Теория катастроф

ан конхо было семнадцать, и он был влюблён. это не было трагедией, катастрофой или концом света. это была просто огромная, неуклюжая, шумная влюблённость, которая напоминала щенка породы лабрадор — слишком большая для этого возраста, слишком активная и постоянно всё роняющая. объектом его чувств был ом сонхён. сонхён учился в параллельном классе, играл на гитаре в школьном ансамбле и имел привычку поправлять очки кончиком пальца. он был тихим, вежливым и очень терпеливым. что было хорошо, потому что ан конхо постоянно проверял его терпение на прочность. дело в том, что конхо не умел выражать симпатию обычными способами. он не мог просто подойти, улыбнуться и сказать: «привет, ты мне нравишься». вместо этого его мозг при столкновении с сонхёном выдавал синий экран смерти, а тело начинало жить своей жизнью. руки потеют, язык заплетается, ноги становятся ватными, а глаза перестают фокусироваться. он превращался в одного из тех неудачников из американских комедий, над которыми сам же смеялся. это случилось два года назад, в конце седьмого класса. конхо тогда был ещё обычным парнем — не таким как сейчас. голос иногда ломался, но в целом он считал себя нормальным. он не искал любви, не думал о романтике, его больше волновало, как бы списать домашку по математике и не схватить двойку. и вот, первое сентября. линейка. все классы построились во дворе. конхо стоял в своём ряду и клевал носом, потому что не выспался. директор что-то вещал про новые горизонты и знания — свет будущего. конхо слушал вполуха. а потом случилось это. из соседнего ряда, классом младше(так ему казалось) вышел мальчик. он нёс какую-то папку для директора и шёл быстрым шагом через весь плац. и в какой-то момент он споткнулся о порог — там, где асфальт переходил в бетонную плитку. он не упал, нет, просто сделал неловкое движение, взмахнул руками, папка выпала, листы разлетелись. он покраснел. быстро собрал бумаги, поправил очки (кончик указательного пальца — этот жест конхо запомнил навсегда) и пошёл дальше, делая вид, что ничего не случилось. всё. конхо пропал. он не знал, как это объяснить. может, ему понравилось, как тот покраснел. может, неуклюжесть показалась милой. может, просто солнце ударило в голову. но с того самого момента конхо понял: этот парень будет его навязчивой идеей. проблема была в том, что конхо понятия не имел, как с ним познакомиться. он узнал имя — ом сонхён. он узнал класс — «а» параллельный(все таки не младше). он узнал, что сонхён играет на гитаре и иногда остаётся после уроков в музыкальном кабинете. он узнал, что сонхён любит рис с овощами и терпеть не может, когда кто-то громко жуёт рядом. всё это конхо выяснил путём, который можно назвать «мягкое сталкерство», если бы он сам себе в этом признался. он не признавался. он говорил себе: «я просто наблюдательный человек». в восьмом классе он попытался подойти впервые. сонхён сидел в столовой один, читал книгу и пил сок. конхо купил себе то же самое (он не любил сок, но хотел что-то общее) и направился к его столу. он шёл, мысленно репетируя фразу: «привет, можно сесть?» или «здесь не занято?». он подошёл. открыл рот. и в этот момент его нога зацепилась за ножку стула. он полетел вперёд, поднос выскользнул из рук, сок вылился на штаны, а сам конхо рухнул на пол прямо у ног сонхёна. сонхён оторвался от книги. посмотрел на распластанного парня, на лужу сока, на разбросанные повсюду столовые приборы. его лицо выражало крайнюю степень недоумения. — ты в порядке? — спросил он. — да, — просипел конхо. — я просто... решил проверить, чистый ли пол. — и как? — очень чистый. сонхён помог ему встать. конхо почувствовал его руку на своём локте — холодные пальцы, крепкие, уверенные. его сердце сделало кульбит и приземлилось где-то в районе горла. — спасибо, — сказал конхо и убежал, не взяв никакой еды. он просидел остаток большой перемены в туалете, глядя на своё отражение и повторяя: «ты идиот, ты идиот, ты идиот». с тех пор он решил, что прямое приближение — не его метод. прошло два года. конхо вырос, окреп, его голос перестал ломаться, плечи стали шире, но его способность нести чушь в присутствии