Право хотеть

6 лет назад

Он шёл по границе Конохи и Кусы, возвращаясь на базу Акацуки. С тех пор, как Какаши Хатаке стал ниндзя-отступником, казалось, что прошла целая вечность. И когда появилась миссия, целью которой стала разведка в его бывшей деревне, он не пренебрёг шансом заглянуть, посмотреть на старых знакомых. Он до сих пор помнил вкус пыли на губах, когда свои оставили его умирать на той войне. Когда бросили его, как что-то ненужное, хотя он всегда был самым сильным из всей команды. Даже спустя столько лет он не простил ни Рин, ни Обито за тот детский трусливый поступок. Те, кто бросают своих друзей, — хуже мусора. А его бросили. Значит, хуже мусора стали его друзья и его деревня. Какаши запомнил этот урок ещё тогда, когда его собственный отец выбрал друзей, а не миссию, за что жестоко поплатился не только осуждением, но и бесчисленное количество раз побитыми окнами, травлей самого Какаши в академии. И в конечном итоге отец не выдержал. Сначала деревня лишила его отца, потом родного фамильного поместья, а потом и вовсе оставила там, где не было шансов выжить. Но тогда он не просто лишился дома, друзей и глаза. Он приобрёл нечто большее: цель в жизни и шаринган, который остался от одного из Учих, хранимый для своего нового носителя десятилетиями. Он должен был умереть в грязи, захлебываясь кровью в собственных легких, но чьи-то руки вытащили его прямо перед тем, как его сознание погасло навсегда. Картинка в глазах множилась, а голос того человека звучал как голос сразу нескольких людей. Он не умер и ему дали шанс на новую жизнь. Он уже возвращался на базу Акацуки, как вдруг увидел между веток деревьев что-то розовое, мелькнувшее совсем на долю секунды. Рука вытащила кунай из подсумка быстро, интуитивно. Первое, что пришло в голову, — так это то, что он нарвался на кого-то из Анбу. Хотя Анбу Конохи для него не представляли опасности. Скольких он уже убил, когда шёл в деревню? По меньшей мере шестерых. Нужно было пройти быстро и незаметно, но незаметно не получилось. Он остановился, прижался к стволу дерева, стараясь слиться с ним, и наблюдал за тем, что происходило на земле, готовый убить в любую минуту. Томоэ в его шарингане, неприкрытом маской или протектором, медленно завращались. Когда розовая макушка оказалась совсем рядом, он понял, что его заставил напрячься самый обычный ребёнок. «Черт, что делать? Если она меня видела, Анбу тут же сядут на хвост, не хотелось бы привести их на базу», — Какаши напрягся, пытаясь решиться на убийство ребёнка. Всё ради миссии, всё ради высшей цели, которую они преследуют под видом обычных наёмников. Он бесшумно спустился на траву, оказавшись аккурат за спиной ребёнка лет тринадцати. Какаши уже готов был дернуться, вонзить кунай прямо в её сердце и избавиться от тела, как в этот момент она резко повернулась к нему. Она молча смотрела на него, её глаза расширились от удивления и страха, и Какаши заметил, что она плакала. Сердце предательски ёкнуло где-то под рёбрами. Ему никогда не нравилось избавляться от лишних свидетелей, но если Анбу и других шиноби можно было назвать врагами, то назвать врагом ребёнка не поворачивался язык. Её чакра практически не ощущалась, только в тот момент, когда она увидела его, он ощутил, как это слабое течение в её теле начало расползаться активнее. Со своим тонким обонянием Какаши учуял запах каких-то сладостей и мыла. Враги пахли потом, металлом и кровью. А она пахла как самый обычный ребёнок-шиноби, но всё-таки шиноби, хоть и ревущий среди приграничного леса. — Дети в Конохе всегда ходят по лесу одни? — он прикрыл кунай в руке длинным широким рукавом и хищно улыбнулся под маской. — Я потерялась, — она шмыгнула носом и размазала слезы по щеке грязным рукавом. «Убей же её наконец-то», — прозвучало в голове голосом Итачи, который точно так же лишился крова, только с совершенно иными обстоятельствами. Почему именно Итачи? Какаши не знал. Итачи никогда не был кровожадным или чрезмерно жестоким, да и вообще предпочитал убивать своих жертв исключительно в гендзюцу. Может быть, потому, что именно он убил весь свой клан? — Кажется, ты уже слишком взрослая, чтобы реветь по такой причине. — Какаши сразу понял, что она врёт: на вид не младше двенадцати. Он в свои двенадцать уже спокойно убивал. Он чувствовал судорогу, которая прошла через тело и осталась между рёбрами, словно ему туда вонзили Райкири. Тело отказывалось подчиняться приказу «Убить». То, что Какаши сказал дальше, он не ожидал и сам от себя. — Я тоже потерялся на дороге жизни. Хочешь пойти со мной? Он сам не до конца понимал, зачем протянул