Докажи мне!

      В то утро я еле дотащился до школы. Я почти не спал, ведь всю ночь возился с сестрой: у нее поднялся жар, она плакала и никак не засыпала. Я сидел с ней до двух часов ночи, читал сказки, а потом сам же вырубился на ковре у ее кровати. Под утро мама нашла меня там, заботливо укрыла пледом, но утром разбудила в школу.       В классе было тепло и душно от старых батарей. Окна запотели, а за ними медленно падал снег. Я сидел за последней партой и смотрел на кружащиеся снежинки, чувствуя, как веки тяжелеют. Урок еще не начался, а мне уже так трудно.       Я полез в рюкзак за тетрадью, но вместо алгебры вытащил другую. Тонкую, в серой обложке, где на первой странице было написано «Мысли вслух». Я и сам не знал, зачем носил ее с собой. Наверное, чтобы записывать всякую ерунду, которая лезла в голову в самые неподходящие моменты.       Внутренний голос говорил мне, что надо сосредоточиться на предстоящем решении уравнений. Но я почему-то открыл чистый лист и начал писать стихи про снег.

Снег идет и ложится на плечи,

Как забытый чужой поцелуй.

В этом городе вечером нечем

Отогреть замерзающих струн.

      Дальше я сбился и подумал о сестре. Как она сегодня, проснулась ли, снизилась ли температура. И дописал следующие две строчки:

Я хочу, чтобы ты улыбался,

Даже если весь мир – снегопад.

Чтобы ты постоянно смеялся,

Зная, что я всегда буду рад.

