунь и, вероятно, внутри себя просто дико, до колик ржал, наблюдая, как Гук пытается завести дружбу с тридцатитонной машиной смерти, изливая ей душу. — Он сейчас там? — прохрипел Чонгук.       Голос у него стал таким низким и вибрирующим, что стакан с остатками кофе на столе профессора мелко задрожал. В глазах Гука начал разгораться такой недобрый, чисто инфернальный огонь, что Шрам, повидавший на своем веку всякое, непроизвольно отступил на шаг и на всякий случай перехватил дробовик поудобнее. — Ага, — кивнул вояка, криво усмехаясь. — Сидит в Секторе «Индиго», ждет своего героя. Наверное, хочет еще какую-нибудь лекцию про тонкости корейского рамена послушать или еще одну песню. Пора входить в резонанс, Наездник. Иди, порадуй старого друга, он явно заждался.       Чонгук не стал дослушивать. Он развернулся на пятках и рванул из кабинета так, что Шрам едва успел отпрянуть, чтобы не быть снесенным этой живой бурей татуированной ярости.       Гук летел по стерильным коридорам, сбивая тележки с медикаментами и пугая лаборантов, а в голове пульсировала одна-единственная, кристально ясная фраза: «Ну все, Незабудка, сейчас ты у меня отхватишь за все хорошее, включая клубничный шампунь».       Шлюз Сектора «Индиго» не просто открылся — он буквально содрогнулся от того полновесного пинка, который ему отвесил Чонгук. Ворвавшись в ангар, Чонгук напоминал не элитного наездника, а разъяренного медоеда, которому в любимую кашу насыпали битого стекла и заставили за это платить. — Ты! Тварь чешуйчатая! — заорал Чонгук так, что под сводами ангара пошло гулкое эхо, перепугавшее вентиляционные датчики. — Я тебя сейчас на ремни порежу! На чехлы для телефонов пущу, сука! Ты все слышал! Ты каждое мое слово впитывал, пока я тут перед тобой распинался! Слышал, как я тут сопли на кулак наматывал и на жизнь жаловался?! Слышал, как я тебе в любви признавался, пока ты там дрых и озоном пердел?!       Дракон, величественно сидевший на своем скалистом постаменте, даже не шелохнулся. Он только чуть сильнее прищурил свои огромные золотые глаза, и Чонгук готов был поклясться своим боксерским прошлым, что в этом взгляде сейчас зашкаливал уровень эндорфинов и чистого, дистиллированного злорадства. — Выходи, падла! — Чонгук со всей дури швырнул в дракона папку со своим «пожизненным» контрактом. Листы разлетелись в воздухе белыми ранеными птицами, оседая на камни. — Хватит косплеить Годзиллу в депрессии! Трансформируйся в человека, Ким Тэхен! Я хочу видеть твою наглую, лживую рожу прямо сейчас! Я тебе зубы выбью, даже если меня после этого расстреляют! Давай, покажись, ты, синезадый маньяк!       Воздух в вольере внезапно стал тяжелым, густым и невыносимо горячим. Синяя чешуя начала плавиться на глазах, стекая по бокам ящера жидким, мерцающим неоном. Массивная туша дракона — те самые двадцать тонн стратегической ярости — начала стремительно сжиматься, буквально сворачиваясь внутрь самой себя с тихим, влажным звуком, будто кто-то вывернул наизнанку огромную кожаную куртку.       Чонгук на секунду зажмурился от резкой вспышки озона, а когда открыл глаза…       Посреди бетонного пола, прямо в луже медленно оседающего искусственного тумана, стоял Тэхен. Абсолютно. Мать его. Голый.       У него был тот самый армейский «ежик» на голове, те же чуть оттопыренные уши. Он стоял, небрежно прислонившись спиной к огромному камню, и лениво почесывал затылок, ничуть не смущаясь ни своего положения, ни направленных на него камер. — Ну, я вышел, — Тэхен неспешно потянулся, и в тишине вольера хруст его суставов прозвучал как серия пистолетных выстрелов. — Бить будешь прямо сейчас, или дашь мне хотя бы штаны найти? А то как-то не по уставу получается: Наездник в парадной форме, а его Тотем — с голой жопой. Конфуз выйдет, Гукки.       