руку. Может быть, потому что когда-то, в другом возрасте и в другой жизни, никто не протянул руку ему. Его оставили умирать на войне свои же. А эту девочку оставил кто? Деревня? Учителя? Друзья? Коноха прогнила, и Какаши знал это на личном опыте. Из неё не сделают нормального шиноби — из неё сделают расходный материал, который бросят, когда она станет неудобной. Так она хотя бы получит шанс на выживание рядом с ним. Когда-то Какаши подарили такой же шанс. И теперь пришло его время помочь ребенку, который без него умрет. Она не сразу согласилась пойти с незнакомцем в черной маске, скрывавшей половину лица. Ее собственный сенсей почти не обучал ее, занимаясь только двумя другими мальчишками из ее команды. Она постоянно ощущала себя третьей лишней, прицепом в команде. А тот, в кого она была влюблена и вовсе не смотрел в ее сторону, делая вид, что ее не существует. Дома тоже никто не ждал, родители вечно на работе, а на редких семейных ужинах только и разговоры о том, почему она до сих пор не джонин. Абсолютно все вокруг считают ее бесполезной и никчемной. Разве есть, что терять, когда даже твоя жизнь не представляет никакой ценности уже даже в твоих глазах. Когда мужчина в маске протянул ей руку, сказав, что тоже потерялся, она почти не колебалась. Хуже, чем было, вряд ли станет. За шесть прошедших лет Какаши пожалел о своём решении только один раз. И это был не тот день, когда он протянул ей руку. Это был тот день, когда он окончательно понял, что девочка выросла.

***

Они прошли вместе шесть долгих лет. Три из них Какаши прятал её так, что даже Пейн не знал наверняка — то ли у Хатаке действительно появились странные привычки, то ли он водит за нос. Сакура никогда не появлялась в убежищах, не оставляла следов чакры, не выходила на связь. Она была его тенью, а тени очень сложно убить. Пейн пытался задавать вопросы о том, почему он всегда опаздывает на собрания, приходит в убежище отдельно от остальных и тратит вдвое больше провизии, чем положено на одного. Какаши отшучивался о том, что по пути постоянно возникают непредвиденные обстоятельства: то бабулю через дорогу перевести, то кошку покормил по дороге. Пейн никогда не верил, но всегда молчал. Кажется, что и спрашивал он только для того, чтобы услышать новые оправдания от Хатаке. Только в её шестнадцать лет он впервые привёл её на базу и представил как свою ученицу и сосуд для чакры. Какаши сделал это только тогда, когда посчитал, что она достаточно выросла, чтобы постоять за себя. До шестнадцати она была просто слабой, ненужной девчонкой. Теперь, в глазах «Акацуки», она стала инструментом, а инструменты не выбрасывают просто так. В девчонке неожиданно нашёлся талант к невероятному контролю чакры, и было даже удобно держать ее рядом с собой как сосуд для чакры. Какаши всё же обучил ее паре скопированных техник, к которым у нее была предрасположенность, но до идеала было еще далеко, поэтому им приходилось много и активно тренироваться. Был случай, когда чакра во время миссии истощилась из-за трех Райкири подряд и тогда Сакура молча положила ему свою ладонь на голую спину, и он почувствовал, как слабый поток ее чакры постепенно перетекает в него. Да и ей самой нравилось быть полезной: она часто вызывалась заниматься разведкой, работать в образе глупой и красивой девушки, хотя Какаши знал, что глупой она точно не была, но красивой и яркой была всегда. Только вот с годами стала еще и фигуристой, гибкой, грациозной и невероятно женственной. Какаши понял, что она растёт, когда ее запах приобрёл новые нотки. Впервые он заметил это утром, когда она разминалась у камня. Несвойственный ей металлический запах ударил в нос. В эти дни он не звал ее на тренировки и старался не давать особо сложные задачи на миссии. Сакура никогда не делилась и не жаловалась, а Какаши и не лез в ее дела. Год назад он впервые взглянул на нее как на женщину, когда на одной из миссий она переоделась в официантку с неприлично короткой юбкой. Он сидел в увеселительном доме за своим столиком, наблюдая за ней вместо того, чтобы наблюдать за целью миссии, и ловил себя на мысли, что безумно хочет провести ладонью по ее округлым, обтянутым юбкой бёдрам. Кожа на них поблёскивала от света, переливалась и совершенно не давала отвести взгляд. «Ты ее сенсей и опекун» — пронеслось в голове молниеносно, и растворилось настолько же быстро. Он был уже больше, чем просто опекун, и напряжение их отношений уже давно кричало об этом. Хорошо, что тогда и для цели их миссии эти бёдра показались настолько же привлекательными. Какаши всадил в его сердце Райкири с особым удовольствием.