сонхёна никуда не делась. даже наоборот — усугубилась. это случилось в коридоре, между вторым и третьим этажом. конхо нёс стопку учебников и думал о том, что неплохо бы пригласить сонхёна на школьный фестиваль. мысль была настолько захватывающей, что он перестал смотреть под ноги и споткнулся о собственный шнурок. учебники полетели вверх. рюкзак распахнулся. тетради, пенал, полтора яблока и один носок (он не помнил, зачем положил туда носок — кажется, вчера переодевался после физры и просто засунул всё подряд) разлетелись по ступенькам. всё могло бы обойтись. конхо бы быстро собрал вещи, сделал вид, что ничего не произошло, и уполз обратно в тень. но судьба — та ещё сволочь — решила подкинуть дров. сонхён стоял внизу лестницы. он стоял с книгой в руках, в своей обычной серой толстовке, и смотрел на разлетающиеся тетради так, будто это был замедленный кадр из фильма-катастрофы. его очки блеснули. конхо показалось, что он увидел в них отражение своего позора. всё его лицо, весь его безупречно спокойный образ были нарушены одним — на его плече лежала тетрадь по математике. а из тетради выпал листок с рисунком. рисунком сонхёна. конхо замер. сонхён медленно поднял листок, посмотрел на него, потом на конхо. — это... — начал сонхён. — это не моё! — заорал конхо так громко, что эхо разнеслось по всему коридору. учительница из соседнего класса высунула голову и тут же спряталась обратно. — здесь написано «ом сонхён — звезда» и нарисовано сердечко. — я рисовал для проекта. по литературе. портрет одноклассника. — мы из разных классов. — межклассный проект. очень сложный. учительница требовала. говорила: «ан конхо, ты должен показать своё видение прекрасного». ну я и показал. сонхён посмотрел на него поверх очков. в его взгляде читалось что-то странное — не злость, не насмешка, а лёгкое недоумение и, возможно, крошечная искра тепла. но конхо её не заметил, потому что в этот момент его носок скатился по лестнице и приземлился прямо на ботинок сонхёна. — это тоже для проекта? — спросил сонхён, поднимая носок двумя пальцами. он держал его с таким видом, будто это была радиоактивная улика. — я забыл, — выдавил конхо. — я просто... иногда кладу в рюкзак запасные носки. на случай потопа. — потопа в школе. — водопровод старый. ты видел, что в туалетах на первом этаже? там постоянно что-то течёт. — это называется «подтекает кран», а не «потоп». — я люблю перестраховываться. сонхён вздохнул. этот вздох был долгим, тяжёлым и, кажется, содержал в себе всю усталость человечества. он аккуратно положил рисунок обратно в тетрадь, сунул тетрадь в рюкзак, застегнул его и протянул конхо. — держи. и завяжи шнурки. в следующий раз ты можешь упасть сам, а не только разбросать вещи. конхо принял рюкзак, чувствуя, как кончики пальцев обжигает тепло — сонхён держал лямки, и их руки почти соприкоснулись. — спасибо, — выдавил он. — ты... ты не выбросил рисунок. — а должен был? — ну... там сердечко. и вообще. сонхён поправил очки. кончиком указательного пальца. конхо сглотнул. — этот жест действовал на него как красная тряпка на быка. — если я начну выбрасывать всё, что мне подсовывают, у меня не останется ничего, — сказал сонхён. и развернулся, чтобы уйти. но на полпути он обернулся. и добавил: — и перестань рисовать меня. это странно. — я не рисую! — крикнул конхо вслед. — это был проект! сонхён уже скрылся за поворотом. конхо остался стоять с рюкзаком в руках, покрасневший как помидор, и смотрел ему вслед. в груди билось сердце. и оно билось не от страха, а от того, что сонхён взял в руки его рисунок и не выбросил его в мусорку. даже сказал про «странно», но не выбросил. конхо прижал рюкзак к груди и прошептал в пустоту: — я тебя ненавижу. честное слово. ты просто... ты... ах. он не мог закончить фразу. это был первый (ну, технически десятый, но кто считает?) день их «ненависти». по крайней мере, так думал конхо. через три дня конхо решил, что ему нужно наладить контакт. прямой. простой. без лестниц, носков и сердечек на рисунках. он придумал гениальный план: купить два пакета апельсинового сока в столовой, подойти к сонхёну, который обычно сидел за третьим столом у окна, и