Чонгук замер на месте, открыв рот. Вся его накопленная ярость в одно мгновение столкнулась с суровой и крайне нагой реальностью. Это действительно был Тэхен. Тот самый Тэхен, который все эти годы вдохновенно врал, что ездит к родителям в Тэгу копать картошку, а сам, видимо, в это время отрабатывал госслужбу здесь, в бетонной дыре, пугая стажеров. — Тэгу, значит? К маме на пирожки? — прошипел Чонгук, делая осторожный шаг вперед и все еще сжимая кулаки до белых костяшек. — Ты мне заливал про семейные обеды и давление у тетушки, а сам тут… в тумане прохлаждался?! Ты хоть понимаешь, что я чувствовал, когда думал, что ты там один в казарме страдаешь?! — Ну, технически, к родителям я тоже иногда заезжал, — Тэхен нагло ухмыльнулся, ничуть не смущаясь того, что его сейчас оценивает половина научного штаба через мониторы. — Просто на полпути всегда сворачивал в сторону «Гнезда». Не сердись, Гукки. Сказал бы я тебе правду — ты бы сейчас не контракт подписывал, а в допросной сидел под лампой. Я тебя берег, придурок. — Берег он меня! — Чонгук снова сорвался на крик, вспоминая последние недели своего позора. — Ты слышал все! Каждое слово! Про то, что я тебя люблю пять лет! Ты заставил меня называть тебя Незабудкой, Ким! Я, блять, трек Cigarettes After Sex включал и рыдал тебе в нос! Ты хоть представляешь, как мне сейчас… хуево от осознания этого?       Тэхен вдруг не выдержал и негромко, но очень сочно рассмеялся — тем самым низким, бархатным смехом, от которого у Чонгука всегда подгибались колени. — О боже, Чонгук. Apocalypse. Это было настолько драматично, что у меня чешуя на хвосте дыбом встала от избытка чувств. Сидит такой суровый боксер-вояка, шмыгает носом и обещает сдохнуть ради меня. Я чуть трансформацию раньше времени не выдал от смеха, честное слово. Это было… очень познавательно. Теперь я знаю о себе много нового. И про твой вкус в музыке, и про то, какой я, оказывается, «заносчивый красавчик». Я польщен, правда. — Я тебя реально убью, — Чонгук дернулся к нему, но Тэхен просто спокойно выставил ладонь вперед, останавливая его на дистанции. — Погоди, Рэмбо. Остынь. Нас Шрам сейчас слушает. И профессор. И еще человек десять аналитиков в реальном времени записывают, как ты признаешься, что фанатеешь от моей задницы уже пять лет. Ты серьезно хочешь продолжить это шоу при свидетелях? — Тэхен насмешливо кивнул на красный глазок камеры под самым потолком.       Чонгук замер как вкопанный. Густая краска мгновенно залила его лицо, уши и, кажется, даже татуировки на плечах стали ярко-красными. Он медленно, со скрипом опустил руки, тяжело дыша через нос. Осознание того, что они теперь заперты здесь пожизненно под прикрытием легенды о «логистах из Пхентхэка», окончательно ударило под дых. — Мы еще не закончили, Ким, — прошипел Чонгук, сверля его взглядом. — Ты теперь от меня в этом Гнезде никуда не денешься. И когда мы окажемся там, где нет этих гребаных камер и микрофонов… я выбью из тебя все дерьмо. И за «Незабудку», и за «Пузырька», и за Тэгу. Готовься. — Жду с нетерпением, наездник, — Тэхен вызывающе подмигнул ему, и в глубине его зрачков на долю секунды снова ярко вспыхнуло золото. — Но штаны мне все-таки найди, будь другом. А то как-то неудобно перед аналитиками — я им все графики собью своим экстерьером. Они же там люди подневольные, им работать надо.       Из динамика над головой раздался сухой, издевательский голос Шрама: — Тэхен, прикройся уже, у профессора пульс за сто восемьдесят перевалил, мы его сейчас потеряем. Чонгук, добро пожаловать в нашу дружную и очень странную семью. Идите уже отсюда, «логисты» хреновы. И не забудьте — мы в этой конторе все слышим. Вообще все.       Тэхен посмотрел на Чонгука — уже без привычной насмешки, а с той самой нежной и одновременно хитрой грустью, которую Чонгук видел миллион раз в их прошлой жизни. — Ну что, наездник? Пошли «домой»? Нам здесь еще очень долго куковать вместе.       