***

В Кусе, в одном из убежищ «Акацуки», они снова тренировались вдвоём. Серое небо нависало низко, почти касаясь скал. Песок забивался в сандалии. От каждого движения облачко пыли поднималось вверх, забивая нос и рот Сакуры. Какаши же привычно натянул маску почти до глаз, наблюдая, как она задыхается от каждого движения. Ниндзя должен быть готов ко всему, в том числе и работать в таких условиях. Сакура стояла напротив в стойке, ожидая, когда Какаши сделает первый шаг. Её развязанный чёрный плащ с кроваво-красными облаками оголял тело, показывая тренировочную майку и короткие шорты. Короткие розовые волосы развевались по ветру. И обнаженный по пояс Какаши всё-таки решительно двинулся в её сторону. Его кунай пронёсся рядом с её виском. Она ловко увернулась и уже была готова нанести ответный удар, как он исчез за её спиной. Она посмотрела вниз: он ударил её под пятку. Она почти потеряла равновесие, но снова вывернулась. Удар. Пируэт. Снова удар. Сакура ощущала, как во время этой тренировки его взгляд постоянно скользит то по ключицам, игриво выглядывающим из-под майки, то по капле пота, скатывающейся в ложбинку между грудей. — Ты отвлекаешься, Какаши-сенсей, — она снова вывернулась из-под удара. — Ты танцуешь, а не дерёшься. Ты планируешь бить? — он снова бросился на неё с кунаем. И на этот раз Сакура перехватила его руку, занесла кулак для удара под дых, но он резко остановился, разжал пальцы, выпуская кунай в песок, скользнул запястьем и перехватил её за локоть. Какаши заломал её руку за спину, прижимаясь грудью к ее лопаткам. Его бедра уперлись практически вплотную в её бёдра, и он ощутил напряжение там, где во время боя его быть не должно. Через ткань шорт и своих штанов он чувствовал жар её тела. Она словно была создана из огня, ее ягодицы обжигали, заставляя тянуться еще ближе, давить еще сильнее. Напряжение в теле стало почти болезненным, как перед Райкири только без чакры. «Только не сейчас», — прошептал он себе мысленно, но тело не слушалось. Это была та особенная тяжесть в паху, которая изводила его каждое утро, каждый раз, когда он видел, как она купается в реке или замерзает под дождём и через майку под плащом проступает то, что должно быть плотно затянуто бинтами. — О, — тихо вздохнула Сакура и улыбнулась, поворачивая к нему голову, ловя его мимолетный румянец на выглядывающих из-под маски скулах. — Ты тоже чувствуешь это, сенсей? Я чувствую. Она прижалась к нему сильнее, двинула бёдрами медленно, стараясь ощутить, как его тело ответит на ее вопрос немым согласием. Как горячий ком его желания дрогнет под тканью штанов и попросит большего. Какаши дернулся от этого жеста, выпустил её руку из захвата и отшагнул назад. Но Сакура бросилась на него с новым ударом, быстрее и злее, чем до этого. Какаши едва успел блокировать, пальцы на кунае дрожали. — Хватит на сегодня. — в горле Какаши пересохло от жара и желания, он практически хрипел. Нужно было срочно воды. Холодной. Много. — Как же так, я думала, что тебе нравится. — Сакура наносила удар за ударом с остервенелым азартом, ее тело двигалось быстро, что Какаши пришлось открыть шаринган, чтобы начать улавливать ее движения. «Соберись», — приказал себе Какаши в тот момент, когда её кулак пролетел в сантиметре от его виска, и она прошептала, почти ласково: — Сенсей, ты точно хочешь остановиться? Мы можем продолжить. Она остановилась стоя у него за спиной, улыбаясь. Сакура не могла не понимать, какое влияние оказывает на мужчин, а тем более, какое влияние довольно давно оказывает на него. — Обсудим тренировку вечером, у меня дела в деревне. — Сказал Какаши, снимая с камня свой черный плащ с кроваво-красными облаками. Сакура кивнула в ответ, продолжая улыбаться и закусывать губу.