сказать что-нибудь непринуждённое. например: «хорошая погода, правда?» или «ты сегодня хорошо выглядишь». или просто протянуть сок и улыбнуться. план был гениален, потому что не оставлял места для катастрофы. сок — это жидкость. жидкость не может разлететься по ступенькам или выпасть из тетради. всё будет под контролем. так ему казалось. конхо купил сок. два пакета, холодных, с капельками конденсата. он сжал их в руках и направился к столу сонхёна. сонхён сидел, читал книгу (конхо заметил обложку — какой-то детектив, кажется, агата кристи) и пил свой сок. у него был свой сок. это был первый звоночек, что план идёт не по плану, но конхо решил не отступать. он подошёл. встал напротив. сонхён поднял глаза. — да? — спросил он. — хочешь? — сказал конхо. голос у него сел на середине слова, и получилось «хош?». как будто он чихнул и заговорил одновременно. сонхён посмотрел на пакеты, потом на конхо. — что это? — сок. для тебя. — зачем? — потому что... — конхо задумался. он не продумал этот момент. зачем ему давать сок парню, которого он «недолюбливает»? — потому что ты пьёшь свой, а у меня два. а одному мне много сахара. вредно для здоровья. — ты заботишься о моём здоровье? — сонхён приподнял бровь. — да. я такой. социально ответственный. сонхён хмыкнул и протянул руку. конхо сделал шаг вперёд и протянул пакет. но в тот же момент его палец поскользнулся на мокром картоне. пакет вылетел из руки, перевернулся в воздухе и выплеснул всё содержимое прямо на грудь сонхёна. белая футболка стала оранжевой. очки покрылись каплями. книга превратилась в мокрую кашу. несколько секунд стояла абсолютная тишина. даже вентиляция под потолком, казалось, затаила дыхание. потом сонхён медленно снял очки, промокнул их краем футболки (бесполезно, футболка была мокрой) и посмотрел на конхо. — ты сделал это специально? — спросил он ровным голосом. — нет! — закричал конхо. — клянусь всем святым! я просто... я купил сок, потому что хотел... я не хотел! я потом куплю тебе новую футболку, и книгу, и... — оставь, — сказал сонхён. он встал, взял свою сумку и пошёл в сторону туалета, чтобы отмыться. на полпути он обернулся и добавил: — если я тебе так сильно не нравлюсь, просто скажи. не надо портить мои вещи. его голос был спокойным, но конхо уловил в нём что-то — обиду? разочарование? он не понял. но от этого стало ещё хуже. конхо остался стоять с одним уцелевшим пакетом сока в руке. сок был холодным. ему захотелось вылить его себе на голову. — я не хотел, — прошептал он в пустоту. — я правда не хотел. он ненавидел себя. он ненавидел свои неуклюжие руки, свой дурацкий язык, свою идиотскую идею с соком. почему он не мог сделать ничего нормально? почему при виде сонхёна его мозг превращался в кашу, а тело начинало жить своей жизнью? он выбросил второй пакет в мусорку и ушёл из столовой. аппетит пропал. но он не знал, что сонхён, оттирая оранжевые пятна с футболки в туалете, думал о нём совершенно не то, что говорил. он стоял перед зеркалом, тёр футболку мокрой бумажной салфеткой и размышлял: «почему он постоянно ко мне лезет? почему он смотрит на меня так, будто хочет убить? и почему у него такие смешные растерянные глаза? и почему я не выбросил тот рисунок? и почему... почему моё сердце бьётся быстрее, когда он рядом?» сонхён тоже не понимал себя. это был ещё один день их «ненависти». которая вовсе не была ненавистью. урок физкультуры. среда. два класса вместе — конхо «б» и сонхёна «а». спортзал, волейбол. конхо должен был стоять в защите, а сонхён — в нападении с другой стороны сетки. конхо увидел это распределение и внутренне обрадовался: сейчас у него будет шанс показать себя ловким и сильным. может быть, сонхён заметит. может быть, подумает: «о, этот парень не только роняет вещи, но и умеет отбивать мяч». мечты. наивные, глупые мечты. сонхён подал мяч. мяч летел прямо в конхо. это был идеальный момент — конхо видел траекторию, видел, как мяч вращается, видел, как сонхён замер в прыжке, ожидая, что удар примут. конхо подставил руки. но в последнюю секунду его тело вспомнило, что он конхо, а не обычный человек, и решило подшутить. он не выставил ладони правильно. он