      Вышло глупо и слишком неловко. Про какого-то «ты», будто я писал кому-то конкретному. Хотя на самом деле выдуманному человеку, который просто улыбался. Да и писать у меня получалось как-то не очень.       Я тяжело вздохнул, положил тетрадь на парту и вышел в туалет, чтобы просто умыться холодной водой и наконец проснуться.       Когда я вернулся, что-то было не так. Класс тихо гудел, но гул этот был какой-то другой. Нервный и с хихиканьями. Рома сидел на предпоследней парте, спереди от меня. Он что-то говорил Бяше, который трясся от смеха. В руках у Ромы была знакомая серая обложка. Я замер у двери. — О, поэт вернулся! — громко сказал Рома, поднимая тетрадь над головой. —Слушайте, народ, тут такое… «Я хочу, чтобы ты улыбался, даже если весь мир — снегопад». Ах, какой нежный!       В классе засмеялись. Не все, конечно, человек пять, но этого хватило, чтобы мое лицо залилось алой краской. — Отдай, — сказал я тихо. Голос прозвучал жалко, совсем не так, как я бы хотел. — А ты сам это писал? — спросил Бяша, не скрывая ухмылки. — Или может, тебе девочка на уроке передала? Хотя нет, на кого ты там смотришь… — Сам, — ответил я, подходя ближе. — Отдай, пожалуйста. — Слушай, Ром, — Бяша ткнул друга локтем. — А он часом не того? Ну, знаешь… Стихи про поцелуи, про какого-то «ты» в мужском роде. Может, он педик?       Сердце у меня пропустило удар. Я попытался выхватить тетрадь, но Рома легко отвел руку. — Эй, спокойно, — сказал Рома, и в его голосе вдруг мелькнуло что-то странное, не насмешка, а скорее любопытство. — Это правда ты написал?       Я молчал и смотрел в пол. Затем почувствовал, как жжет щеки и как противно дрожат губы. — Да ладно, забей, — неожиданно мирно сказал Рома и кинул тетрадь мне на парту. — Просто смешно, что ты в тетрадке всякую херню пишешь. Девчонки же засмеют.       На большой перемене Бяша все пытался пошутить про «голубого романтика Антона», но Рома почему-то не поддерживал. Он просто сидел и смотрел на снег в окно, крутя незажженную сигарету в руках.       Весь день я просидел тихо, сжавшись в комок на последней парте. Я больше не открывал тетрадь и почти ничего не делал. Просто ждал конца уроков и даже старался не обращать внимания на постоянные попытки Полины поболтать и подбодрить меня...У меня совершенно не было желания говорить.       Наконец-то прозвенел последний звонок. Бяша схватил рюкзак и вылетел из класса быстрее всех. Видно, его мама велела быть сразу дома после школы. Я неспеша собрался и ждал, пока уйдут все, чтобы никто не видел моих красных уставших глаз.       Я вышел из школы, когда на крыльце уже никого не было. Снег все еще падал хлопьями. Сельская дорога тянулась к дому и я уже сделал несколько шагов, но вдруг услышал шаги сзади. — Стой.       Я обернулся. Рома стоял на крыльце, накинув куртку нараспашку, и смотрел пристально. Так, что захотелось спрятаться. — Ты чего? — спросил я голосом, который снова прозвучал слишком тонко. — Ничего, — Рома спустился по ступеням и подошел ближе. Снег скрипел под его ботинками. — Просто… ты сегодня весь день как пришибленный. Из-за той тетрадки, да? Я промолчал. — Слушай, — Рома замялся и ковырнул носком ботинка снег. — Бяша дебил, не бери в голову. — Легко тебе говорить, — тихо сказал я и отвел взгляд. — Ты же тоже смеялся. — Ну, я…В общем... — Рома вздохнул. — А ты романтику любишь, да? — Да и не скрываю, — ответил я, уходя от разговора. После повернулся к Роме спиной и сделал шаг. — Походу реально голубой, – специально сказал Рома и неприятно посмеялся.       Я резко остановился, немного обернувшись. Щеки снова загорелись. – Нет. – Так докажи, – брюнет высунул руки из карманов и сжал кулаки. – Давай!       Я поправил очки от изумления. «Зачем?» – сразу подумал я и уставился в заснеженный асфальт. Мне совершенно не хотелось с ним драться. А отец за новые синяки (если не хуже) меня не похвалит...И дойду ли я вообще до дома? Я молчал. – Ну? Чего молчишь? – ехидно отозвался Рома. – Струсил? Я сжал зубы от мороза. А может быть, злость наконец-то проснулась во мне. – Струсил? – переспросил я. – Стыдно трусить перед тобой!       Слова будто сами вырвались из уст и я виновато дотронулся ладонью до губ, боясь реакции Ромки. Но, как бы странно это не было, в его глазах загорелось еще больше интереса и азарта. – Ну-ну, – он, улыбнувшись, поднял брови и оглядел меня с головы до ног. – Давай, смельчак.       