Так что, правильно или нет?

Надин влюбилась до беспамятства.  Влюбилась до беспамятства, после того как к ней, окруженной пугающими старо-сентфорскими бесами, пришла именно Поппи. Пенелопа.  Участь настигла Надин в школе. Зря она полезла сюда так поздно… Причина, по которой Надин нужно было очутиться в школьных коридорах, давно растерялась где-то в памяти. Кажется, она снова нашла какую-то зацепку, какую-то деталь, но оказалась в страшнейшей ловушке. В коридоре больше не пахло старенькими учебниками, дезодорантами учениц, резиной подошв, колкими фразами и пристальными взглядами. Здесь пахло чем-то мертвым, гадким, жарким, так, что даже представить эту совокупность трудно. Надин снова видела… галлюцинацию? Внутри так жгло, но жгло холодом: он пробирался от кончиков пальцев рук до самого мозга. Поток холода блокировал мысли, а ступор блокировал хоть какие-то способы сбежать отсюда.  Надин смотрела вперёд, на это уродское непропорциональное серое чудище, и только молилась чему-нибудь. Не осознанно, а из последних рефлексов — ведь это была её последняя надежда. Чудище заволакивало сознание, лишало Росс движений. И, когда оно уже совсем приблизилось, шепча что-то убийственно-таинственное… — Уйди отсюда! Уйди, говорю, рухлядь гнилая! — Пенелопа. Её, такой дрожащий, но такой смелый голос… Его Надин помнит отчетливо.  Ещё Надин помнит, как чудище испарилось прямо перед нею, и как за ним появился этот дрожащий силуэт. Поппи дрожала от переизбытка своих чувств: казалось, одна её сторона колеблется от животного страха, а другая — дергается от нечеловеческой смелости.  Впрочем, Надин не тревожило, как Поппи оказалась в школе, зачем ей нужна была школа в этот час, и почему школьница так панически вздыхает. Росс только… Восхитилась ею. Этой её прямой осанкой, которая героически не ломается даже от ужаса самых страшных существ… И этим её взглядом, очень внимательно скользящим по рукам, ногам, лицу и шее Надин — Поппи касалась её, кажется, выглядывая какие-то царапины или синяки. Росс все ещё была в ступоре. Ее голосовые связки не могли сказать ни слова. Назойливый холод застыл в ее затылке, не давая ни встать с колен, ни упасть. Надин не знала, мертва ли, жива ли она — она видела перед собой только это волнующееся лицо.  А затем Росс ощутила еще одно длительное прикосновение к своей кисти — каким же спасительным, каким же невероятным оно было, и настолько, что Надин чуть не вздрогнула, чуть не сбила влажную ладонь Пенелопы своим страхом. Но Росс сумела перебороть его, и девушки вместе побежали прочь. …Дорога к этому месту заняла ровно секунду — так показалось Надин, потому что она совсем не запомнила путь. Остатки страха и тревоги бушевали в ней, но, как только девушки забрались на крышу какого-то здания, эти гнилые и жуткие чувства совсем испарились из неё. Так, как испаряется пот — от бега он выступил на лбу, и, кажется, вынес с собой последние крупицы ужаса. Надин смахнула выступившие испарины и присела на поверхность крыши.  Пенелопа села за нею. — Спасибо, Пенелопа, — впервые Надин говорит это имя не насмешливо, не язвительно, а действительно благодарно, — Где… Надин прокашлялась, прогоняя предательскую сухость в горле. — Где мы, Пенелопа? — Росс продолжала нежно произносить это имя, словно в нем скопилось что-то поистине чудесное. — На крыше спортивного зала Сентфора. Только что по пожарной лестнице забрались, — она была немногословна. То ли думала о чем-то своем, сокрытом от других, то ли не могла больше подобрать фраз. — Ясно. Ты как? — Надин взглянула на звезды, дожидаясь ответа. Они были яркими, их не перекрывали проказные осенние тучки. Они светили так, будто бы сейчас было лето — с белым оттенком безмятежности, со всей яркостью. Но и было в их блеске что-то такое всезнающее, что ли... Они по-немому предупреждали: «Аккуратней, все еще впереди, но сейчас все хорошо».  Надин засмотрелась на них, и, кажется, Пенелопа тоже — так странно, что она в них что-то разглядела. Смотрит так внимательно, опять. — Нормально, наверное, — наконец сказала она, — Про тебя спрашивать лучше не буду. А то разговоришься и начнешь интервью брать. Было очевидно — Пенелопа просто не хотела в лишний раз напоминать про случившееся. Доля тактичности всё-таки отблескивала в ее упрямом характере, но, если честно, Надин не сразу разглядела ее. Но, когда разглядела, отвела взгляд со звезд и повернула голову от Пенелопы — засмущалась просто, сама не знала от чего. Неожиданно было видеть этот полупонятный жест… может, даже и жест заботы.  « — Хотя я придумала просто, наверное. Она равнодушна. » А Пенелопа в это время вглядывалась в развивающиеся пряди Надин. Пыталась разглядеть в них эмоцию, хоть какую-то, чтобы случайно не задеть за живое. Так странно — она, на самом деле, умела только задевать за живое, и сейчас так усердно противостоять своему навыку казалось невозможным. Вот Поппи и не выдержала. — Ладно, если совсем уж невмоготу молчать, перестань так обидчиво отворачиваться. Расскажи, что… — Я не обиделась, — быстро ляпнула Надин, почти невнятно, и правда понадеялась, что Пенелопа это не услышит. Не то чтобы она не хотела делиться своими проблемами – она просто боялась раскрыть свое смущение, — Я отвернулась, потому что захотелось посмотреть на это место.  Росс все-таки придумала оправдание, на которое Пенелопа цокнула, даже дважды. Эта уклончивость Надин порой раздражала. И почему Пенелопа вообще замечала эту уклончивость? — Не запоминай, оно только моё, — собственничала Пенелопа, водя рукой по поверхности крыши. И ей было не мерзко касаться грязного бетона? А сидеть на нём? — Я не претендую на эту собственность. Интересно, почему ты меня сюда привела, — Надин всё-таки завела этот расспрашивающий разговор.  — А что, надо было вести тебя к себе домой? Или провожать тебя до дома? Не наглей уже, Надин, — она не отчитывала Надин, а, кажется, просто ехидничала, — Молодец, что сказала спасибо. Иначе бы я уже обидчиво отвернулась от тебя. — Не обиделась я! — чуть громче произнесла Надин, а затем прикоснулась пальцами к своим губам, как бы пряча эхо произнесенной фразы: в чуть холодной тишине эти слова показались шумными.  — А что тогда? — Пенелопа закатила глаза – Надин повернулась к ней именно в этот момент негодования. Пенелопе тоже не понравился шум. — …Засмущалась, — заметно тише произнесла Надин, не в силах сдержать эту странную мысль в кандалах своей головы. … — Что-что ты там бубнишь? — уточнила Поппи, определённо услышавшая это неожиданное слово. Она сама чуть не впала в ступор, услышав такую неоднозначность. — Говорю, за… замерзла. Уши промой, — Надин слишком наигранно изобразила то, как ей холодно: произнесла такое смущенное «бр-р-р», что даже ребенок бы снова переспросил, правда ли это. Пенелопа только расхохоталась, это было негромко, словно она сидит на уроке у злого учителя и старается не привлечь его пристальное внимание. Может, это сравнимо с тем, что Пенелопа не хотела рушить эту тихую уединенность — а может, это сравнимо с тем, что Пенелопа не хотела случайно привлечь злых ночных чудищ своим хохотком.  — Мило смущаешься, Надин, но в театральный никогда не иди. Хотя зачем тебе ложь, ты же журналистом хочешь стать. Надин не услышала фразу, которая шла после первых трех слов. «Мило смущаешься, Надин» — это будто бы все еще витало в воздухе, заполняло пространство и уже правда холодило. Настолько, что Росс вся задрожала, тихонечко, но среди немой и застывшей крыши это движение было слишком выделяющимся. А Пенелопа не отрывала глаз — Надин сама завела себя в ловушку.  Смертельную, возможно. — Ну, да-а… — Единственное, что смогла выдавить из себя Надин, и снова отвернулась. Засмущалась.   В голове витал такой поток мыслей, а в руках так приятно холодело. Это было уже не так страшно, не так уж и ужасно — почему-то с Пенелопой все становилось преодолимым и возможным. А как она прогнала это чудище!.. Это правда было завораживающе. Журналистка услышала какой-то необычный шорох со стороны Поппи, но не стала никак его комментировать — а то наткнется на еще какое-нибудь неоднозначное слово.  Только Пенелопа сама оказалась слишком близко — она вглядывалась в смущенное лицо напротив, не в силах сдержать своего любопытства. В руках Пенелопа держала фиолетовую кофту с замком, которая до этого была надета на ней. — На, — Поппи сдержалась от того, чтобы саркастично кинуть в Надин эту кофту – всё-таки девушка предлагала её серьезно, хотя удержаться от насмешки было трудно. Эмерсон, если честно, правда хотела придать этому жесту иронии, привычной и заедлой, но вид трясущейся Надин не дал этого сделать, — Второй раз предлагать не буду. Я и в первый никогда никому не предлагала.  