Чонгук только злобно сплюнул на бетон, но в глубине души уже отчетливо понимал: Пхентхэк — это просто легенда для внешнего мира, а его личный ад и персональный рай одновременно теперь официально носит имя Ким Тэхен. И, черт возьми, все еще пахнет клубничным шампунем.       Гермодверь жилого блока №4 захлопнулась с таким грохотом, будто на другом конце страны в порту Пхентхэка разом рухнули все башенные краны. Чонгук стоял посреди комнаты, все еще сжимая в кулаке лямку своего рюкзака, и пытался осознать эпический масштаб наебалова, в котором он жил последние годы.       За последние пять лет Тэхен, судя по его вдохновенным рассказам, перехоронил и перелечил добрую половину Тэгу. То у него у тетушки мигрень, то у троюродного брата чесотка, то родителям нужно срочно помочь перекопать огород размером с небольшую европейскую страну. Чонгук искренне сочувствовал, совал ему в руки витамины, покупал мази для спины и согревающие пластыри, а Тэхен в это время, оказывается, летал в Секторе «Индиго» и жрал отборную говядину за казенный счет министерства обороны. — Тетушка Ким, значит? — Чонгук медленно обернулся к Тэхену. — Та самая, у которой «давление»? Это у нее, блять, чешуя на жопе и размах крыльев тридцать метров? Или это у твоего брата чесотка была такая, что он когтями бетон крошил?       Тэхен даже не обернулся. Он уже успел натянуть штаны и теперь деловито распаковывал картонную коробку с логотипом Икеи. — Ну, — Тэ неопределенно качнул головой, — давление у нее действительно было. В гидравлике. Когда мне в позапрошлом месяце хвост защемило при стыковке в ангаре. Гук-и, не начинай. Я за этот блок три недели торговался с Паком, пока ты там на двухъярусной шконке в казарме бока отлеживал. Ты хоть представляешь, как тяжело убедить хмурого вояку, что боевому Тотему высшего класса для стабильной психики жизненно необходим коврик из овечьей шкуры и стеллаж «Каллакс»? А лампу эту? Я ее по каталогу выбирал, пока ты на полигоне грязь ел.       Чонгук огляделся. Комната выглядела как безумный гибрид пыточной камеры и шоурума скандинавского дизайна. Голые бетонные стены, бронированная дверь, ведущая прямиком в вольер к Дракону, а посередине — уютный желтый диванчик, лампа с мягким светом и… табличка на внутренней стороне двери.       Чонгук подошел ближе и прочитал корявый почерк Тэхена на пластике: «Семья Дракона и его мужика. Без стука не входить — возможен секс и членовредительство!» — Ты серьезно? — пробормотал Чонгук, чувствуя, как правый глаз начинает мелко дергаться. — Ты заставил военный конвой везти сюда ароматические свечи и гребаный Каллакс? — Свечи называются «Зимний лес», — уточнил Тэхен, наконец-то поворачиваясь. — Специально заказывал, чтобы перебить запах твоего клубничного шампуня и моего озона после полетов. А то у меня уже в ноздрях чешется от этого клубничного рая.       Тэхен выглядел как обычно — растрепанный, в растянутой футболке, которую успел натянуть, с тем самым наглым выражением лица, которое бесило Чонгука сильнее всего. И возбуждало до неприличия. Все тот же бро, Ким Тэхен, который снова все провернул за его спиной, обустроил их общий быт и теперь ждал аплодисментов.       Чонгук швырнул рюкзак в угол и в три шага преодолел расстояние между ними. Он схватил Тэхена за воротник футболки, с силой дергая на себя. — Ты хоть понимаешь, как тупо я выглядел все эти недели?! Я тебе про любовь, про то, что сдохнуть за тебя готов, про то, как я пять лет сохну… а ты мне — паром в рожу и средний палец из дыма?! — Зато это было максимально искренне, — Тэхен нагло ухмыльнулся, перехватывая руки Чонгука у своего горла. Его ладони были обжигающе горячими — драконья физиология никуда не делась, кровь внутри Тэ буквально кипела. — Я, между прочим, все это время ждал, пока ты это скажешь. И если бы не это чертово «Гнездо», я бы, может, еще лет пять ждал, пока ты созреешь. А тут — бац! — и полное признание под протокол, со всеми подробностями. Аналитики в восторге, Чонгук. Говорят, у нас идеальная совместимость. — Я тебе сейчас этот восторг вместе с аналитиками в глотку засуну! — выдохнул Чонгук, глядя прямо в насмешливые золотисто-карие глаза.       