***

Сакура нашла его сидящим в их пещере, он почитывал какой-то очередной роман, видимо это и были его дела в деревне. Она встала перед ним, ожидая, когда он поднимет голову, но он не торопился отрывать взгляд от страниц. Поверх книги он увидел, как на грязный пол беззвучно сползает плащ с её плеч и кажется, почти догадался, что сейчас произойдёт, он успел только закрыть книгу, как ощутил себя поваленным к полу. Сакура села на него верхом, обнимая своими обнаженными бедрами его бедра в штанах. — Что не так, Какаши-сенсей? Разве не этого вы хотели от сегодняшней тренировки? Кажется, ваш организм ясно дал понять, что вы чувствуете. Зачем себя сдерживать? — Сакура, пожалуйста, слезь с меня. — И не подумаю. Я достаточно терпела факт того, что ты не носишь под плащом водолазку. Теперь ты терпи то, что под моим плащом нет абсолютно ничего. — она игриво улыбнулась и наклонилась, чтобы укусить его за мочку уха. — Сакура… — Не бойся, сенсей, — прошептала она, наклоняясь к самому его уху. — Я знаю, что делаю. У меня была практика. Какаши закрыл глаза, сил спорить не оставалось, они все ушли на то, чтобы сдерживать себя, и не сорваться. Кажется, когда её твёрдые соски уперлись в его грудь, а дыхание обожгло шею, сознание реальности совершенно ушло от него. Она лизнула его шею и дыхание сбилось. — Сакура, остановись. — А то что, накажете меня? — её язык скользнул ниже, лизнул сосок, вырывая у Какаши тяжелый вздох. Она спустилась ниже, очертила кубики его пресса губами и поцеловала каждый, спускаясь к уже готовому месту. Какаши схватил её за волосы, выгибаясь навстречу, она медленно потянула за завязки на его брюках, выуживая из белья то, что отчаянно жаждало большего, пока владелец отчаянно смущался. — Не надо, — прошептал он, но пальцы в её волосах сжались крепче, не пытаясь оттолкнуть. Она подняла на него томный взгляд и медленно, не отрываясь, наклонилась. Поцелуй был почти невесомым, горячим от ее дыхания. Он мазнул по напряженной плоти и у Какаши свело все, что находилось ниже пупка. Он замер, не дыша, и это стало ошибкой, потому что дальше она уже не спрашивала. Ее язык медленно скользил по напряжённой плоти, пробуя на вкус. Какаши дёрнулся всем телом, и его тихое «нет» превратилось в сорванный выдох, напоминающий стон. Она взяла глубже, и мир сузился до точки где-то между рёбрами. Влажность, ритмичное движение губ, её голова, двигающаяся вверх и вниз, — и с каждым разом его пальцы вплетались в розовые волосы всё сильнее, направляя, умоляя не останавливаться. Только не сейчас. Кончик языка очертил самый чувствительный край, и Какаши выгнулся в пронзившей его истоме, ударившись затылком о пол. В горле застрял звук, не то стон, не то рык. Он отразился от стен пещеры и утонул в причмокиваниях. Сакура ускорилась. Её слюна стекала по его бёдрам, пальцы другой руки сжимали то, что не помещалось в рот, и всё это было грязно, неправильно — и одновременно так, что хотелось кричать от наполняющего каждую клеточку тела удовольствия. — Са… — он хотел отодвинуть её, остановить, отсрочить неизбежное, но вместо этого вжал себя в нее еще глубже, теряя последние крохи контроля. Она не отстранилась. Только подняла на него влажные зеленые глаза с расширенными зрачками и посмотрела на него снизу вверх, не разжимая губ. Всё тело Какаши свело судорогой, он выгнулся, вцепился в её волосы, сжимая до боли, и провалился в темноту, где не было ничего, кроме её рта, который принимал всё, не отпуская, пока последняя дрожь не ушла из пальцев. Она отстранилась и медленно вытерла губы тыльной стороной ладони, сглотнула и хищно по-хозяйски улыбнулась. Он ожидал, что тело откажется продолжать, но возбуждение даже не думало спадать. Даже наоборот, только разгорелось сильнее. Какаши глядя на нее вдруг понял, что это только начало. Её всё ещё влажные и горячие губы накрыли его губы