Я не буду тебя ловить

Ни в одном официальном документе Светоносцев не было написано, что смотритель кладбища обязан принимать ванну хотя бы раз в неделю. Иллуги считал это серьезным упущением законодательства. — Ты пахнешь как сырая кри́пта после грозы, — мрачно сообщил он, стоя у ворот кладбища последней ночи. Флинс, сидевший на надгробии с кружкой чего-то подозрительно дымящегося, даже не поднял головы: — Это запах древности. — Это запах того, что у тебя в комнате что-то повторно умерло, — закатил глаза Иллуги. — Не драматизируй, — буднично посоветовал Флинс. Он покрутил кружкой в воздухе, пара капель напитка сорвались с ее кромки. — Я владелец гео-глаза бога. Драматизация — моя стихия. Иллуги решительно прошел через туман, держа в руках две холщовые сумки. В одной были документы Светоносцев. В другой — мыло, сушеная рыба и новый шарф. Потому что прошлый Флинс «случайно потерял». На самом деле шарф сожрал какой-то безымянный теневой зверь, пока Флинс пытался кормить его печеньем. — Я тебе еду принес, — сказал Иллуги, потрясая перед ним сумкой. Странная привычка — делать что-то просто так, без смысла. Флинс ведь даже не смотрел на него. — Ты приносишь еду уже три года, — ровно заметил тот. — Потому что если этого не делать, ты питаешься исключительно чаем и атмосферой, — Иллуги вздохнул не раздраженно, лишь с толикой обреченности. Флинс наконец поднял взгляд. Свет маяка за его спиной делал его лицо одновременно трагичным и очень уставшим. — Атмосфера питательная, — тоном истинного мудреца, познавшего жизнь, парировал он. — Нет, — жестко отрезал Иллуги. — Ты проверял? — бровь Флинса скептически поползла вверх. — Ага, на тебе. Флинс задумчиво отпил из кружки, устремив взгляд вдаль. Его зрачки, такие же мутные, как окружавший их туман, замерли, застряв на одной невидимой точке. Возможно, тот, кто придумал выражение «остекленевший взгляд», сделал это после знакомства с Флинсом — судя по возрасту последнего, вполне возможное предположение. — И какие результаты исследования? — наконец отмер Флинс, слегка склонив голову. — Критические, — резюмировал Иллуги, чем поставил точку в разговоре. На улице было зябко — не столько от погода, сколько от кладбищенской атмосферы. Той самой, что кому-то питательная, а кому-то — совсем нет. Да и в общем-то Иллуги пришел сюда с конкретной целью, отложив рабочие задачи, несмотря на долг и обязанности. Он решительным шагом направился к сторожке, которая служила Флинсу жилищем. И, едва открыв дверь, замер на пороге. Кажется, ему никогда не удастся привыкнуть к происходящим здесь странностям. — Флинс… — осторожно позвал Иллуги. Тот буквально материализовался за его плечом — неслышно и неощутимо. Над головой раздалось протяжное «м-м?». — Почему у тебя в раковине, — деликатно поинтересовался Иллуги и указал пальцем в нужную сторону, — лежит меч? — Он намок. — Почему? — уточнил Иллуги, наконец, проходя внутрь и по-хозяйски раскладывая сумки. — Я мыл яблоки. Флинс следовал за Иллуги по пятам, наблюдая за чужой деловитостью без тени заинтересованности. Тот выуживал из полок необходимые продукты и утварь для готовки, по-прежнему ожидая развернутого ответа. Но он так и не прозвучал — чего еще стоило ожидать от Флинса. — Мечом? — вытаскивая его из раковины, фыркнул Иллуги и повернулся. — Это был универсальный процесс, — пожал плечами Флинс. Иллуги прикрыл глаза и медленно выдохнул. Где-то внутри него маленький гео-конструкт с табличкой «терпение» треснул пополам — спустя пять лет, что прошли с их знакомства, начавшегося с приказа проверить «странного хранителя с кладбища». Тогда Иллуги казалось, что это будет опасный безумец, питающийся душами заблудших, а в итоге — нашел худого мужчину в пледе, который спорил с вороной о правилах карточной игры (ворона выигрывала). И кто бы мог подумать, что все может стать хуже. Беспроигрышная тактика для успокоения — перевести тему и занять чем-то руки. Желательно, не мечом, поэтому тот отправился в ножны, обнаружившиеся у стены рядом с раковиной. — Ты опять не спал? — спросил Иллуги и принялся за мытье картофеля. Чистить его пока было рано, нож в руках — тоже не к добру. — Спал. — Сколько? — Иллуги одарил Флинса скептическим прищуром из-за плеча. — Да, — только и ответил тот. — Флинс, — укоризненно. Влажный картофель ударился о дно раковины тоже с глухим укором. — Часа два, — смиренно произнес Флинс. При этом во всем его виде не было и толики смирения, лишь въевшаяся отрешенная расслабленность во взгляде и позе. Он облокотился о стену рядом и почти слился с интерьером. — За трое суток?! — рассерженно воскликнул Иллуги. — Ну я был занят, — пояснил Флинс, как маленькому ребенку. — Чем?! — рьяно продолжал допытываться Иллуги. Флинс задумался — на самом деле, честно. Об этом говорили появившиеся в уголках глаз и на лбу морщинки. Молчание не затянулось надолго. — Смотрел на дождь. — Это не занятие, — стиснув зубы от негодования, пролепетал Иллуги. — Для тебя нет. Ты, — Флинс указал на него пальцем, — человек действия. А я — человек эстетики. — Ты — человек катастрофы, — поправил его Иллуги, на что тот улыбнулся. Иллуги ненавидел, когда Флинс так улыбался, потому что после этого невозможно было продолжать злиться. Нечестно. Абсолютно, совершенно точно нечестно. — Ладно, — буркнул Иллуги. — Дай уже приготовлю ужин. — О, ты остаешься? — со слабыми нотками удивления произнес Флинс. — Кто-то ведь должен проследить, чтобы ты не сварил сапог вместо картошки. — Один раз было. — Ты добавил лавровый лист. — Я старался, — самодовольно дернул уголком губ Флинс. О, Селестия, это гиблое дело.