Я понимал, что от согласия на борьбу зависит не только доказательство моей ориентации, но и мужской чести. Если я откажусь, то буду самым ничтожным в нашем маленьком селе. «Петров педик и трус!» – невольно представил я чье-то восклицание и нахмурился.       Я подошел к Роме, закатывающему рукава. Сделал глубокий вдох, пытаясь успокоить дыхание. Тело было совсем не готово к нагрузкам, но я постарался напрячь мышцы до предела. Хоть это и должна быть моя первая драка, я попытался вспомнить, как видел бои в фильмах или читал в книгах. А может быть, как играл с Оленькой в какую-то приставку...Впрочем, я постарался сосредоточиться.       Я смотрел на заснеженный школьный двор, думая о том, успею ли я сегодня дорисовать рисунок для младшей сестры, если быстро сделаю уроки. И вдруг – бах. Мягко так, но вполне ощутимо кулак врезался мне в солнечное сплетение. Я согнулся пополам, выпучив глаза. — Поднимайся, — сказал Рома, стряхивая снег с перчатки.       В данный момент я понимал только одно: дышать сейчас – привилегия, которой я могу лишиться, если буду стоять вот так вот дальше. Но я ведь вообще не умел драться...Никогда. В детстве меня учили, что мальчики не плачут и дают сдачи, но я так и не понял, как это. Дать сдачу, когда у тебя на спине портфель с учебниками, а в голове — мысли об уроках и рисунке для младшей сестры... — Ром, слушай… — начал я, выпрямляясь. Он встал в какую-то странную стойку, но не агрессивную, скорее приглашающую. — Может, не надо?       Рома шагнул ко мне. Я выставил вперед ладони, но не для удара, а для защиты, как учили на физкультуре. Правда, мозг, который так хорошо справлялся с уравнениями и рисованием пейзажей, сейчас выдавал ошибку. Руки дрожали. Ноги будто приросли к утрамбованному снегу.       Я пропустил еще два удара – в плечо и в бок. Обидно не было, но было глупо. Как будто калькулятор пытается разделить на ноль. — Да что ж ты, а? — выдохнул Пятифанов, и в его голосе прорезалась не злость, а какое-то разочарование. — Просто ударь. Один раз.       Я не думал. Я просто зажмурился, развернулся, кажется, даже не глядя, и зачем-то врезал ему куда-то в район груди, всем корпусом, как какой-то вандал. Пятифанов охнул и рухнул спиной в сугроб. Я открыл глаза. — Ничего себе, — сказал он и вдруг улыбнулся. — Хороший удар!       Сердце колотилось где-то в горле. Я даже заулыбался в ответ, так глупо, растерянно, но гордо. Я ударил Рому так, что он упал в сугроб...И он меня за это хвалит?       Потом что-то щелкнуло в моей дурацкой голове. Я почувствовал адреналин и эйфорию. И, не задумываясь, прыгнул на него прямо в снег. По-дурацки, плашмя, как пингвин на льдине. Пятифанов увернулся легко, привычно, словно делал это сотню раз. И моя рука, летевшая куда-то в сторону его плеча, встретила только пустоту. Зато его кулак – нет.       Короткий, резкий удар пришелся прямо в лицо. Я даже не понял сначала, что произошло. Просто мир дернулся, в висках что-то хрустнуло, и я полетел навзничь, спиной в холодную рассыпчатую кашу.       А потом я услышал этот звук. Тот самый, от которого внутри все переворачивается...Тонкий хруст пластика. Я сел в снегу, щурясь. Мир стал каким-то размытым, словно кто-то провел по нему мокрой тряпкой. Мои очки – те самые, которые я ненавидел, но без которых не видел даже собственных рук, валялись в двух шагах. Одно стекло выпало совсем, а другое треснуло наискось.       Я их даже не снял. Они просто слетели и разбились. — Ой, — сказал Рома тихо.       Я поднял на него взгляд. Он стоял надо мной, нелепо вытянув руки, и смотрел на очки так, будто это он получил по лицу. Лицо у него стало белым, даже губы побелели. — Ром, ты чего? — спросил я растерянно, пытаясь собрать осколки. Они резали пальцы через перчатки. — Я же…Ну, бывает. Мама поругает, но… — Заткнись, — выдохнул он, и голос у него сломался. — Пожалуйста, заткнись.       Он опустился на колени рядом, отодвинул мои руки и сам, очень осторожно, будто они были из паутины, собрал остатки очков. Снег вокруг нас стал серым от втоптанной грязи. На оправе остался темный след – то ли от его перчатки, то ли от моей щеки. — Я не хотел, — сказал он шепотом. — Я просто…Ты полез и я вот так среагировал…Вот же идиот.       Я хотел сказать что-то ободряющее, что-то типа: «Да ладно, не парься». Но Рома сидел в сугробе, сжимая в кулаке обломки моих очков, и плечи у него дрожали. Он не плакал, нет, он просто растерянно трясся.       