Справляться и дышать – невыносимо

Невозможно воспринимать всерьёз абсолютно всё, что ты говоришь и делаешь на камеру. Вот только Анзор, который вновь вернулся, держится всё ещё уверенно, все конкурсанты – стоят рядом, поддерживая или нет. И всё – так явно, до момента, как стало ощущаться это, на что отважился их знакомый, который привык рисковать. Дышать абсолютно нечем. Становится просто невыносимо. Путь к финалу не просто тернистый, и, на удивление, действительно «закольцованный». Это уже было, дальше ведь не будет того же самого? Не должно. Не должен сейчас (или всё же – должен?) на камеру говорить и делать совершенно противоречивые вещи по отношению друг к другу. Начать стоит с того, что происходящее – в принципе невозможно. Как и невозможно ещё чему-то удивляться. Семён держится, но вот-вот сорвется. Голосом, в целом эмоционально. И кругом всё – ниже, ниже, вниз. Скорее бы всё закончилось. Ведьмак с трудом поднимает глаза на Анзора после. Гримёрка опустела, уходящая ассистент чуть было не выключила свет, напоследок увидев двоих оппонентов, тем не менее… Можно было выключать. Они бы смогли друг друга ощущать и без того. Они бы могли отнестись ко всему иначе даже после всего, если бы действительно больше понимали самих себя в этой безумной игре. Как всегда, всё это – решит кто-то, даже, когда уместно свету погаснуть над ними, здесь. – Осталось немного, надо потерпеть, – первым нарушает этот пост-съемочный ступор Семён, уже привыкший говорить более свободно, отпуская, наконец, своё постоянное в последнее время опущение всего самого себя перед камерами. – Мы вед' тол'ко снова начали. Всё снова возвращат’ на место, – не ощутив ни подвоха, ни чего-либо даже положительного вообще, спокойно говорит в ответ Одишария. – Почему… – Лесков выдыхает и усмехается. – Ты снова такой сдержанный и закрытый? Такой в себе уверенный. Всё же совсем недавно было так хорошо. Ведь это всегда он – сибирский ведьмак (как себя называет) считается закрытым для всех на любое проявление эмоций. Ты считаешь абсолютной правдой то, что ты сказал на камеру по поводу «закольцованности», как всё вернулось на свои места? Как неизвестно, в связи с этим: есть ли у нас шанс дальше? В общем, как тогда всё было, случилось и вот- вот будто бы заканчивается. В общем, как не надо молчать, а говорить вслух. – Извини, я… Перестал узнават’ себя, но понял потом, что… Не может у меня – как сказат’ правил'но – имет’ всё. Не может у меня быть всё и сразу. И это понятно: человек, обладающий даром, всегда идёт на жертвы, прежде всего, перед самим собой. – Ты всё ещё зациклен на этой руке, – не понимая, глядя в глаза грузину, утверждает Семён. – Я никогда, – чуть было не срывается эмоционально вдруг мужчина, сдерживаясь, ведь так уверенно держал до этого себя в руках. – Я держат’ вот эту руку всё последний время. Горячая кисть резко, но всё ещё осторожно хватает «перебинтованную» ладонь ведьмака. Это было лишнее, возможно, но не физико-эмоциональная хватка. Всего лишь рукой руки. Почти так же, как и вне этого помещения: в жесте успокоения, принятия, подтверждения и яркого «высказывания» своих эмоций и намерений. Но здесь – все всё ещё в этом помещении и... Нечем дышать. Вообще. Невозможно даже от досады всхлипнуть. Это как-то не по-мужски, ведь все так думают. В первую очередь, наверное, мужчина, кавказских кровей, старший немного Семёна. Говорят, что горячий темперамент по умолчанию «иссушает» подобные проявления эмоций, но именно так посчитал ведьмак ещё ту пару недель назад. Тогда Лесков принял эти непроявленные эмоции на себя. Сейчас – они исключительно его, и именно они выводили его из строя всё это время, довольно отрицать другое. Чужие – тут не причём. Чужие – уже довольно не такие и чужие – дали что-то другое, более важное, чем саму цель на этом пути. Семён закрыт полностью, но только не глаза. Они слишком прозрачные, а теперь – слишком потерянные и в самом себе разочарованные для мужчины, стоящего рядом и напротив. Анзор выдыхает и смиряется. На самом деле – он давно смирился, давно