Тэхен резко перестал лыбиться. Его взгляд потяжелел, стал каким-то плотным, почти физически ощутимым. Он не стал нежничать, извиняться или разводить сопли. Он просто рванул Чонгука к себе, вжимаясь в него всем своим горячим телом.       Поцелуй был ни разу не романтичным. Это была настоящая физиологическая катастрофа. Тэхен впился в его губы жестко, так что Чонгук почувствовал, как во рту стало жарко — не метафорически, а буквально, будто у Тэхена в легких работал промышленный обогреватель.       Язык Тэхена был горячим, шершавым и властным, он захватывал территорию без боя, не оставляя Чонгуку шансов на протест. Гук застонал, кусая его в ответ, чувствуя, как по позвоночнику бьет ток такой силы, что зубы сводит. Кожа Тэхена под пальцами вибрировала — тот самый низкий, утробный гул, который Чонгук чувствовал, когда тер щеткой чешую Незабудки. Только теперь это была живая человеческая кожа, пугающе горячая.       Чонгук вцепился в затылок Тэхена, дергая его за короткие жесткие волосы, пытаясь то ли оттолкнуть, то ли окончательно слиться с ним молекулами. Тэхен рыкнул прямо ему в рот — звук был утробный, животный, от которого в штанах мгновенно стало невыносимо тесно.       Они повалились на этот чертов икеевский диван, сбивая на пол желтые подушки. — Тэгу… — прохрипел Чонгук, когда Тэхен на секунду оторвался от его губ, чтобы впиться зубами в его шею, оставляя там багровое, горящее пятно. — Если ты… хоть раз… еще уедешь к тетушке… я тебе крылья поотрываю… лично. — Хрен тебе, — выдохнул Тэхен, обжигая кожу влажным дыханием. — Теперь ты — мой официальный наездник по контракту. Будешь сидеть в этом Гнезде безвылазно и смотреть, как я ем говядину. И спать будем здесь. На желтых подушках.       Тэхен снова накрыл его рот своим, и Чонгук окончательно понял: его жизнь в Пхентхэке (по документам для мамы) будет самой безумной, жаркой и чешуйчатой историей в этом гребаном министерстве обороны.

***

      Жизнь в «Гнезде» после официального вступления в должность напоминала затянувшийся марафон по пересеченной местности с препятствиями. План на «нормальный, человеческий секс» с треском провалился в первый же вечер, потому что у Министерства Обороны на их либидо были свои специфические взгляды.       Они только-только заперлись в своем «дизайнерском» блоке, Тэхен уже успел прижать Чонгука к икеевскому стеллажу, вжимаясь в него всем своим вибрирующим телом, даже руку в штаны запустил, массируя своими длинными пальцами член через белье.       Но тут над головой взвыла сирена «Тревога 0-1». — Да вы там все издеваетесь, что ли?! — заорал Чонгук в потолок, когда Тэхен, грязно выругавшись на трех языках, отскочил от него. Внеплановые ночные маневры. Тэхен бросил на Чонгука взгляд, полный такой нечеловеческой фрустрации, что у того по спине пробежали мурашки.       Через минуту Тэ уже исчез за стальной дверью, ведущей в вольер для трансформации, а Чонгук остался стоять посреди комнаты с расстегнутыми штанами и диким желанием разнести этот жилой блок в щепки.       