Вина

      Происходящее пуга́ло. Всё исчезало, рушилось. И он не может сделать с этим ничего. Он снова стоит, напуганный и беспомощный. Как тогда, почти две тысячи лет назад, когда разъярённые глупцы не осознавали кого прибивают к кресту. Но здесь нет креста, нет гвоздей, нет двенадцати верных друзей, только ощущение того что ты наложал. Что в том что всё рушится виноват только он. Не предатель с 30 серебряниками, не глупость людская неумеющих слушать, а только он, сделавший что-то не так. И в этот раз нет смысла воскресать. Никому от этого не станет лучше. Потому что никого не останется. Все люди рассыпаются, здания вслед за ними. Никому из них не пережить происходящего. А всё потому что одному глупцу стоило сидеть и слушать что говорят архангелы. Или потому что он не правильно научился находить даму. Или потому что он вообще спустился на землю второй раз, участвуя в этом странном втором пришествии.        Он сделал что-то не так. Всё испортил. Нарушил что-то. Покинул триединого Господа, облёкся в плоть и пошёл к людям, вновь не сумев помочь. Второй раз ему все их грехи не искупить. Потому что кажется, в этот раз всё дело в его собственных. Он виноват перед всем человечеством, адом и раем. Испортил всё всем. Стоит как ребенок, потерявшийся в магазине. Но Мама не придет за ребенком, с грустными глазами мотающим головой из стороны в сторону. Потому что ребенок должен был держаться рядом с ней а не бросаться в одиночку смотреть на всё в магазине, где совсем скоро останется один. Не будет других покупателей, которых можно потянуть за рукав с вопросом "вы не видели мою Маму?". Все они исчезают один за другим. Потом и "магазин", улица Лондона, медленно исчезает, словно декорация падает, оставляя растерянного актера на площадке. И всё наверняка потому что ребенок не должен ходить один по магазину. Он должен держаться за Маму, чтобы не остаться один.       Остаётся только пустота. Тьма, сплошная, тьма. Она, наверное, липнет ко всему материальному, но он уже не материальный, как и весь мир. Вообще-то так уже было, и это не должно быть так страшно. Но тогда он стал частью триединого Господа, у него не было собственного сознания. Он был Сыном а не напуганным мальчишкой Иешуа, который просто хотел помочь всем несчастным. Его сознание становится всем, заполняет бесконечную тьму, безудержно расширяясь. Он думает, думает, думает. О том что не знает что делать, что страшно, что виноват. И в этой кромешной тьме, где больше нет ни звука, ни времени, мысль становится единственной реальностью. Она пульсирует, словно сердце, которое некуда деть. Это моя вина – повторяет он, и от этого шёпота, кажется, колеблется сама пустота. Раньше, в далёком Гефсиманском саду, страх был совсем не таким , потому что он был конечен. У него была цель и была чаша, которую нужно испить. Теперь нет ни чаши, ни Отца, которому можно крикнуть "Для чего Ты меня оставил?" Тишина стала абсолютной, потому что Тот, к кому можно было воззвать, теперь и есть он сам, бесконечно расширяющийся, потерянный, заполнивший собой всё и не нашедший в этом всём ничего, кроме паники, отчаяния, ужаса и стучащего как кровь висках то шёпота, то крика, говорящего одно и то же. Это моя вина.       Кажется, это длится вечность. Долгую, болезненную, прорубающую разум глубже гвоздей. Вина поглощает сознание быстрее чем оно распространяется по пустому пространству . Но вдруг где-то в этой бесконечной тьме что когда-то была вселенной, на самых задворках разрастающегося сознания он видит фигуру. Сосредоточиться на ней когда ты всё время растёшь кажется нереальным. Но у него получается. Он видит мальчика, совсем молодого, лет 12. Он не мог вспомнить кто это, он явно не видел его никогда. Но он казался знакомым.       —Привет. Меня зовут Адам. Адам Янг. А тебя как зовут? — Он говорит так невино, словно не является сейчас последним физическим явлением в целой уничтоженной вселенной.       —Иешуа. Но многие знают меня как Иисуса. — Пытаясь не звучать как крик, отвечает сознание безмерное мальчику, что в нём осталось. — Точнее знали. Прежде чем я всех загубил.       —А меня знают как Антихриста. Вот почему мы двое и остались. Знаешь что я скажу? — Он кладет руку на плечо Иешуа. Как именно совсем не ясно, но отчего то уверенность в этом была. Он явно сделал это. Хотя разве у бестелесного разума есть плечи? — Это не твоя вина. Это сделал кто-то из ангелов. Не ты. Ты не виноват.       —Откуда ты знаешь... — Сосредотачиваясь около мальчишки сильнее, Иешуа чувствует как собирается, пригятивая миллиарды частичек себя, собираясь в то, чем он был до того как мир рассыпался. Кажется, он начинал понимать, как это контролировать.       —Когда ты – весь мир, твои мысли слышно везде. —Адам улыбается, притягивает к себе напуганное создание и крепко крепко обнимает. — Ты делал всё правильно, ты не виноват.       Их стал обволакивать свет, вдруг сменивший тьму. Иешуа плакал. Громко, не скрывая. Он снова начал рассыпаться. И Адам тоже. И снова страх. Он сейчас потеряет хоть что-то что стало надеждой, что не все потеряно, и что он не виноват.       —Ну, увидимся. — Последнее что сказал Адам прежде чем их друг от друга потянули большие руки в медицинских перчатках.       Их затянуло в новую вселенную.