не верит в серьёзность сказанных слов, предпочитая ощущения, хотя всю жизнь его учили именно обратному: давать таковое и сдерживать. Сдерживать свои эмоции. Ни слова – тем более – про утешение. Грузин рывком прижимает Лескова к себе. Минута-две, они будто бы задерживают дыхание и потом синхронно делают медленно вдох и выдох. Анзор выдыхает в макушку ведьмака, когда тот, глотая ком в горле – куда-то в сторону сильного плеча грузина, кончиками пальцев вжимаясь в пиджак. Так тяжело дышать. Так это отражается зеркально на нас – в прямом смысле этого слова. – Если хочеш’, – вдруг всё же тихо (в любом крике, голосе, звуке – в повышенных тонах, в конце концов, в принципе нет никакого смысла) начинает Одишария. – Мы можем уйти, оставит’ друг друга на время, чтобы не мешат’. Это… как нам нужно сейчас. Семён вслушивается в эти понятные, пусть с трудом (из-за неродного языка, конечно же) сформулированные слова, напоследок вжимается пальцами в сильную спину грузина и слегка отстраняется, отпуская всего… Себя, наконец-то и снова, здесь и себя. – Нужно, только всё может закончится прямо сейчас. Неужели ради этого всего стоит пойти на такие жертвы? Неужели каждый из нас готов, будучи в соцмедиа настолько униженным и, по сути, перечеркнутым? Стоит ли эта игра хоть какой-то части этой темноты – свет выключается прямо над нами. После всего, что было… – У нас вед' появил’ся шанс ешё один, – Анзор держится всё ещё, прекрасно осознавая, как сейчас не одна эта фраза, но навязанная вера всех в это происходящее всё ломает и – непривычно – самого грузина в том числе. Всё ведь только началось. Одишария смотрит в глубокие, где заметно с трудом сдерживаемое беспокойство, глаза ведьмака и делает тяжелый, едва заметный вдох, понимая больше, чем слышит, ощущая больше, чем видит. Пространство затемненное и дышать очень тяжело. Он помнит ощущения этой чужой земли. И ещё дальше – его, своя, родная. Он обещал, он обязан сдержать это данное слово. – Мы сможет’ поговорит’ после финала. Мы ведь... хотет' поехат’ домой, – улыбается грузин, невесомо дотрагиваясь до волос Лескова, и тут же плавно опускает руку вниз. Анзор сжимает губы во время рваного выдоха, опускает глаза и видит размытые свои и чужие руки. Семён одну поднимает и обхватывает предплечье мужчины, хотя сам сокрушается от переизбытка фатальных на сегодняшний вечер эмоций. – К тебе или сначала – ко мне? – и пытается удержать момент в своих изолированных, но не для Анзора, руках. Лесков очень слабо, через боль улыбается от того самого, что... Видимо, не всё потеряно ещё. Всё действительно только начинается. Одишария успевает приложить синхронно пальцы к глазам, как тут же оказывается с не менее уступающей ему силой, прижатым к себе стройным – слишком – телом. Охлаждающим, очень уместно, в пик безвыходных эмоций. Укладка в волосах рассыпается, когда грузин наклоняется к острому плечу ведьмака, всеми силами вжимаясь лбом и в черную, всепоглощающую ткань, делает вдох. Тяжеловато, невозможно практически дышать. Но именно сейчас можно сделать хотя бы тот разделяющий вдох. Выдох – сам себя найдёт уже после. – И то, и другое – очен’ далеко, – наконец, собирается с ответом и мыслями, на неродном ему языке говорит Анзор. – Я всё это время… не буду так далеко. Мы не будем, – улыбаясь куда-то в отросшие кудрявые волосы, где запутаны и нескрытые тканью пальцы, с легкостью говорит Семён, будто это не он готов был сам себя закопать в этот вечер. – Нам нужно собраться, хотя, сколько можно это говорить уже… – И обязательно… Будет’ время, я знаю. Потом, я обешаю. Если ты захочеш’. Но сначала – дышать. Не говорит уже это Анзор, и уже наскоро собравшись, коллеги вышли, наконец, на свежий воздух. Там всё ещё и уже – теплая весна, запах дождя и, иронично, сырой земли. Семён отдаляется от грузина плавно, уворачиваясь по привычному пути. Анзор, уходя ещё дальше, дышит свободно пусть это, конечно, не совсем то, что дома. Этот выбранный путь ещё не закончен, но он должен продолжиться иначе. Всегда есть шанс, и не только на победу.