На вторую ночь, когда они честно пытались игнорировать устав и уединиться на диване, в дверь настойчиво и громко постучали тяжелым прикладом. — Эй, голубки, открывайте! — донесся бодрый и совершенно не вовремя радостный голос Шрама. — Я тут подумал, вы же заселились, теперь положено новоселье отмечать! Я тортик принес. «Медовик»! Из самой Москвы контрабандой везли! — Уйди, скотина! — гаркнул Чонгук, лихорадочно натягивая футболку на татуированное плечо. — Не уйду, у меня прямой приказ от профессора — проверить морально-психологический дух экипажа! Ешьте торт, или завтра на утренней тренировке будете бегать кругами по ангару, пока вас не стошнит этим самым медовиком! Выходите, голубки!       К утру субботы Чонгук был злой и сексуально фрустрированный до такой степени, что готов был кусаться. И именно в этот момент им назначили Первый официальный вылет.       На смотровой площадке собрался весь генералитет. Накрахмаленные воротнички, бинокли и профессор, который протирал очки так усердно, будто надеялся увидеть саму душу Тотема.       Чонгук стоял в полной экипировке — кожаный комбинезон, шлем, куча датчиков. Тэхен в облике Незабудки возвышался за его спиной.       Дракон молчал. Он вообще не издавал человеческих звуков, но Чонгук чувствовал его присутствие затылком — как тяжелую, вибрирующую волну тепла. — Готов? — шепнул Чонгук, карабкаясь по выступам на его шее. Тэхен в ответ лишь едва заметно повел ухом и издал низкий, утробный рокот, от которого у Чонгука задрожали ребра. Это было лучше любых слов.       «Полетели уже, задолбал».       Они взлетели идеально. Это не было похоже на полет в самолете. Чонгук чувствовал каждое движение мышц под собой. Они сделали «мертвую петлю», прошли над базой на сверхзвуке (отчего у пары генералов сдуло фуражки) и выполнили вираж, который заставил аналитиков в операторской подавиться кофе.       Они были одним целым организмом, без всяких переговоров.       Когда Незабудка мягко приземлился в центре полигона, окутанный облаком пара и озона, на трибунах воцарилась тишина. Это был триумф.       Чонгук спрыгнул на бетон, снимая шлем. Его волосы промокли от пота, щеки горели. К ним уже бежали офицеры с поздравлениями. Тэхен-дракон стоял рядом, огромный, величественный и совершенно непроницаемый. — Ну что, Незабудка, доволен? — Чонгук обернулся, вытирая лицо рукавом.       Дракон медленно повернул к нему свою массивную голову. Золотой глаз размером с тарелку мигнул, а затем Синий сделал то, чего не было ни в одном учебнике по тактике.       Он с силой выдохнул через ноздри. Два мощных потока горячего пара вырвались наружу, закрутились в воздухе и — по какой-то совершенно невозможной аэродинамической случайности (или благодаря ювелирному контролю Тэхена) — застыли в форме огромного, пушистого сердца.       Сердце провисело в холодном утреннем воздухе секунд пять.       На полигоне стало так тихо, что было слышно, как падает челюсть у самого главного генерала. Профессор выронил очки. Шрам в стороне просто закрыл лицо рукой, беззвучно сотрясаясь в хохоте.       Чонгук почувствовал, как краска заливает его лицо, шею и уходит куда-то за шиворот. Он стал пунцовым, как знамя социализма. — Ты… ты что творишь, идиот?! — прошипел он, не глядя на ржущих офицеров.       Дракон в ответ лишь насмешливо прикрыл глаза и издал тихий, почти нежный свист.       «Это для тебя, Гук-и. И пусть весь Генштаб подавится».       Чонгук прошел к шлюзу быстрым шагом, мечтая провалиться сквозь бетон. Его «бро-бро» действительно стал его «драконом-драконом». И теперь об этом знал весь Генштаб Южной Кореи. — Шрам! — крикнул Чонгук, проходя мимо вояки. — А? — Сегодня нам никто не помешает. Даже если ты вызовешь сюда спецназ!       Незабудка за его спиной издал победный рык, от которого в штабе зазвенели стекла.       В блоке №4 наконец-то наступила та самая звенящая тишина, ради которой Тэхен три недели методично выносил мозг генералу Паку. Шрам, осознав, что тортом его сегодня не накормят, убрался восвояси, сирены молчали, а за стальной дверью в ангар лишь едва слышно гудел Сектор «Индиго».       