I will never be a memory

Ладони Виктора Гидеона не назовёшь аккуратными — они все в шрамах, но ловкими — вполне. Кажется преступлением, когда грубые пальцы касаются кожи шеи Леона Кеннеди — прикосновение к прекрасному запретному плоду будущего патриарха человечества. Леон связан, верёвки натирают, даже глаза завязаны. Кажется, Виктор захотел сделать себе подарок и проработал всё до мелочей? Мясо к трапезе с яблоком в пасти — садись и угощайся, доктор Гидеон! И он впивается губами в обнажённое плечо Леона, смыкая объятия и ловкими пальцами избавляя его от одежды, скользящей между верёвок. Он словно Пигмалион, собственнически обнимающий свою восхитительную Галатею. Для него всё искусство, всё вкусно и заставляет рычать, пробуждая даже что-то животное внутри. Гидеон проводит змеиным языком по коже снизу-вверх и горячо выдыхает на мочку уха — Леон дрожит от мурашек, кое-где тело предательски выдаёт все признаки нежеланного возбуждения. «Мне что, нравится, что делает этот псих?» «Этот псих может вылечить тебя от вируса, так что заткнись и ешь, что дают». Леон откидывает голову, и Виктор обводит пальцами рельеф мышц его торса — любуется, наслаждается, откровенно смакует. Агенту это льстит, на губах даже играет снисходительная улыбка, поскольку трезво оценивает себя и ситуацию, но как же не хватает хоть немного дурмана, чтобы потом всё свалить на похмелье. Он поддразнивает Гидеона, когда тот плотно прижимается пахом, но отворачивается, отказываясь от поцелуев. Иными словами, нарывается. Виктор с рыком поворачивает Леона к себе лицом и проводит длинным языком по губам, полагая, что агенты, похоже, используют гигиеническую помаду. Персиковая. Как мило, мистер Кеннеди, может, вы и нижнее бельё рекламируете в свободное от работы время с такими-то внешними данными? Леон фыркает носом и пахом касается бедра Виктора. Ему не нужны глаза, чтобы чувствовать эту тонкую грань. Да, ты поймал меня, связал и теперь я весь твой, но сможешь ли ты удержать тот поводок, на который ты меня так любезно посадил? «Я посажу тебя не только на поводок, выскочка». Поцелуй довольно грубый и даже немного жадный, словно Виктору не хватало жидкости и только губы Леона были тем самым оазисом, что избавит его от жажды. Жажды распробовать этот деликатес. — М-м-мх… — выдыхает Кеннеди, когда падает на мягкую поверхность и воздух невольно выходит из лёгких. Для доктора это красная тряпка. Он быстрым и грубым движением снимает с Леона брюки и языком проводит по лодыжке, удерживая обе ноги мужчины. Обнажившимися подтянутыми ягодицами Кеннеди чувствует эрекцию Гидеона. Но он не спешит. Вообще. Это словно его маленький триумф. Он выиграл бой, но не войну. Леон об этом помнит и старается не вдумываться. В конце концов, у него давно не было хорошего секса. Да и доктора дразнить очень увлекательно. Виктор облизывает пальцы, чтобы подготовить партнёра, он же не варвар, чёрт возьми. Хотя, если Леон будет плакать и умолять его дать ему кончить, будет очень мило. Последний сводит колени, закрываясь от мужчины, но Гидеон резко опускается вниз и продолжает собственнически целовать оживший мрамор своей ментальной Галатеи. Какой он гладкий, тёплый, вкусный. Леон усмехается и издаёт тихий стон, как будто пальцами пробует провести над пламенем свечи и проверить — будет ожог или нет. Но доктор жжётся. Его влажные пальцы проникают в кольцо мышц. Кеннеди отворачивается — сердцебиение и выдохи учащаются. Коричневатые соски твердеют. Виктор это замечает и проводит по ним языком — а после выше, до шеи, и пальцами уверенно дразнит Леона, чтобы этот любопытный сукин сын пожалел о своём решении мешать его планам и подвигал бёдрами навстречу. И Леон двигает. Неохотно, но двигает. Кажется, он даже разрешил себе немного покраснеть и приоткрыть рот, чтобы играть с доктором в кошки-мышки. Как же дрожит всё тело, когда Гидеон наконец касается его члена. Словно удар электричеством. Одной рукой трахает, другой ласкает — и получается головокружительный коктейль, которого в виде алкоголя Леон так и не дождётся. Потом. Когда он будет выбирать себе секс-игрушку на вечер, он ещё вспомнит Виктора. Доктор хочет остаться ярким воспоминанием, и неважно — хорошим или плохим. Просто больше сюда не суйся, блять. Он толкается членом в узкую задницу и громко выдыхает, слегка потея. До синяков стискивает податливые бёдра и дышит в шею Леону. Какой же он огромный, этот Гидеон. Везде, блять… Но нравится. Нравится. Постепенно доктор начинает чувствовать себя всё более и более уверенно и движения тазом становятся чаще. Леон заводит руки назад и стискивает подушку — диванную? — и громко выдыхает, но так эротично, что Гидеон останавливается и едва ли не кончает — так умело сужается внутри его соперник. Член пульсирует, кровь долбит по венам — Виктор хищно закусывает кожу на плече Кеннеди. Останется засос, да, куда уж без этого. Как будто права какие-то заявляет. Но у него право только на молчание и адвоката. В конце концов, всё рано или поздно станет лишь воспоминанием. Плохим или хорошим — уже не так важно. Виктор натягивает Леона на свой член, постепенно выпрямляясь и начиная откровенно трахать его — тот то сводит, то разводит ноги в цепкой хватке доктора — и принимает, и выталкивает, снова принимает… А-а-а-ах! Двигайся, блять… Гидеон наклоняется, зубами стаскивая повязку с глаз Леона и заглядывает в них, ища слабость или любую другую пробоину в психике. Но Кеннеди крепче и хитрее, чем он думает. Виктор остановился, чтобы перевести дыхание и унять дрожь в ногах. Тишина, прерываемая частыми вздохами. И тут Леон проводит лодыжкой по щеке Виктора и шепчет: — Сильнее, папочка… — Какая же ты блядь… Гидеон поворачивает мужчину набок и втрахивает его в диван с новой силой, мастурбируя ему, и колюче целует шею и плечо, чтобы точно заполнить эту наглую дырку до отказа. Он ебёт и ебёт, дрожа телом и вслушиваясь в эротические стоны Леона, против которых был абсолютно безоружен. Чем громче вскрик — тем сильнее тиски, и голова кружится, и сердце из груди выпрыгивает. Чтобы немного поберечь себя, Виктор наклоняется и с языком целует Леона, наполняя им его рот. Между телами становится скользко и влажно. — П-папочка к-кончил… — выдохнул Кеннеди ему в губы с хитрой довольной улыбкой. — Сучка. Это всё, что сорвалось с губ. Словно не Леона сейчас выебали, как шлюху, а его самого. В этом акте не было одного — чувств. Лишь животная страсть, выросшая под покровительством соперничества. Кеннеди получил отличный секс, и он пойдёт дальше, оставив Гидеона в прошлом, как и других своих врагов. Виктор останется один в темноте, что обычно называют забвением. Да чтоб ты сдох, Кеннеди. Чтоб ты сдох…