Ожоги

— Ты похож на облезлого кота, которого вытащили из мусорного бака. Даби стоял в дверях её квартиры, привалившись плечом к косяку. С его куртки капала вода — на улице шёл дождь, мерзкий и холодный, — а на скуле красовалась свежая царапина. Глаза горели тем самым синим пламенем, которое всегда означало:今晚 будет весело. Или опасно. Или всё сразу. — Заткнись и дай войти, — бросил он. — А волшебное слово? — Я тебе сейчас такое волшебное слово скажу — дар речи потеряешь. Т/И хмыкнула, но отступила в сторону. Даби прошёл внутрь, оставляя на полу мокрые следы, и сразу направился на кухню. Его движения были рваными, раздражёнными — она слишком хорошо знала этот ритм. Проваленная миссия. Снова. — Герои? — спросила она, запирая дверь. — Целая толпа, — он рухнул на стул, вытянул длинные ноги и прикрыл глаза. — Шестеро. И твой любимый — Ястреб. Надеюсь, он сдохнет. — Ты говоришь это каждый раз. — Потому что каждый раз он не сдыхает. Т/И достала аптечку и бросила ему на колени. Даби поймал, но открывать не спешил — просто вертел коробку в пальцах, глядя куда-то в стену. Его куртка всё ещё дымилась в тех местах, где пламя вышло из-под контроля. — Ты опять перегрелся, — заметила она. — Тебе-то что? — Мне не нужен труп в моей квартире. Бумажная работа. — Ах, ну да. Забота о ближнем. Как я мог забыть — ты же у нас само милосердие. — Иди к чёрту, Даби. — Уже там. Она села напротив него, закинув ногу на ногу, и скрестила руки на груди. Они смотрели друг на друга — как два хищника, которые ещё не решили, будут драться или... что-то другое. Между ними всегда было это. Напряжение. Искры. Огонь, который они оба любили и ненавидели одновременно. — Почему ты пришёл сюда? — спросила она. — У тебя есть своя нора. — Мою нору знают герои. — И ты решил подставить мою? — Я решил, что ты — единственная, кто не будет ныть, — он наконец открыл аптечку и достал бинт. — И единственная, кто не боится. — Я не боюсь тебя, Даби. — Знаю. Это и бесит. Он начал неловко перевязывать предплечье, и она заметила, что пальцы у него дрожат. Не от страха — от перенапряжения. Т/И цокнула языком и вырвала бинт у него из рук. — Дай сюда, беспомощный. — Я не беспомощный. — Ты сейчас перевяжешь криво и откинешься от заражения крови. Я не хочу объяснять Шигараки, почему наш главный огнемёт сдох в моей квартире. — О, так ты беспокоишься о Шигараки? — Я беспокоюсь о том, чтобы меня не обвинили. Она стянула с него куртку — резко, не особо церемонясь. Даби хмыкнул, но не сопротивлялся. Под курткой его руки были покрыты шрамами и свежими ожогами — обычное состояние для того, кто не умел вовремя останавливаться. — Ты получаешь удовольствие от этого? — спросила она, обрабатывая рану. — От чего именно? — От боли. От того, что сжигаешь себя. Он посмотрел на неё — долго, пристально. Синие глаза мерцали в полумраке кухни. — А ты? — спросил он. — Ты получаешь удовольствие от того, что сжигаешь других? — Я не сжигаю. — Врёшь. Ты сжигаешь словами. Это даже больнее. Она замерла на секунду. А потом улыбнулась — медленно, опасно. — Хочешь проверить, насколько больно я могу сделать? Даби подался вперёд. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. — Я думал, ты никогда не спросишь, — прошептал он. И она поцеловала его — жёстко, с укусом, с привкусом крови и дождя. Его губы были сухими, горячими, а пальцы тут же впились в её бёдра, притягивая ближе. Она застонала — не от боли, от удовольствия, — и запустила руки в его волосы, оттягивая назад. — Грубо, — выдохнул он. — Ты любишь грубо. — Да. Люблю. Он поднял её со стула и толкнул к стене — с той же силой, с какой швырял врагов. Её лопатки врезались в холодную поверхность, но она только рассмеялась — хрипло, вызывающе. — И это всё? — спросила она. — Я думала, ты можешь жёстче. — Ты сама напросилась. Его рука сомкнулась на её горле — не душа, но держа. Она задохнулась на