***

Пока Иллуги возился у печи, Флинс устроился рядом на подоконнике, завернувшись в плед как древнее проклятие с температурой. Молчание между ними было привычным, уютным. Снаружи выл ветер, и где-то вдалеке поскрипывал маяк. — Иллуги, — позвал Флинс, обращая на себя внимание. — Если я когда-нибудь окончательно превращусь в жуткого бессмертного монстра… — Уже поздно. — …ты все равно будешь приходить? Иллуги даже не обернулся: — Конечно. — Даже если я начну говорить загадками? — продолжал Флинс. — Ты уже говоришь загадками. — Даже если мои глаза станут светиться? — не отставал Флинс. — Это тоже уже происходит. Флинс помолчал. — Ты ужасно плохо реагируешь на мои драматические моменты, — патетически вздохнул Флинс. — Потому что я видел, как ты полчаса плакал из-за потерянного носка, — фыркнул Иллуги, ссыпая в кастрюлю нарезанные ингредиенты для супа. — Он был особенный, — серьезно. — Он был дырявый, — не менее серьезно. — У него был характер, — настаивал Флинс. Иллуги прыснул в кулак. Это тоже было редкостью: обычно разведотряд видел своего командира исключительно суровым и собранным. Увидь они его сейчас — в чужой сторожке, готовящего суп и автоматически поправляющего плед на плечах Флинса, — по всему Нод-Краю пошли бы слухи. Хотя слухи уже ходили. — Люди думают, что мы встречаемся, — лениво сообщил Флинс. Иллуги уронил ложку. — Что?! — Вчера могильщик Йоран спросил, когда свадьба. — Почему ты говоришь об этом так спокойно?! — А что такого? Иллуги медленно повернулся. Флинс смотрел на него с выражением человека, который решительно не понимает проблему. — Флинс. — Да? — Мы не встречаемся. — Конечно, нет. — Тогда почему ты звучишь так, будто это не имеет значения? — Потому что ты все равно приходишь ко мне чаще, чем к себе домой. — Это работа! — Ты приносишь мне шарфы. — На улице минус двадцать! — Ты чинишь мою крышу. — Потому что ты пытался прибить ее копьем! — Ты запоминаешь, какой чай мне нравится. Иллуги открыл рот и закрыл. Затем открыл снова: — Это… это называется забота о ближнем. Флинс еле заметно улыбнулся: — Очень особая забота о ближнем. — Не начинай, — отмахнулся Иллуги и попытался сконцентрировать свое внимание на закипающей кастрюле. — Я ничего не говорю, — произнес Флинс. — Вот именно это выражение лица у тебя всегда перед тем, как ты начинаешь, — ткнул в его сторону поварешкой Иллуги. — Иллуги. — Нет. — Иллуги. — Нет. — Если бы мы встречались… — Мы не встречаемся. — …ты бы все равно готовил такой суп? Иллуги замолчал и посмотрел сначала на кастрюлю, а затем на Флинса. Флинс смотрел в ответ с абсолютно невинным видом человека, который только что заложил мину под чужое психическое состояние. — Ты ужасен, — тихо сказал Иллуги. — Зато тебе весело. — Мне никогда не весело рядом с тобой. В этот момент из кастрюли пошел дым. — Флинс. — М-м? — А почему суп… фиолетовый?.. Флинс осторожно заглянул внутрь: — О. Кажется, ты случайно использовал мой электро-чай. — Твой что?! Через десять минут они сидели на полу и ели светящийся сиреневый суп. Он слегка бил током, а Флинс выглядел странно счастливым. Иллуги — смирившимся. В целом в этом и заключалась их дружба.