подставил лицо. мяч врезался ему в губу с такой силой, что конхо показалось, будто его ударили кирпичом. он упал, зажимая рот рукой. во рту был металлический вкус крови. — твою мать, — простонал он сквозь пальцы. вокруг зашумели. кто-то засмеялся, кто-то ахнул. учитель засвистел, останавливая игру. но сонхён, который уже приготовился к тому, что мяч отобьют, вдруг увидел, как конхо падает. он не стал ждать, пока учитель что-то скажет. он перелез через сетку и подбежал к конхо. — ты чего? — спросил сонхён, приседая рядом. голос у него был взволнованный, совсем не спокойный, как обычно. — дай посмотреть. — всё нормально, — промычал конхо. глаза у него были на мокром месте — не от боли, а от стыда. — я хотел отбить. — лицом? — сонхён аккуратно отвёл его руку. губа была разбита, кровь текла по подбородку. выглядело не смертельно, но неприятно. — я неудачно подставился. — это не «неудачно подставился», это «я идиот, который не умеет играть в волейбол». — спасибо за поддержку. сонхён вздохнул. он достал из кармана платок (у него всегда был платок, потому что он был аккуратным человеком; белый, выглаженный, пахнущий лавандой) и прижал к губе конхо. — сиди тихо, — сказал сонхён. — сейчас принесу лёд. он ушёл в подсобку. конхо сидел на полу, прижимая платок к губе, и нюхал запах — лаванда и почему-то корица. он закрыл глаза и подумал: «если бы я знал, что ради этого ты до меня дотронешься, я бы ударил себя мячом ещё неделю назад. или месяц назад. или в седьмом классе». сонхён вернулся с пакетом замороженных овощей (больше льда в подсобке не нашлось — только брокколи и цветная капуста) и приложил к его губе. конхо зашипел. — терпи, — сказал сонхён строго. — и в следующий раз не отбивай мяч лицом. используй руки. конхо хотел сказать что-то умное, но овощи были очень холодными, а губа — очень больной. он просто сидел и смотрел, как сонхён держит пакет с брокколи у его лица. их разделяло несколько сантиметров. конхо видел каждую ресничку на глазах сонхёна (длинные, пушистые, несправедливые для парня). он видел родинку на левой щеке. он видел, как сонхён кусает губу — наверное, сосредоточен. — ты мог бы не помогать, — тихо сказал конхо. — мог бы, — согласился сонхён. — но тогда ты бы истёк кровью прямо на полу, и учитель заставил бы меня мыть спортзал. — а тебе жалко меня? — мне жалко швабру. конхо улыбнулся — насколько это было возможно с разбитой губой. улыбка вышла кривой и, наверное, страшной, но сонхён почему-то посмотрел на неё и тоже чуть улыбнулся в ответ. — не двигайся, — сказал он. — и не улыбайся. у тебя кровь идёт. — она уже перестала. — всё равно. они сидели на полу, пока учитель свистел в другой половине зала. им никто не мешал. конхо чувствовал холод овощей на своей губе и тепло руки сонхёна, которая держала пакет. ему казалось, что это лучший момент в его жизни. а сонхён в это время думал: «почему моё сердце так громко стучит? у него разбита губа, он идиот, он облил меня соком, он кидался в меня учебниками (случайно), но почему мне хочется погладить его по голове? почему мне хочется спросить: «сильно больно?» — хотя я уже спросил. почему я не ухожу?» — спасибо, — прошептал конхо. — не за что, — ответил сонхён. — только больше не надо так. — не буду. он соврал. он обязательно сделал бы это снова. потому что это был единственный способ быть рядом. пусть даже через боль, через брокколи и разбитую губу. когда прозвенел звонок, сонхён помог ему встать. конхо пошатнулся (от долгого сидения затекла нога), и сонхён подхватил его под локоть. на секунду их лица оказались очень близко. — ты как? — спросил сонхён. — жить буду. — это хорошо. потому что если ты умрёшь, кто будет оставлять свои носки на моём пути? — ты запомнил про носок? — я всё запоминаю. они разошлись в разные стороны. конхо шёл в раздевалку, а сонхён — в сторону выхода. но на полпути конхо обернулся. сонхён тоже обернулся. их взгляды встретились. сонхён отвернулся первым. конхо улыбнулся снова — и зашипел от боли в губе. но оно того стоило. через неделю конхо понял, что прямое общение не работает. сок — катастрофа, мяч — больно, учебники — позор. нужно что-то другое. что-то, что не