Чонгук сидел на краю кровати, тяжело дыша и наблюдая, как Тэхен медленно стягивает через голову футболку. В тусклом, теплом свете икеевской лампы тело Тэ выглядело… пугающе. Оно было слишком горячим — воздух вокруг него ощутимо вибрировал, как над раскаленным асфальтом. Вдоль позвоночника, на лопатках и бедрах кожа потемнела, отливая тем самым глубоким индиго, который Чонгук видел в вольере. — Я же предупреждал, — Тэхен подошел вплотную, и Чонгук почувствовал, как от него буквально веет жаром. — Когда я возбужден, человеческая форма держится только на честном слове и моем упрямстве. Моя биология сейчас искренне считает, что нам пора спариваться и откладывать яйца прямо на этот коврик.       Тэхен толкнул Чонгука на кровать, нависая сверху. Когда он избавился от белья, Гук на мгновение замер, забыв, как дышать. Там, где у обычного человека была гладкая кожа, у Тэхена проступила мелкая, плотная и очень острая чешуя. Она кольцом окружала основание его члена, пульсируя в такт бешеному сердцебиению. Чешуйки были полупрозрачными, но стоило Чонгуку осторожно коснуться их пальцем, как они тут же приподнялись, реагируя на прикосновение. — Блять… — выдохнул Чонгук, чувствуя, как его собственное возбуждение достигает критической отметки. — Тэ, ты же меня просто порежешь этой броней. — Не порежу, если будешь осторожен, — прохрипел Тэхен, и его глаза окончательно налились золотом, зрачок вытянулся в узкую вертикальную щель. — Я чувствую все в десять раз острее, Гук. Каждое твое движение для меня — как удар током.       Тэхен дотянулся до нижней полки Каллакса и выудил оттуда увесистый тюбик профессионального лубриканта на силиконовой основе. — Думаешь, я зря этот стеллаж заказывал? Тут стратегический запас.       Чонгук перехватил инициативу, перекатывая Тэхена под себя. Он не собирался спешить — он слишком долго ждал этого момента в холодной казарме. Гук щедро выдавил прозрачный гель на ладонь. Тэхен под ним выгнулся, когда холодная субстанция коснулась его горячей кожи.       Подготовка была долгой и тщательной. Чонгук медленно вводил один палец, затем второй, чувствуя, как Тэхен внутри буквально плавится. Стенки его ануса были нереально горячими и эластичными — драконья регенерация работала на полную мощность, подстраиваясь под напор. Тэхен вцепился в простыни, его ногти удлинились и стали опасно острыми, раздирая дорогую икеевскую ткань. — Еще… — стонал Тэхен, и его голос срывался на тот самый ультразвуковой свист, от которого в комнате мелко дрожали стаканы. — Чонгук, я сейчас не выдержу…       Когда Чонгук наконец вошел в него, он едва не закричал от шока. Внутри Тэхена было не просто тесно — там было ощущение живого огня. Стенки пульсировали, обхватывая член Чонгука с такой нечеловеческой силой, будто пытались всосать его в себя целиком. Это была идеальная физиологическая ловушка. — Блять, Тэ! — Чонгук вбивался в него мощными, рваными толчками.       Каждое движение сопровождалось низким, утробным рокотом, который шел прямо из груди Тэхена. Чешуйки у основания его члена терлись о живот Чонгука, оставляя мелкие саднившие царапины, но эта боль только добавляла остроты. Резонанс выкрутило на максимум: Чонгук начал видеть мир глазами Тэхена — в тепловом спектре, где все было ярко-алым и пульсирующим.       Чонгук нащупал его простату и нажал со всей дури. Тэхен выгнулся такой неестественной дугой, что его позвоночник громко хрустнул, а изо рта вырвался густой, плотный столб пара, мгновенно заполнивший комнату едким запахом озона.       Тэхен кончил первым — без рук, просто от того, как Чонгук безжалостно втрахивал его в желтые подушки. Его семя было пугающе горячим. В момент оргазма Тэхен почти потерял человеческий облик: его кожа по всему телу покрылась крупной синей чешуей, а за спиной на мгновение прорезались призрачные, кожистые тени крыльев.       