Зажигалка

Лиз щелкает зажигалкой в очередной раз, стирая подушечку пальцев о колесико, но ничего не происходит. Фильтр сигареты, зажатой меж губ, уже начинает размокать, и это бесит. Кид смотрит не на нее, а куда-то вверх. Наверное, наслаждается пропорциональностью и симметрии Академии. Но Лиз все равно кажется, что он смотрит прямо на нее и осуждает за дурацкую идею. Она не курила примерно с тех пор, как они окончательно сошлись с Кидом в качестве партнеров, и чувствовала себя вполне прекрасно. Патти тоже радовалась, что от сестры больше не пахнет куревом. А тут… Кишин то, Кишин се, экзамены, стресс, та самая вылазка на корабль с призраками. Лиз нельзя винить! Вообще никому, в общем-то, на правах старшей она имеет право делать то, что хочет. И если ей захотелось покурить – она может это сделать. Еще бы зажигалка рабочей оказалась. – Ничего не говори, – Лиз снова безуспешно щелкает. – Я молчу, – почти сразу же отвечает Кид, переводя взгляд в сторону. Они стоят за академией, там, где обычно никого нет. Тут, правда, валяются окурки, то ли нападавшие сверху, то ли оставленные другими студентами. Видимо, неофициальная курилка или что-то вроде этого, хотя Лиз не замечала от других такого сильного запаха. Может, только от профессора Штейна, но он курит практически постоянно, а если не курит, то слюнявит сигарету во рту, умудряясь при этом еще разговаривать. Лиз трясет зажигалку над ухом, пытаясь услышать треск или скрежет, но ничего не происходит. Очевидно, что зажигалка рабочая, ведь ее купили вместе с пачкой, просто по всем законам подлости она отказывается работать именно в тот момент, когда Лиз больше всего это необходимо. – Господи! – она всплескивает руками и садится на корточки, прикрывая свободной ладонью кончик сигареты от ветра. Было бы круто, если бы Кид мог щелкнуть пальцами и создать огонь. В теории, он мог бы это делать, если является почти-божеством, но на практике Лиз не уверена, что он может создавать что-то, кроме бесконечного нытья. – Он тебе не поможет, – ровно сообщает Кид. – Шинигами не умеют создавать огонь. – Я знаю! – Лиз повышает голос, поднимаясь на ноги, и разочарованно вздыхает. – Не ворчи под руку, если не можешь помочь. Щелчок. Ничего. Еще щелчок. Снова ничего. – На территории Академии нельзя курить, кстати, – как бы между делом замечает Кид, складывая руки в замок за спиной. – Я. Знаю. Лиз наконец-то смотрит на него в ответ. Тяжелым, злым взглядом исподлобья. Почти таким же, каким смотрела в первую их встречу. Кид восхищается этим взглядом почти так же, как в тот раз. – Тогда убери это все, пока мы не опоздали или нас кто-то не заметил. – Слушай, – она вытаскивает сигарету изо рта и переносит вес на одну ногу, стараясь выглядеть максимально недовольной. – Если тебе это не нравится, нахрена ты поперся за мной? Я тебя за собой не тащила. Кид моргает, чуть округляя взгляд, но тут же хмурится. – На территории Академии нельзя курить, – выдает так, будто это все объясняет. – И ты поэтому за мной пошел? – Да. – Хорошо, я не курю, все! – Лиз поднимает руки перед собой в сдающемся жесте. В одной – слегка влажная от слюны сигарета, в другой – неработающая зажигалка. – Я подумаю о своем поведении в этом пропахшем сигаретами углу, а потом вернусь в класс. Доволен? Кид не верит ни единому ее слову, и это известно им двоим. Он поджимает губы, щурится и в его зрачках трепещется что-то, чему Лиз не может дать определения. Ей вообще сложно дать определение хоть каким-то эмоциям Кида, у Патти это получается куда лучше. – Нет, я не доволен. Мы поговорим об этом дома, а сейчас… не задерживайся тут. Профессор Штейн не любит тех, кто опаздывает. Кид разворачивается на пятках и покидает Угол Греха, оставляя свою спутницу наедине. Может, зажигалка отказывалась работать из-за присутствия почти-бога? Мало