требует синхронизации рук и глаз. что-то письменное. он решил действовать через записку. всю ночь он думал, что написать. «ты мне нравишься» — слишком прямо. «давай дружить» — слишком по-детски. «твои очки очень идут к твоему лицу» — слишком странно. в итоге он остановился на нейтральном, но честном варианте: «ты мне нравишься. пойдём в кино?» конхо переписал это три раза, потому что первый раз буквы вышли дрожащие, второй раз он поставил запятую не там(потому что её вообще там не должно быть), третий раз капала паста. четвёртый вариант выглядел более-менее прилично. он сложил листок вчетверо и положил в карман. на большой перемене он пробрался в кабинет, где учился сонхён. в классе было пусто — все ушли в столовую. конхо быстро нашёл парту сонхёна (третья во втором ряду, на крышке наклейка с гитарой) и положил записку сверху на учебник. проблема была в том, что конхо перепутал ряды. парта с гитарой была у ким суён, отличницы и старосты, которая тоже любила музыку. настоящая парта сонхёна была на ряд левее, и на ней не было никаких наклеек, только аккуратно подписанные учебники. конхо не заметил ошибки. он ушёл довольный, представляя, как сонхён прочитает записку и покраснеет. как он придёт после уроков и скажет: «конхо, ты мне тоже». как они пойдут в кино, и всё будет как в фильмах. реальность, как обычно, оказалась жестче. на следующем уроке ким суён нашла записку. она прочитала её, покраснела, потом побледнела, потом встала, вышла. а потом громко спросила на весь класс: — ан конхо, что это значит? конхо, который сидел на уроке своего класса (у них была литература, и учительница рассказывала про «преступление и наказание», и конхо как раз думал о том, что его преступление — это любовь, а наказание — вечные неловкости), услышал своё имя и вздрогнул. он обернулся. в дверях стояла ким суён с его запиской в руке. за её плечом виднелся коридор, а в коридоре — сонхён, который как раз шёл мимо и замер, увидев разборки. — это не тебе, — прошептал конхо, но суён была далеко и не слышала. — а кому? — суён была обижена. она всегда считала, что конхо на неё заглядывается, потому что он постоянно пялился в её сторону. на самом деле он пялился на парня, который сидел за две парты от неё, но суён этого не знала. — здесь написано моё имя? нет. ты что, решил пошутить надо мной? она разорвала записку на четыре части и выбросила в мусорку. конхо смотрел на белые клочки, летящие в корзину, и чувствовал, как внутри умирает последняя надежда. его признание, его четыре варианта, его дрожащие буквы — всё в мусорке. сонхён видел всё. он не слышал содержания, но видел, как конхо что-то написал, а суён разорвала. и подумал: «он признался ей. а она его отвергла». и почему-то от этой мысли у него защемило в груди. как будто что-то сжалось и не отпускало. на следующей перемене сонхён подошёл к конхо. тот сидел на подоконнике в конце коридора и ковырял пальцем отклеивающуюся краску. — ты как? — спросил сонхён. — нормально. — не похоже. — а как должно быть похоже? сонхён сел рядом. не спрашивая разрешения. конхо почувствовал его тепло — даже через толстовку, даже через несколько сантиметров воздуха. он почти зажмурился от этого ощущения. — та девчонка дура, — сказал сонхён. — если она тебя не ценит, не надо было вообще писать. конхо посмотрел на него с недоумением. — ты о чём? — о записке. которую ты для суён написал. конхо хотел всё объяснить. хотел сказать: «нет, это не для суён, это для тебя, придурок, я для тебя сердечки рисую и соком обливаю, потому что люблю тебя, а не эту отличницу с бантиками». но потом его осенило. сонхён ревнует. сонхён пришёл, чтобы утешить его, потому что думает, что конхо страдает из-за другой. а значит, сонхёну не всё равно. это же отличный знак! — да, — сказал конхо, нагло врут. — она дура. ты прав. — я не поэтому подошёл, — сонхён поправил очки и посмотрел в сторону. — я просто... если ты хочешь пойти в кино, я бы тоже мог. как друг. чтобы ты отвлёкся. не сидел тут и не ковырял краску. конхо чуть не подавился воздухом. — в кино? с тобой? — или не надо. забудь. — надо! — заорал конхо так громко, что эхо разнеслось по всему коридору. учительница