Чонгук догнался через несколько секунд, изливаясь внутрь Тэхена длинными, мучительными толчками. Он чувствовал, как Тэ сжимается вокруг него в финальном спазме, буквально высасывая из него все силы и волю.       Они лежали в облаке пара, которое медленно оседало на мебель. Чешуя на теле Тэхена постепенно бледнела, втягиваясь обратно под кожу, оставляя после себя лишь влажный блеск пота. Он выглядел абсолютно выжатым, словно после десятичасового перелета через океан. — Ну что, «логист»? — прохрипел Тэхен, утыкаясь мокрым носом в татуированную шею Чонгука. — Как тебе наша первая инспекция склада? По всем нормативам прошли?       Чонгук обессиленно рассмеялся, вытирая пот со лба. Весь его боевой задор испарился, оставив только звенящую пустоту и дикую нежность. — Если мы будем проводить такие «инспекции» каждую ночь, то легенда про Пхентхэк — это лучшее, что случалось с министерством обороны. Хотя матрас нам скоро придется заказать новый. Этот явно не рассчитан на драконьи оргазмы. — Пхентхэк далеко, Гук-и, — Тэхен лениво прикусил его за ухо, уже снова начиная вибрировать своим низким гулом. — А Гнездо — здесь. И я тебя отсюда теперь ни за какие коврижки не выпущу. Ты мой Наездник. Пожизненно. Понял? — Понял, Незабудка, — Чонгук крепче притянул его к себе, закрывая глаза. — Только попробуй завтра проспать подъем. Если Ким увидит нас в таком виде, он нас обоих на опыты сдаст, не глядя на твой Высший класс.       Тэхен в ответ лишь довольно заурчал, и этот звук, вибрирующий в самой груди, был лучше любых клятв. У них была вечность впереди, секретный бункер, куча икеевской мебели и целая жизнь, которую теперь не нужно было делить на «до» и «после». Только «вместе».

***

      Настоящая работа началась через месяц, когда в три часа ночи над объектом взвыла не учебная, а настоящая, «кровавая» сирена. — Подъем, маляры! — Шрам выбил дверь в их блок ногой, даже не потрудившись постучать. — Хватит миловаться, на границе в районе Чхорвона зафиксирован тепловой след «Горного Тигра». Кажется, северяне решили выгулять свою главную кошку. Собирайтесь, через десять минут вылет!       Чонгук подскочил, на ходу влезая в бронированный комбинезон. Тэхен уже стоял у гермодвери в ангар. Его глаза горели золотом, а кожа шла синими пятнами — дракон внутри него уже почуял чужую ярость и требовал выхода. — Ну что, Тэ, — Чонгук подошел к нему, затягивая ремни на шлеме. — Готов показать им, что наша «Незабудка» кусается больнее их полосатого коврика?       Тэхен не ответил человеческим языком — он лишь низко, утробно зарычал, и этот звук отозвался вибрацией в груди Чонгука. Он понимал Тэхена без слов: по тому, как дернулось его плечо, по тому, как жарко пахнуло озоном.       В ангаре трансформация заняла секунды. Чонгук привычно взлетел на хребет Синего, закрепляясь в магнитном седле. — Сектор «Индиго», вы на позиции? — прорезался в наушниках голос Шрама. — Видим вас на радарах. Держите дистанцию, не лезьте на рожон. Нам не нужна война из-за того, что кто-то из вас решил помериться хвостами. — Принято, — буркнул Чонгук, пригибаясь к шее дракона. — Начинаем патрулирование.       Они неслись над лесами на сверхзвуке. Синий разрезал облака, оставляя за собой инверсионный след. Когда они достигли ДМЗ, Чонгук увидел ЭТО. На той стороне, среди вековых сосен Пэктусана, ворочалась огромная туша. «Горный Тигр» — Тотем Севера. Он стоял на скале, и его рык заставлял содрогаться землю.       Чонгук почувствовал, как мышцы под ним напряглись, превращаясь в монолит. Тэхен не мог говорить, но его ярость передавалась Чонгуку через бедра и ладони — низкая, зудящая вибрация, требующая немедленного броска. — Спокойно, Тэ, — Чонгук погладил его по горячей чешуе. — Не трать плазму на этого облезлого кота. Давай просто покажем, кто здесь главный по логистике. Спускаемся ниже.       