Надин набралась смелости взглянуть на Поппи — как… какие же эмоции были на её лице. Они были новыми, и такими очаровательными, что ли. Настолько много их было, что Надин не знала, за какую уцепиться. Брови Пенелопы подрагивали, намекая на затаившуюся неуверенность, глаза — блестели так ярко, ярче любых звезд, переполняясь любопытством: «как дальше будут развиваться события?» — в них плескался этот вопрос. Губы её немного сжаты, чуть спущены вниз — значит, Эмерсон действительно была настроена серьезно, будто бы готовилась к важной миссии. Скулы Пенелопы были видны отчетливо — может, она даже волновалась, ведь едва-едва прикусила свои щеки.  И ни одной морщинки… Как? Как Эмерсон может выражать столько эмоций, но при этом сохранять невозмущенное лицо? Не было бы у Надин журналистических задатков, она бы никогда не заметила эти полускрытые чувства.  Кажется, кое-какие чувства вырвались и из Росс, только так же изящно их выразить она не могла. Из Надин эмоции лились очень прямолинейно и честно — румянец, конечно, в темноте не был виден, но вскинутые брови, часто моргающие глаза и приоткрытые губы давали однозначный ответ. Росс все еще смущалась.  Но от кофты не отказалась. Не стала надевать ее полностью, лишь накинула на себя, и вмиг стало так тепло.  Кофта пропахла карамельно-яблочным парфюмом. Чуть кислый запах — видимо, яблоко было зеленым — дрогал нос Надин. Эти нотки витали на крыше еще с самого начала, но именно сейчас удалось уловить их так отчетливо. Они попали прямо в руки журналистки, и она правда могла составить полный портрет обладателя этого парфюма только лишь по запаху. Она словно писала описание на обложку журнала, рекламирующего этот продукт: «Парфюм стойкий, очень заметный — если вы любите ненавязчивые цветочные духи, то перелистните на одну страницу вперед. Этот же запах подойдет ярким и выделяющимся личностям, которые не любят типичность. Яблоко — это очень необычный и искусный выбор запаха, так что приготовьтесь к вечным комплиментам и частым вздохам рядом с вами. Карамельный шлейф будет будоражить голову, а нотки кислости — пьянить и намекать на ваш упрямый характер»… О, это же Пенелопа.  — Спасибо опять, что ли. Я не скупа на правильную благодарность, — Надин попробовала ответить на жест. — А есть неправильная? — Ну, напыщенная есть. Всегда есть что-то правильное и неправильное, — размышляла Надин, конечно, немного стереотипно, — Весь мир стереотипен.  — Странно, наверно, услышать от меня, но я так не считаю. Люди стереотипны, да, но четких границ правильного и неправильного нет, — через время ответила Пенелопа, задумавшись о чем-то своем снова. Таинственная какая. — Есть. Просто у всех разные восприятия правильного и неправильного. Журналистика, например, чаще всего разделяет понятия правильного и неправильного, — продолжила мысль Надин, переведя взгляд на Пенелопу. Снова любовалась ею, снова разглядывала микроэмоции на утонченном лице. Эмерсон же уводила взгляд: точно задумалась.  — Твоя журналистика — это сплошной стереотип. Но люди любят стереотипы, любят новости, поэтому я и веду блог. Для меня это и ни правильно, и ни неправильно. Я просто занимаюсь тем, чем хочу, — привела пример Поппи и закрыла глаза ненадолго. — Это всё общие рассуждения, Пенелопа. Вести блог и сплетничать обо всех, осуждать всех – это не журналистика, и это не совсем правильно. Понимаешь, у журналистики и у твоего блога совершенно разные цели. Пенелопа открыла глаза и прищурилась. — Мне нужно привести более точный пример?  — Приведи. И Пенелопа, почти рывком, приблизилась к Надин. Росс не поняла ничего, не поняла причины такого быстрого изменения позы — она лишь осознала, что Пенелопа прямо сейчас нависла над ней, взяла Надин за плечи и… поцеловала. Это не был страстный поцелуй, этот поцелуй совсем не олицетворял язвительно-дикую, привычную Пенелопу. Он был, наверное, нежным, почти невесомым, даже неловким. От него онемели губы — не от того, что он был глубоким, а от того, что он был… неожиданным, разливающим чувства по всему телу. Этот привкус морозно-вишневого блеска для губ заполнял голову, заполнял голову одними лишь чувствами, вытеснял все мысли.   