секунду, но вместо страха внутри разлилось что-то горячее, тёмное. Он наклонился к её уху: — Вот так? — Лучше, — прошептала она. Дальше всё смешалось в один сплошной поток: одежда, летящая на пол, скрип мебели, звук разбившейся кружки, которую кто-то смахнул со стола. Он прижал её к столу, наваливаясь сверху, и его губы прошлись по её шее — жёстко, оставляя синяки. Она царапала его спину, чувствуя под пальцами неровную ткань шрамов. Каждый шрам был историей. Каждый ожог — напоминанием. Ей это нравилось. Она перевернула их — теперь уже Даби оказался на спине, а она сверху. Он посмотрел на неё с чем-то средним между удивлением и восхищением. — Ты полна сюрпризов, — сказал он. — Ты даже не представляешь. Она наклонилась и прикусила его плечо — сильно, до крови. Даби зашипел, но не отстранился. Его пальцы сжали её талию до синяков, и он рывком перевернул их обратно — теперь уже на полу, потому что они каким-то образом скатились со стола. — Твоя квартира — бардак, — заметил он. — Ты его устроил. — Мне нравится. Он вошёл в неё — резко, без предупреждения. Она вскрикнула, но тут же подалась навстречу, и её ногти вонзились в его плечи. Даби застонал — низко, гортанно, — и начал двигаться быстро, глубоко, без тени нежности. — Ещё, — потребовала она. Он ускорился. Их тела сталкивались с глухими шлепками. Его рука снова легла на её горло, и она поймала себя на том, что ей это нравится — это ощущение опасности, контроля, который он брал над ней. Но она тоже брала. Её зубы оставляли отметины на его коже. Её пальцы путались в его волосах и сжимали до боли. Они были двумя садомазохистами, которые нашли друг друга посреди хаоса Лиги Злодеев. Два огня, которые не гасили, а разжигали друг друга. — Скажи, что тебе больно, — прошептал он. — Мне... хорошо, — выдохнула она. — Очень хорошо. — Я хочу, чтобы было больно. — Тогда старайся лучше. Он зарычал и перевернул её на живот. Теперь он вжимал её в пол, а она стонала — громко, без стеснения, — и эти звуки только раззадоривали его. Ритм стал почти звериным. Она царапала пол, сбивая костяшки, но не замечала боли. Только удовольствие. Только его. Финал настиг их почти одновременно. Она вскрикнула — громко, сдавленно, — и её тело содрогнулось под ним. Даби сделал ещё несколько глубоких толчков и рухнул следом, уткнувшись лицом в её затылок. Тишина. Только дыхание. Тяжёлое, рваное — на двоих. Только дождь, который всё ещё барабанил по подоконнику. Только тихий треск — кажется, он случайно подпалил край ковра. — Ты поджёг мой ковёр, — прошептала она. — Он был уродливый. — Это мой любимый ковёр. — Теперь у тебя есть повод купить новый. Она тихо рассмеялась. Он перекатился на спину и уставился в потолок. Их тела всё ещё касались друг друга — плечом к плечу, бедром к бедру. Даби молчал. Т/И тоже. — Это ничего не значит, — сказал он наконец. — Конечно, — ответила она. — Просто секс. — Просто секс. — Между двумя людьми, которые друг друга ненавидят. — Абсолютно. Они замолчали. Прошла минута. Потом он вдруг повернул голову и посмотрел на неё. Синие глаза больше не горели — просто смотрели. Устало. Странно. — Ты единственная, кто меня не боится, — повторил он. — Я знаю. — Это что-то значит. — Ничего не значит, — передразнила она, но в уголках губ пряталась улыбка. Даби фыркнул. А потом протянул руку и накрыл её ладонь своей — обожжённой, грубой, горячей. — Можешь остаться до утра, — сказала она. — Герои всё ещё ищут тебя. — Какая забота. Я почти тронут. — Заткнись и спи. — Ты сначала убери ковёр. Он дымится. — Это твоя работа — ты его поджёг. — Ты невозможна. — Ты повторяешься. Он усмехнулся и закрыл глаза. Дождь за окном стихал. Ковёр тихо дымился в углу. А двое злодеев, которые только что доказывали друг другу, что ничего не значат, лежали на полу и не спешили отпускать руки. Может, это что-то значило. А может, и нет. Но утром они проснулись вместе.