из соседнего класса снова высунулась и снова спряталась. — надо, надо, надо! в пятницу? после шестого? я угощаю! — ладно, — сказал сонхён, не понимая, почему согласился. его сердце стучало где-то в горле, и это было совершенно нелогично. он просто хотел поддержать парня, у которого разбито сердце. правда. — встречаемся у выхода. он ушёл быстрым шагом, почти бегом. а конхо остался сидеть на подоконнике с открытым ртом и улыбкой, которая не помещалась на лице. он пригласил сонхёна в кино. по ошибке. из-за того, что соврал про записку. это была лучшая его ошибка. пятница наступила с какой-то пугающей быстротой. конхо не спал всю ночь с четверга на пятницу. он лежал в кровати, смотрел в потолок и прокручивал в голове сценарии. хорошие: они идут в кино, садятся рядом, сонхён случайно касается его руки, и между ними проскакивает искра. плохие: конхо спотыкается, падает, роняет попкорн на голову сонхёну, и тот уходит, назвав его идиотом. реалистичные: что-то среднее. он выбрал одежду за два часа до выхода. перемерил три футболки, две кофты и одну рубашку, которую надел один раз на какой то праздник. и с тех пор не доставал. в итоге остановился на своем лучшем худи — тёмно-синем, без пятен, с минимальным количеством катышков. джинсы, и кроссовки — чистые, насколько это возможно после месяца носки. в зеркале отражался высокий плечистый парень с горящими глазами и слегка отросшей чёлкой. конхо подумал: «я выгляжу как тот, кто идёт на свидание». а потом добавил: «так я и иду на свидание. хотя он сказал «как друг». но это временно». он пришёл к выходу из школы за пятнадцать минут до назначенного времени. сонхён уже стоял там. сонхён был в чистой рубашке (не белой — он больше не носил белую после инцидента с соком; сегодня это была светло-голубая, почти небесная) и даже причесался — его обычно вечно торчащие волосы были зачёсаны назад. очки блестели. он держал в руках телефон, делая вид, что не ждёт. конхо подошёл. сердце колотилось где-то в районе горла. — привет, — сказал он. голос не подвёл — звучал почти нормально. — привет, — ответил сонхён, убирая телефон. — ты вовремя. — я всегда вовремя. — ты опоздал на урок в прошлую среду на десять минут. — это был особый случай. — какой? — я... спасал котёнка. — в школе нет котят. — приблудного. сонхён посмотрел на него с таким выражением, которое говорило: «я знаю, что ты врёшь, но спорить не буду». конхо мысленно поблагодарил его за это. в кинотеатре было людно. пятница, вечер, все школьники и студенты повылазили из своих нор. конхо купил огромный пакет попкорна (сладкий, потому что сонхён однажды в разговоре с кем-то обмолвился, что любит сладкий) и две колы. сонхён взял билеты — конхо хотел заплатить, но сонхён сказал «я пригласил, я и плачу», и конхо не стал спорить, хотя внутри у него всё пело от того, что это звучало как свидание. фильм был какой-то романтической комедией. конхо не запомнил названия. он вообще ничего не запомнил из фильма, потому что все два часа смотрел на сонхёна. они сели в последний ряд. конхо специально выбрал места сбоку, чтобы никого не было рядом. попкорн поставил между ними, но вскоре убрал на пол, потому что пакет мешал. в зале погас свет. пошла заставка. и тут конхо понял, что его гениальный план «посидеть молча и подождать подходящего момента» рушится, потому что подходящий момент так и не наступал. прошло десять минут, двадцать, полчаса. на экране что-то происходило — люди смеялись, ругались, целовались. сонхён сидел рядом, его плечо почти касалось плеча конхо. пять сантиметров. те же самые пять сантиметров, что в столовой, в коридоре, везде. конхо чувствовал запах шампуня сонхёна — что-то мятное, чистое. он слышал, как сонхён иногда тихо смеётся над шутками в фильме. он видел, как сонхён поправляет очки, когда они сползают. и он ничего не мог сделать. потому что если он сейчас скажет «ты мне нравишься» — сонхён встанет и уйдёт. или засмеётся. конхо сам не понимал, что страшнее. попкорн кончился. кола — тоже. конхо сидел с пустыми руками и пустой головой. и вдруг сонхён заговорил сам. — ты какой-то напряжённый, — сказал он, не глядя на конхо. голос был тихим, почти