прежде, чем он успел выдохнуть. Поцелуй был глубоким, солёным, и Какаши почувствовал себя так, будто его вывернули наизнанку. Она целовала его жадно и он отвечал точно также, потому что отказываться уже не было ни сил ни желания. — Теперь моя очередь, — игриво прошептала Сакура ему в губы. Она снова села на него сверху. Её бёдра расположились поверх от его бёдер, и он почувствовал, насколько она мокрая. Ее пальцы дёрнули ткань штанов еще ниже, и когда он коснулся ее мягкого влажного входа, у Какаши перехватило дыхание. В очередной раз он не смог себе даже вообразить, на что способна его маленькая желанная Сакура. Она опускалась медленно. Так медленно, что он чувствовал каждый ее миллиметр. Ярко ощущал, как её внутренние мышцы сжимают его, как он проскальзывает в эту бархатистость. Когда она села до конца, плотно, до самой глубины, они оба выдохнули одновременно. Сакура замерла на секунду, игриво посмотрела на него сверху вниз и начала тягуче медленно двигаться. Бёдра медленно пошли вперёд-назад, лишь слегка приподнимаясь над ним. Она тёрлась о него, не просто насаживаясь, а тёрлась, ища нужный угол, ту самую точку, где ей будет хорошо. Пальцы Какаши утонули в ее мягкой плоти, но он не помогал ей, только наслаждался ощущениями. Потому что помогать ей было лишним, она уже брала свое сама. Ему оставалось только наблюдать и чувствовать, насколько внутри нее горячо и влажно, как каждое ее движение отзывается в нем глухой пульсацией. Она быстро нашла нужный ритм. Сакура качнулась вперед, прижалась сильнее, и Какаши почувствовал, как она трется об его гладкий шелковистый лобок. Она всхлипнула от удовольствия так резко, будто сама не ожидала, как приятно будет отзываться это движение. Она покачивалась и притиралась к нему, с каждым движением все жестче и откровеннее. Насаживаясь и скользя. Снова и снова. Какаши не узнавал ее, голова откинулась назад, рот приоткрылся в громких, сладких стонах, небольшая округлая грудь с острыми сосками покачивалась в такт каждому движению. — Сакура, — выдохнул он хрипло. — Ты… Она ускорилась, не дав ему закончить. Она не просто терлась, теперь она насаживалась на него под одним только ей известным углом. От этих жестких резких движений пещеру заполнили влажные, хлюпающие звуки. Еще одна приятная мелодия для ушей Какаши. Дыхание Сакуры сбилось, стало прерывистым, рваным, похожим на всхлипы. Ее руки, всё это время упиравшиеся в его бедра сейчас легли на грудь, ногти впились в кожу, оставляя красные полумесяцы. Приятная сладкая боль. Какаши понял, что она уже близка, ощущая дрожь в ее бедрах, видя расфокусированный взгляд из-под прикрытых ресниц и слыша, как она стонет все громче и громче, захлебываясь в своем удовольствии. Она немного наклонилась вперед, меняя угол и замерла, словно прислушиваясь к себе. И тут же начала двигаться мелкими быстрыми толчками, почти не поднимаясь. Остался только этот сводящий с ума контакт лобка о лобок. Сакура выгнулась дугой, запрокинув голову и затряслась в судороге. Какаши чувствовал, как ее тело сжимается сильными глубокими волнами, с громким протяжным стоном. Она хватала воздух губами так, будто бы училась дышать заново с каждым новым спазмом. Она упала на него, обессиленная, мокрая от пота. Тело все еще пробивала мелкая дрожь. Сакура лежала на его груди, часто дыша, и он чувствовал, как её сердце колотится об его рёбра. Или это было его сердце, которое колотилось о её грудь. Какаши уже не разбирал. Он обхватил её за плечи, прижал к себе крепче, уткнулся носом в макушку. Сакура выдохнула куда-то в его ключицу и прошептала не поднимая головы. — А теперь… — она прочистила горло, голос был хриплым, сорванным во время одного из громких стонов. — Теперь ваша очередь двигаться, сенсей. Она не успела договорить. Мир перевернулся в мгновение ока — и её лопатки врезались в жёсткий пол пещеры, прикрытый