ли, какие способности у Кида припрятаны в рукаве, Лиз ведь не знает, верно? Она отворачивается лицом к стене, закрывая от возможного ветра огонь, и снова пытается поджечь сигарету. Безуспешно. В отчаянии Лиз бьет тупой зажигалкой, которая не хочет помогать ей справляться со стрессом, о руку, о стену, о ногу, бросает ее на пол, чтобы растоптать каблуком. И ровно в тот момент, когда она заносит ногу, ее прерывают вежливым кашлем. – Элизабет? Только один человек во всей академии называет ее полным именем – профессор, мать его, Штейн. Лиз испуганно поднимает голову, так и зависая в глупой позе, и не моргает. Штейн не моргает тоже. Он внимательно изучает ее, и Лиз думает, что сейчас-то все вскроется. Ее вызовут на ковер к Шинигами, вместе с Кидом, естественно. Шинигами даст ей оплеуху своей огромной рукой и скажет, что очень разочарован в ней и в своем сыне, ведь он не остановил ее от этого ужасного поступка. Он же должен был, ведь в Академии есть определенные правила, которые нельзя нарушать, и все такое… Штейн вытаскивает из нагрудного кармана зажигалку и легким движением руки зажигает ее. – Огоньку? Лиз почти забыла, что в ее зубах все еще зажата сигарета. И если обычное топтание зажигалки можно было как-то объяснить, то это – нет. Но профессор, видимо, не против, раз предлагает ей помощь? Или это очередная проверка? Так сказать, чтобы поймать с поличным. Неужели это подстроил Кид? Ох, она надерет его симметричную задницу, если это действительно его рук дело. Видимо, Лиз зависает в своих мыслях достаточно долго, чтобы Штейн продолжил. – Кажется, это место стало негласной курилкой еще задолго до моего поступления в Академию. Он подходит ближе, ступая тяжелым шагом, прислоняется к стене и прикуривает свою собственную сигарету. Затягивается с явным наслаждением, выдыхает дым ввысь и склоняет голову к Лиз, которая уже убрала сигарету обратно в ладонь, пытаясь спрятаться. – Не стоит так переживать, Элизабет. Все мы люди и у каждого из нас есть привычки. – Штейн протягивает ей зажигалку, и свет в его очках преломляется, позволяя разглядеть глаза лучше. Штейн явно наслаждается ситуацией, в которую поставил свою ученицу, и не собирается это скрывать. Лиз мнется еще секунду, может, две, и выхватывает из рук профессора зажигалку. Она загорается с первого же щелчка, позволяя наконец-то поджечь сигарету и с таким же наслаждением затянуться ею. Сигаретный дым во рту напоминает холод, голод и тяжесть чужой сумки, набитой деньгами, в руке. Сигарета на вкус — как еще один сытый вечер, когда Патти может спать спокойно. Это не то, чего Лиз ожидала. Не то, ради чего потратила почти всю перемену. От сигареты не становится лучше, но становится менее тревожно. В горле оседает противный привкус, и Лиз никак не может вспомнить, почему он ей раньше так нравился. Наверное, потому, что после него не хочется есть и сама мысль о еде вызывает тошноту. Штейн курит молча. Докуривает одну в несколько больших затяжек, вытаскивает вторую и выкуривает ее тоже, пока Лиз скромно тянет свою. Оба окурка прячет в полупустую пачку и только тогда отрывается от стены. – Постарайся не мусорить здесь. – Да, конечно, профессор Штейн, – цедит Лиз, кусая губу, – А вы… – Нет. – обрывает он ее смешком, – Никто не узнает, но тебе стоит быть осторожной. В следующий раз здесь могу оказаться не я, а, например, Коса Смерти. А у него язык куда более болтливый, чем у меня. Штейн улыбается одной из своих криповых улыбок и удаляется, насвистывая какую-то мелодию. Лиз тушит окурок о каблук и запихивает его в маленький кармашек на джинсах. Она обгоняет его перед дверью в аудиторию и почти прыжком запрыгивает на свое место. Кид морщит нос, прикрываясь салфеткой. Профессор Штейн больше никогда не упоминает об этом случае. А Лиз выкидывает пачку на следующей перемене.