шёпотом, чтобы не мешать другим зрителям. — нет, — соврал конхо. — всё нормально. — ты уже двадцать минут сжимаешь подлокотник так, будто хочешь его задушить. конхо посмотрел вниз. его правая рука и правда вцепилась в пластик с такой силой, что побелели костяшки. он разжал пальцы. — извини. — не извиняйся. просто скажи, что случилось. — ничего не случилось. — конхо. сонхён произнёс его имя так, что конхо вздрогнул. не громко, не требовательно — просто. твёрдо. как будто говорил: «я не отстану, так что лучше выкладывай». конхо молчал. пять секунд. десять. на экране герой признавался героине в любви под дождём, и это было так глупо и так похоже на правду, что конхо захотелось провалиться сквозь кресло. — я не умею, — выдохнул он наконец. — не умеешь что? — говорить. нормально. без того, чтобы не уронить что-нибудь или не облить. сонхён повернул голову. в темноте конхо видел только блеск его очков и отражение экрана в зрачках. — говори как есть, — сказал сонхён. — я привык к твоему «нормально». конхо сглотнул. комок в горле был размером с яблоко. — ты мне нравишься, — выпалил он. быстро, как выстрел. слова слиплись в одно месиво, получилось «тымененравишься». — вот. я сказал. теперь можешь уйти или засмеяться, или сказать, что я дурак. сонхён не ушёл. не засмеялся. не сказал, что конхо дурак. он просто сидел и смотрел на конхо. так долго, что конхо начал считать удары своего сердца. двадцать три. двадцать четыре. двадцать пять. — ты поэтому облил меня соком? — спросил сонхён. — что? нет! я не специально! я вообще не хотел тебя обливать, я просто... руки тряслись. — а рисунок с сердечком? — это я рисовал. потому что... ну, потому что. — а мяч в лицо? — это чистая случайность. сонхён хмыкнул. это не было смехом. это был какой-то другой звук — тёплый, удивлённый, почти нежный. — ты идиот, — сказал сонхён. — знаю. — но я тоже идиот. конхо замер. — что? — я тоже, — повторил сонхён. — ты мне нравишься. я просто думал, что ты меня ненавидишь, потому что ты вечно... ну, роняешь всё вокруг меня. я думал, это такая форма агрессии. — какая агрессия? я просто волновался! — я понял. только что понял. они сидели в темноте, и фильм шёл себе дальше. кто-то на экране плакал, кто-то смеялся. конхо чувствовал, как его лицо горит, а ладони потеют. он хотел что-то сказать, но язык не слушался. — и что теперь? — спросил конхо. — что «что»? — ну, мы оба сказали. что дальше? сонхён пожал плечами. движение было едва заметным в темноте. — не знаю. я не планировал. я вообще не планировал, что мы будем это обсуждать в кинотеатре во время романтической комедии. — а когда ты планировал? — никогда. я думал, что умру с этим секретом. конхо рассмеялся. тихо, почти беззвучно, но сонхён услышал. — ты смеёшься? — спросил сонхён. — мне страшно, поэтому я смеюсь. — мне тоже страшно. — правда? — правда. я никогда никому не говорил, что он мне нравится. тем более парню, который облил меня соком. — это был несчастный случай. — я понял. наступила тишина. но не неловкая, а какая-то... правильная. как будто они оба выдохнули после долгого забега. конхо медленно поднял руку. не на подлокотник, а выше — и положил её на затылок сонхёна. просто коснулся волос. они были мягкими. конхо почувствовал, как сонхён напрягся, потом расслабился. — что ты делаешь? — прошептал сонхён. — проверяю, не сон ли это. — не сон. — тогда можно я... — конхо не договорил. вместо ответа сонхён сам наклонился вперёд и поцеловал его. прямо в губы. в тёмном зале, под звуки глупой романтической комедии, где герои наконец-то объяснились. поцелуй длился три секунды. может, четыре. конхо не считал. он просто чувствовал, как губы сонхёна пахнут колой и попкорном, как его пальцы вцепились в рукав худи, как мир вокруг перестал существовать. когда они отстранились, сонхён был краснее экрана. — ты сказал «можно я» и не закончил, — пробормотал он. — я забыл, что хотел сказать. — идиот. конхо не спорил. он взял сонхёна за руку и переплёл пальцы. — досмотрим фильм? — спросил он. — я даже не знаю, о чём он. — я тоже. но давай досмотрим. они досмотрели. сидели, держась за руки, и почти не смотрели на экран. им хватало друг друга.