Эхо в пустоте.

Феликс стоял у окна в своей комнате, прижимаясь лбом к холодному стеклу. За окном был серый, унылый ноябрь, и капли дождя стекали по стеклу, искажая очертания спящего города. Ему тоже хотелось исказить реальность, сделать её менее чёткой, менее пугающей. Рука сама собой легла на живот. Он всё ещё не мог привыкнуть к этой новой, неестественной выпуклости. Восемнадцать лет. Одиннадцатый класс. И живот. В коридоре послышались шаги. Тяжелые, уверенные. Феликс вздрогнул и замер, превратившись в статую. Шаги стихли за его дверью. Тишина была такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом. Он знал, что Хёнджин стоит там, по ту сторону тонкой деревянной преграды. Стоит и молчит. Их общение в последнее время вообще свелось к молчанию. К долгим, многозначительным взглядам, от которых у Феликса внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Раньше он называл его «хёном», когда мама впервые привела этого высокого, красивого альфу в их маленькую квартиру. Раньше он завидовал друзьям, у которых были старшие братья, и думал, что Хёнджин — подарок судьбы. Он был внимателен, помогал с уроками, приносил сладости. Мама светилась от счастья, впервые за долгие годы почувствовав себя за мужчиной как за каменной стеной. А потом мама уехала в командировку. На две недели. Феликс помнил тот вечер до сих пор в мельчайших деталях. Запах дождя, такой же, как сегодня. Звук закрывшейся за мамой входной двери. Хёнджин, который предложил посмотреть фильм, сев с ним на диван. Его рука, сначала просто лежащая на плече, а потом сжимающаяся сильнее, чем нужно. Запах альфы — терпкий, дурманящий, от которого у Феликса, неопытного омеги, перехватило дыхание и подкосились ноги. — Тише, — прошептал Хёнджин ему на ухо тогда, заглушая робкий протест. — Тише, малыш. Феликс не хотел быть «тише». Он хотел закричать, убежать, позвонить маме. Но тело, предательское тело омеги, реагировало на альфу так, как было заложено природой. А Хёнджин, казалось, знал об этом лучше него самого. Он был опытен, нежен ровно настолько, чтобы не напугать, и настойчив настолько, чтобы не оставить шанса на побег. Всё кончилось быстро. Для Феликса — унизительной болью и чувством, что его мир раскололся на «до» и «после». Для Хёнджина — удовлетворённым выдохом. На следующее утро Феликс не вышел из комнаты, сославшись на головную боль. А Хёнджин поставил перед его дверью чашку горячего какао и ушёл на работу, как ни в чём не бывало. Маме он ничего не сказал. А Феликс… Феликс язык проглотил. От стыда, от страха, от непонимания, как жить дальше. Он убеждал себя, что это был просто кошмар, просто случайность, просто помутнение. Что всё вернётся в норму. Но норма не вернулась. Через месяц Феликса начало тошнить по утрам. Осознание пришло не сразу. Он списывал на отравление, на стресс из-за экзаменов. Но когда задержка превратилась из недели в две, он, дрожащей рукой набирая в поисковике запрос, понял всё. А потом пришёл тест. Две полоски. Как приговор. Он не знал, что делать. Мысль об аборте вызывала ужас, но мысль о том, чтобы рассказать маме, была в тысячу раз страшнее. Он метался по комнате, пока не услышал тот самый стук в дверь. Хёнджин вошёл без разрешения. Увидел тест в его руках, увидел его расширенные от ужаса глаза. И, к удивлению Феликса, не разозлился. Не испугался. Хёнджин медленно подошёл к нему, взял тест из ослабевших пальцев, посмотрел на него и… улыбнулся. Странной, задумчивой улыбкой. — Ну что ж, — сказал он тогда, гладя Феликса по голове, как провинившегося котёнка. — Значит, так тому и быть. Не бойся. Я всё решу. Он ничего не решил. Он просто ждал. Ждал, когда живот станет заметным. Ждал, когда Феликс окончательно лишится воли к сопротивлению. Сейчас Хёнджин, наконец, открыл дверь. Феликс вздрогнул, но не обернулся. — Замерз? — голос Хёнджина был мягким, вкрадчивым. — Холодно у окна стоять. Беречь себя надо. Феликс почувствовал, как сильные руки легли ему на плечи, а потом скользнули вниз, накрывая его собственные ладони, лежащие на животе. Хёнджин прижался к его спине, уткнувшись носом в макушку. Тот самый запах. От него никуда не деться. Он пропитал всю комнату, всю одежду, всё тело Феликса. — Ты мой, — прошептал Хёнджин, касаясь губами его уха. — И ребёнок мой. Всё так, как должно быть. — Мама… — голос Феликса сорвался. Это было единственное слово, которое он мог выдавить из себя в последние недели. — Мама скоро уедет снова, — спокойно ответил Хёнджин, словно речь шла о погоде. — У неё новая командировка. На полгода. Мы будем совсем одни. Сможем жить своей семьёй. Ты, я и наш малыш. Феликс закрыл глаза. По щеке скатилась слеза, которую он не мог контролировать. Полгода. Одиночество, превращённое в золотую клетку. Этот дом, который никогда не был для него убежищем, теперь становился тюрьмой. Он чувствовал, как сильное тело альфы сзади дарит иллюзию защиты, тепла и безопасности, но на самом деле это было удушье. Он вспомнил свою школьную сумку, брошенную у порога. Недописанное сочинение по литературе. Одноклассников, которые смеются на перемене. Мир, который остался где-то там, за этим окном, за этой дождливой пеленой. Мир, в который у него больше не было дороги. — Посмотри на меня, — тихо, но властно попросил Хёнджин. Феликс медленно, словно через силу, повернул голову. В серых глазах отчима плескалась непоколебимая уверенность. Красивое лицо, которое когда-то казалось ему почти ангельским, теперь выглядело как маска древнего божества — безжалостного и прекрасного. Хёнджин аккуратно вытер его слезу большим пальцем. — Не плачь, Ликс. Тебе нельзя волноваться. Всё будет хорошо. Я обещаю. Он наклонился и поцеловал его. Нежно, осторожно, собственнически. И Феликс, чувствуя во рту горьковатый привкус своей же слезы и сладкий запах альфы, понял, что эти слова — самая страшная ложь, которую он когда-либо слышал. И выхода из этой лжи нет. За окном всё так же моросил дождь. Тишина в доме напротив давно умерла. А в этой комнате, в этом замкнутом пространстве, начиналась новая, чужая, навязанная жизнь. И маленький живой комочек под сердцем, который он должен был бы любить, сейчас казался ему якорем, навсегда приковавшим его ко дну.