Синий заложил крутой вираж, заходя со стороны луны. Он завис прямо над линией границы, выпустив из крыльев синее сияние, которое осветило лес на километры вокруг. Дракон набрал в грудь воздуха и выдал такой оглушительный рев, что тигр на той стороне прижал уши к черепу.       Чонгук дотянулся до пульта на шее Тэхена и врубил внешние динамики на полную мощность. — Эй, соседи! — заорал Чонгук в микрофон. — У нас тут спецзаказ из Пхентхэка! Доставку горячей плазмы заказывали?! Если нет — уводите свою кошку в лоток, пока мы ей хвост не подпалили!       В следующую секунду Тэхен сделал то, чему их не учил инструктор Ким. Он выпустил струю плазмы вертикально вверх. Синее пламя разорвало ночную тьму, и в холодном воздухе медленно расплылось гигантское, издевательски яркое неоновое СЕРДЦЕ. — Чонгук, твою мать! — заорал в наушниках Шрам, и по звуку было слышно, что он там либо бьется в конвульсиях от смеха, либо пытается застрелиться из табельного. — Это боевое патрулирование! Вы на линии фронта! Тэхен, прекрати немедленно!       Но Тэхена было уже не остановить. Почувствовав свободу и поддержку своего «наездника», он окончательно сорвался с цепи субординации.       Синий Дракон заложил невероятно сложную, геометрически выверенную петлю над самыми верхушками сосен Пэктусана. Он двигался с грацией пьяного мастера каллиграфии, изрыгая тонкие, прецизионно точные струи синей плазмы. — Тэ, ты что… — Чонгук осекся, глядя вниз через визор шлема. — Охренеть. Тэ, это гениально!       Прямо над демилитаризованной зоной, на глазах у онемевших пограничников с обеих сторон и десятка разведывательных спутников, в ночном небе медленно и величественно расплывался гигантский, пылающий синим неоном… ЧЛЕН.       Это было не просто изображение. Это был шедевр аэродинамического искусства. С четко прорисованными деталями, гордо устремленный в сторону Пхеньяна и переливающийся всеми оттенками индиго. — Сектор «Индиго», — голос генерала Пака в наушниках дрожал от едва сдерживаемой ярости и шока. — Если это художество не исчезнет из стратосферы в течение тридцати секунд, я лично сделаю из вас обоих пару чучел для музея славы! — Господин генерал! — радостно отозвался Чонгук, поудобнее перехватывая датчики на шее вибрирующего от беззвучного смеха дракона. — Это не то, что вы подумали! Это… э-э… зашифрованное послание! Символ твердости наших намерений!       Тэхен в ответ на слова Чонгука выдал серию коротких залпов плазмой, добавив «рисунку» пару финальных, крайне выразительных штрихов.       Тигр на той стороне границы замер на скале. Казалось, даже древний Тотем Севера впал в экзистенциальный ступор, пытаясь осознать глубину нанесенного ему тактического оскорбления. Постояв так секунд десять, зверь просто развернулся и позорно дезертировал в лесную чащу, решив, что с психически нестабильными соседями лучше не связываться. — Уходим! — скомандовал Чонгук, хлопая Тэхена по чешуе. — Домой, Незабудка! Пока нас не сбили свои же от стыда!       Тэхен заложил крутой вираж, на прощание хлопнув хвостом так, что воздушная волна окончательно размазала «художество» по небу, превратив его в синее полярное сияние.       Они возвращались в «Гнездо» на сверхзвуке. В жилом блоке их ждал Каллакс, «Медовик» и несколько очень серьезных разговоров с руководством, но Чонгуку было плевать. Он чувствовал, как Тэхен под ним расслабленно урчит, и знал: эта ночь войдет в историю мировой разведки как «Инцидент Синего Агрегата». — Ты лучший, Тэ, — прошептал Чонгук, прижимаясь к горячей шее. — Но в следующий раз давай все-таки вернемся к сердечкам. А то у Шрама скоро глаз лопнет.       Дракон в ответ лишь выпустил из ноздри маленькое, наглое облачко пара и прибавил ходу, спеша к их желтым подушкам.