А я сидел рядом, щурясь на размытый белый двор, и почему-то чувствовал себя виноватым. Хотя били меня, да и очки разбили тоже мне. Хотя дышать все еще было больно. Но главное я доказал ему то, что он хотел.       Снег сыпал и сыпал, а мы оба молчали. А затем Рома резко поднялся. Медленно и неловко протянул мне руку. Я посмотрел на его ладонь в синей перчатке, мокрую от снега. Я взялся за его руку и он дернул меня вверх, чуть не сбив с ног снова. Я все еще плохо видел без очков, и земля казалась зыбкой. — Слушай, — Рома сунул обломки очков себе в карман, не глядя на меня. — Я провожу тебя до дома.       Я моргнул. Мир расплывался в пятна — фонарь, дерево, Ромина куртка цвета мокрой синевы. — Не надо, я сам… — Тох, — Он посмотрел мне прямо в лицо. Я впервые увидел его таким: не бесстрашного задиру, а простого парня, умеющего о чем-то жалеть. — Не отказывайся, прошу. А то ты как слепой котенок...       Я и не знал, что ответить. Горло сдавило какой-то странной дурацкой благодарностью. Я просто кивнул.       Мы пошли по тропинке. Рома шел сбоку, иногда придерживая меня за локоть, когда я спотыкался на утоптанных кочках. Снег скрипел под ногами. Я видел все как в тумане, но почему-то не боялся. Рядом с ним было как то спокойно. Странно.       Когда мы подошли к моему дому, он остановился, робко посмотрев на горящее окно на втором этаже. Наверное, это Оля смотрела мультики. — Ты это… — начал он и замолчал. Потом выдохнул. — Ты молодец, правда. И драться, оказывается, умеешь.       Я хотел сказать что-то про очки, но он покачал головой: — Не сейчас. Иди. И…Извини еще раз.       Он развернулся и быстро пошел прочь, в мутную снежную пелену. А я стоял у двери, щурился и трогал пальцами переносицу – там, где раньше были очки. И понимал, что сегодня я, кажется, впервые в жизни не просто получил по лицу.       Я впервые увидел, как у человека ломается что-то внутри. И мне почему-то было его жаль до слез. Но при этом я был безумно благодарен этому дню, ведь тогда бы я ни за что не смог сблизиться с Ромой и стать ему другом. Наверное.       Наш дом стоял на самом краю села, последним. Дальше – только поле и лес, который зимой кажется бесконечным. Отец говорил: «Зато тихо». И правда тихо. Иногда до жути...       Я постоял еще немного у двери, слушая, как снег тихо шуршит по куртке. Рома уже исчез за поворотом – только темные следы вели прочь. Я развернулся и толкнул дверь. В сенях я стряхнул снег, снял куртку и повесил на гвоздь. В доме пахло пирогами. — Антон, ты? — донеслось из кухни. — Я, — сразу ответил я и быстро прошмыгнул в свою комнату, пока никто не увидел моего лица.       Я подошел к столу, где под лампой ждал незаконченный рисунок. Я взял карандаши, лежавшие на столе еще со вчерашнего дня, ведь знал, что обещал сестре закончить его сегодня. Она просила единорога. Настоящего, говорила, такого, чтобы у него грива переливалась всеми цветами...       Я сел на табурет и взял синий карандаш. Мой нос распух. Я чувствовал это пальцами, хотя смотреть в окно было бесполезно — стекло превратилось просто в мутное пятно. Без очков я даже линию не мог провести ровно. Пришлось придвинуться почти вплотную к бумаге, носом в карандаш.       Грива получалась корявой. Лапа — слишком толстой. Но я пытался. И не потому, что я хорошо рисую, а потому что Оля сказала мне: «Ты обещал». Она ведь маленькая и верит в обещания так, как я уже давно разучился.       Я вспомнил Ромины дрожащие губы...Как он поднимал мои очки с земли и как нес их в кармане, будто осколки чего-то святого. И как извинялся столько раз, что так странно слышать от главного хулигана. — Дурак, — сказал я себе вполголоса и потер переносицу, отчего стало вдруг больно.       Единорог постепенно обретал форму. Я добавил радуги в гриву: розовый, желтый и зеленый. Вышло криво, но ярко, как всегда любила сестра. Она бы, наверное, сказала: «Он красивый, потому что ты его рисовал». И в этом было бы столько искренности, что хотелось заплакать.       Я рисовал и думал о том, что сегодня ударил человека впервые в жизни. Не от злости, а просто потому что он велел. И еще он за это меня хвалил. И это было приятно, но так странно одновременно.       Я дорисовал единорогу рог желтым карандашом и написал в углу листа: «От Антона», как делал зачем-то всегда. С улицы донесся шум ветра, а из соседней комнаты послышался топот. Кажется, мультики закончились и теперь Оля искала меня. — Тоша! — крикнула она. – Ты дома?       