чёрным плащом с кроваво-красными облаками, а он нависал сверху. Совсем другой Какаши, совершенно не тот, который просил остановиться несколько минут назад. Она не узнала его лицо в полумраке пещеры. Скулы заострились, маска болталась на шее, и из-под спутанной чёлки на неё смотрели черный глаз и шаринган. В обоих горело что-то дикое, голодное, выпущенное на свободу после долгой клетки. — Ты хотела этого? Он не ждал ответа. Какаши вошёл в неё одним глубоким толчком, и Сакура вскрикнула он неожиданности. Она ощутила, как он начал двигаться в ней. Его бёдра вбивались в её бёдра с глухим влажным звуком, и каждый толчок двигал её тело по шелковой ткани плаща. — Какаши, — выдохнула она, захлебываясь от удовольствия, пронизывающего каждую клетку ее тела. Он наклонился к ее ключице и резко до боли прикусил ее. Сакура выгнулась, вцепляясь ногтями в его плечи, и он снова укусил чуть выше левой груди. Какаши тут же провёл языком по укусу, не давая боли пересилить удовольствие. Смесь острого и нежного, жёсткого и ласкающего — это кружило голову даже сильнее чем гендзюцу. Его рука легла на её горло, не сжимая, просто контролируя, чтобы она не съезжала влажным телом, покрытым испариной. Большой палец упал в яремную впадинку, остальные обхватили шею у основания. Он ощущал между пальцами влажную бархатистую кожу, каждый ее вдох и выдох, каждый удар сердца. И чувствовал, как животное желание разрастается еще сильнее. Его маленькая ученица плавилась под ним и плавила его вместе с собой. Он смотрел на нее сверху вниз и не мог поверить в то, что это происходит наяву. Она простонала особенно громко, и он воспринял это как сигнал к действию. Он сжал ладонь на ее шее ровно настолько, чтобы воздух начал поступать через раз, а перед глазами замелькали искры. Она сжалась вокруг него и каждый толчок начал отзываться глубже, острее, запретнее. Он забился в неё быстрее. Сакура ничего не могла сделать, только царапать его спину, оставляя длинные красные полосы, только сжимать его внутри себя так тесно, что сознание плыло. Какаши снова прикусил ее за плечо, поднялся повыше, прижал зубами уголок челюсти, мочку ее уха. Он сразу же зализывал, посасывал, оставляя влажную дорожку из ее боли и своей нежности. Эта смесь сводила ее ума, ее бедра мелко дрожали, пальцы впивались в его спину, кажется, расцарапывая до крови. Хриплые стоны срывались с ее пересохших губ, а между ног становилось все влажнее и влажнее. Рука на горле чуть ослабла, давая ей выдохнуть, и сжалась снова, одновременно с особенно глубоким толчком. Она прошептала сквозь сдавленное горло, почти беззвучно: — Сильнее. Он сжал пальцы на её шее, чувствуя, как пульс бьётся под его пальцами, как её тело все сильнее выгибается навстречу его каждому движению. Он двигался в ней резко, размашисто. И с каждым толчком всё тяжелее было вспоминать, что когда-то он учил её держать кунай. Сейчас она лежала под ним, вцепившись в спину, потеряв счёт времени и пространству. Совсем взрослая, совсем открытая. Его дыхание сорвалось. Последние толчки стали хаотичными, почти судорожными. Какаши замер, чувствуя, как её внутренние стенки сжимаются вокруг него в ответной судороге. И кончил с глухим стоном, уткнувшись лицом во влажную шею. Пальцы на горле разжались сами. Сакура сделала глубокий, судорожный вдох — и тут же закашлялась, сильнее сжимая его волосы на затылке, притягивая ближе. Они лежали в тишине, переплетённые, мокрые, липкие от пота и выделений. Плащ под телами сбился в ком, холодный пол давил в спину, но Какаши не чувствовал ничего, кроме её горячего дыхания у своей шеи и неровного громкого стука собственного сердца. Через минуту она прошептала, глотая воздух: — А вы говорили «не надо», сенсей. Он молча уткнулся носом в её висок и закрыл глаза. И Какаши понял, что на самом деле дней, когда он пожалел, что не убил ее тогда, не было.