А чувства были очень неоднозначными. Тепло мешалось с холодом, учащенное биение сердца контрастировало с отсутствием любых мыслей, желание оторвать губы мешалось с желанием прижаться к Эмерсон плотнее, какое-то возбужденное ликование накрывала пелена немого ступора… Что сейчас происходит? Как они перешли с чудищ на это? Надин прикрыла глаза и наощупь дотронулась до прелестно уложенных волос Пенелопы, заправила правую прядь ей за ухо. Росс немного растрепала эти волосы: отчего-то так захотелось докоснуться до них, таких ухоженных, ощутить эту шелковую мягкость. И они вправду были очень нежными, вьющимися сквозь пальцы. Даже холод и ветер не путал их, настолько идеальными были эти волосы. Так хотелось трогать их еще. И, кажется, так хотелось целовать Пенелопу подольше… Пенелопа не отрывала губ, все напористее и нелепее прижимаясь ими к Надин, но почему-то не углубляла поцелуй. Может, не умела… Хотя, ведь, у неё были парни? А это такой… детский поцелуй, по-своему милый. Но совершенно, кажется, странный и запрещенный. Они ведь девушки, это должно быть неправильно. Но Надин, если честно, очень приятно — она почти в восторге, почти расплылась в этой, оказывается, не пустой, сообразительной и интересной девушке. Только вот эта девушка отстранилась. Возможно, нехотя отстранилась. Так непонятно… Что чувствует Надин?  — То, что я сделала, это правильно или неправильно? — незамедлительно проговорила Поппи, будто бы оправдываясь. Это… это буквально… признание, что ли? Что натворила Поппи, и права ли Надин в своих догадках? Или она додумывает? Кто бы так отчаянно и судорожно пытался её поцеловать, если бы не испытывал чувств, правда же? Надин, нужно быстрее возвращать свои мысли, причем внятные и адекватные.  — Я… — Надин все еще пребывала в сильном смятении, — Я не знаю, Поппи.  Поппи… Это ответ? Это — «да»? Никогда Надин не называла так Эмерсон. Ещё и так сладко. — Ты не просто так это сделала? — Росс облизала свои губы, ловя остатки вишневого блеска, и задумалась сильнее. — Наверное, просто так, — хотя сама Пенелопа не была в этом уверена. — Ты озадачила меня. Я буду много думать, правильно это или неправильно, — Надин помедлила, — Хотя нет. Могу признать, что ты права. Иногда четких границ вправду не бывает. Я не знаю, что мне чувствовать сейчас. Надин принялась снимать кофту с себя, прощаясь с ароматами дорогого парфюма. Она не знала: улыбаться ей или хмурить брови, поэтому на её лице исказилась странная эмоция. Все сейчас казалось таким странным. — Я чувствую, что поступила так, как и хотела, — точно признание… Черт, эта Пенелопа. — Я тебе нравлюсь? — спросила Надин, не так уж и ожидая ответа. Пенелопа не скажет прямо. — Ты задаешь много глупых вопросов, журналист. Я просто хотела тебя поцеловать и заставить тебя думать головой. — Это странно, Поппи.  Поппи отвела взгляд, снова услышав это обращение. И отчего ей так приятно? Может, Росс ей и нравится. — Все мы странные. — Да, — Надин привстала, пытаясь удержать равновесие и не упасть от своих чувств, — Наверное, мне тоже хотелось тебя поцеловать. Так уверенно прозвучали слова… Просто Надин поняла, что это было за странное чувство каждый раз, когда Пенелопа язвила ей по-особенному, когда Пенелопа зажала её в туалете и когда Пенелопа вытащила её из школы. Просто Надин поняла, почему она засмущалась тогда. Да, блин, Эмерсон ей понравилась. Это правильно или нет? Это рушит все принципы, но почему Росс захотела еще разок поцеловать Пенелопу?  — Тогда поцелуемся еще раз позже, — напоследок произнесла Эмерсон, почти в пустоту. Надин не смогла больше смотреть на Пенелопу. Росс ушла с крыши через пожарную лестницу.  Эмерсон накинула на себя кофту и ощутила нотки цветочных духов Росс, переплетающихся с зеленым яблоком. …Надин вспоминала этот день еще много раз, и каждый раз образ Пенелопы становится все отчетливее. А чудище в школе — забывалось. Отсюда и беспамятство, хотя и одностороннее…  Это необычно, но Пенелопа заставила Росс перестать бояться, забыть свой страх перед монстрами.  И еще Пенелопа поменяла представления Надин о правильном и неправильном.