Я улыбнулся, хоть и щека болела. Без очков весь мир казался большим и враждебным, но здесь, за столом, под желтой лампой он становился для меня привычным и понятным. — Оль, я у себя, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я дорисовал тебе единорога!       Она вбежала растрепанная, в розовой пижаме и замерла у стола. Глаза у нее стали круглыми. — Ой, — выдохнула она и взяла рисунок в руки. — Какой он красивый!       Я смотрел на рисунок размыто и пятнами, но видел достаточно. Я видел радужную гриву, которую выводил дрожащей рукой. Видел кривые копыта, похожие на варежки. И видел рог, который получился похожим на морковку...Забавно звучит.       Я чувствовал, как внутри, где-то под ребрами, начинает отпускать. Тихо и по чуть-чуть. Ведь сейчас, глядя на лучезарную улыбку сестры, я понял, что кое-что я все-таки умею делать правильно. Рисовать единорогов, например.       Вдруг Оля подняла взгляд, посмотрев мне в глаза. Она склонила голову с недоумением. — Тоша, а где твои очки? — Оль, — я понизил голос до шепота и наклонился к ней. — Ты только никому не говори. Ни маме, ни папе. Ладно? — А почему? — спросила она, удивленно поднимая брови. — Просто они...Сломались. Но я сам починю. Или папа потом купит новые. Ты только не рассказывай, хорошо? Это секрет.       Оля подумала секунду. Потом кивнула очень серьезно, по-взрослому. — Хорошо. Я умею хранить секреты. — Молодец, — улыбнулся я.       Оля взяла рисунок, поблагодарив меня, и побежала в свою комнату, притворив за собой дверь.       Я вздохнул и выдвинул ящик, нащупав там чистый лист. Без очков все равно не видел толком, но рука все помнила. Штрих, еще штрих. Я начал рисовать не глядя, почти наощупь.       Сначала снова вышло нелепое пятно. Я хотел выбросить, но пальцы не слушались, они продолжали выводить линии. Резкий подбородок, взгляд исподлобья. Волосы, вечно торчащие в разные стороны из-под шапки.       Я рисовал и чувствовал, как лицо становится горячим. Даже уши горели. Зачем я это делал? Зачем рисую того, кто сегодня разбил мне очки? Того, кто назвал меня педиком? Но я продолжал рисовать и улыбаться. Сам не замечал, пока не почувствовал, что щекам стало тесно от этой глупой улыбки. — Антон! — крикнула мама из кухни. — Ужинать!       Я вздрогнул и быстро прикрыл рисунок ладонью, будто меня могли увидеть через стену. — Сейчас!       Я выдохнул и продолжил выводить линии, а после потянулся за другим карандашом, более поточенным.       Дверь скрипнула. Оля просунула голову – с тем же единорогом в руке. — То-о-о-оша, — протянула она. — Мама сказала тебя позвать. — Да-да, я слышал. Иди.       Но она не ушла и посмотрела на меня, а потом на стол. Потом снова на меня – и вдруг ее бровки поползли вверх.       Она уже развернулась к двери, но вдруг остановилась и заглянула мне через плечо. — А это кто?       Мое сердце пропустило удар. Я даже не понял, что она увидела – рисунок Ромы лежал под локтем, торчал только уголок. Или она заметила раньше, пока я его не прикрыл? Я быстро сгреб лист, скомкал его, но не выбросил. Сунул в ящик стола, прямо под тетради. — Никто, — сказал я слишком быстро. — Так, ерунда. — Ты что, покраснел, — констатировала Оля с тем бесстрастным детским любопытством, от которого хочется провалиться сквозь землю. — Да не краснел я...Иди к маме. Скажи, пожалуйста, что я не голоден. — Это твой друг? — не унималась Оля, пытаясь заглянуть в ящик. — Оля! — Ладно, ладно, – она надула губы. – Ты просто так здорово его нарисовал!       Оля развернулась, а затем вздохнула и вышла, шепча себе под нос что-то про «странных старших братьев».       Я усмехнулся и достал из ящика скомканный лист. Расправил его на столе, старательно разглаживая сгибы. Рома смотрел на меня с бумаги – кривой, нелепый, но живой. Я провел пальцем по его нарисованному лицу и снова почувствовал, как щекам становится жарко. — Дурак, — сказал я себе в который раз за сегодня.       Потом я сунул рисунок под подушку, чтобы никто не нашел, — натянул одеяло до самого носа и закрыл глаза. Свет не выключал, потому что без очков в темноте становилось совсем страшно. А сегодня и так было довольно страшно...Стыдно и непонятно.       Перед сном я думал о Роме. О том, как он стоял надо мной в сугробе, сжимая обломки моих очков. О том, как дрожал. И о том, как сказал, что проводит меня до дома, назвав меня «слепым котенком».       От этих мыслей внутри разливалось странное тепло, которое я боялся назвать своим именем.