***

— Я лягу на диване, — заявил Иллуги, когда с едой было покончено, с интонацией, не терпящей возражений. Достал из второй сумки — той, про которую он сам себе врал, что она «просто так» — аккуратно сложенный плед. Темно-синий, мягкий, явно купленный не для полевых выходов. Флинс даже не повернул головы. Он сидел на кровати, перебирал какие-то амулеты, и,казалось, все его внимание поглощено медным хламом. — Диван сломан, — бросил он равнодушно. — Где именно? — Везде. В смысле существования. Он теперь не диван, а архитектурная композиция «Отчаяние и мох». Иллуги удивленно обернулся: тряпки, пружины и неопознанные органические вещества в углу действительно едва ли напоминали предмет мебели. — Тогда на полу. — На полу — Щурш. — Ч-чего? — Щурш, — Флинс наконец поднял взгляд и кивнул в сторону темного угла у печки. Там, свернувшись калачиком, лежал… некто. Судя по очертаниям — нечто среднее между тенью, небольшой собакой и мешком с сюрпризом. Создание тихо сопело и периодически вздрагивало лапами. — Мой новый сосед. Он очень любит печенье и, как выяснилось, человеческие лодыжки. Так что если хочешь проснуться без левой ноги — валяй, ложись на пол. — Ты его приручил? — Я пытался накормить его печеньем, и он его съел. А потом шарф. А потом решил, что мы друзья, и, знаешь, в какой-то момент перестаешь спорить с судьбой. Щурш во сне чихнул. Из него вылетела маленькая искра. Иллуги посмотрел на тварь, а затем перевел взгляд на Флинса. Посмотрел на кровать: она была старой, широкой и явно с довоенных времен, когда на одного смотрителя кладбища полагалось удобство. И на ней, если честно, поместилось бы трое. — Тогда я сяду в кресло, — выдавил он, уже понимая, что проигрывает. — Не забывай, что у нас кресло — это Щурш, — невозмутимо ответил Флинс. Он скинул плед на край кровати и похлопал по освободившемуся месту. — Ложись, кровать широкая. — Он подумал и добавил: — И я не кусаюсь. — Это спорно. — Только если попросишь. Иллуги подавился воздухом. Флинс произнес это таким тоном, словно сказал «только если чай будешь» — абсолютно буднично, без тени смущения. Однако бровь дрогнула. Совсем чуть-чуть, но Иллуги заметил, потому что всегда замечал такие вещи. Это была проклятая привычка разведчика. — Ты… — начал он и замолчал, потому что не знал, как закончить фразу, не подорвав остатки собственного достоинства. — Я устал, — мягко сказал Флинс, и в его голосе вдруг проступила реальная усталость. Та самая, хорошо знакомая самому Иллуги не понаслышке — когда кости ноют, а веки тяжелеют. — И ты устал. А за окном ночь, и я не хочу, чтобы ты мерз на полу. Ну, или чтобы Щурш тебя съел. Кто тогда будет мне приносить суп? Логика была железобетонной, а Иллуги ненавидел, когда логика была на стороне Флинса. Он стоял еще минуту. Может, две. Щурш вздохнул во сне и перевернулся на другой бок. Где-то завыл ветер — тоскливо, по-кладбищенски, на одной высокой ноте. — Ладно, — глухо сказал Иллуги, — но я ложусь с краю. — Конечно, — легко согласился Флинс. — Ты всегда с краю. Было в этом что-то… двусмысленное. Или Иллуги просто слишком много анализировал. Он аккуратно положил свой плед поверх пледа Флинса, снял сапоги, один сунув под кровать, второй — на всякий случай оставив рядом с копьем, и лег на самый-самый край так, что половина его тела висела в воздухе. — Если ты упадешь, я не буду тебя ловить, — предупредил Флинс, забираясь под плед и поворачиваясь к нему спиной. — И не надо. — Ты упадешь громко, и Щурш проснется. — Я не упаду. — Ты падал с края кровати три раза за последние пять лет. — Ты вел счет?! — У смотрителя кладбища мало развлечений. Флинс погасил лампу — просто щелкнул пальцами, и электричество послушно погасло. Во тьме сторожка стала казаться другой. Слышно было, как дышит Щурш, как потрескивают дрова в печи, как сердце Иллуги стучит где-то в горле. Он лежал на боку, глядя в темный затылок Флинса. Фиолетовые волосы в тусклом свете углей казались аметистом. Плед сполз с плеча, и Иллуги очень захотелось его поправить, но он не позволил себе. Прошло минут десять. Или час. Или полвечности. Флинс вдруг повернулся. Во тьме блеснули его глаза — спокойные, полуприкрытые, но определенно не спящие. — Иллуги. — Что? — Ты сопишь. — Я не соплю. — Ты сопишь обиженно — как будто я тебя обидел. — Ты не обидел. — Тогда почему ты лежишь на краю, как неприкаянный, а не как нормальный человек? — Потому что это… — Иллуги запнулся, подбирая слово, которое не прозвучало бы панически. — Границы. — Ах, границы, — Флинс произнес это так, будто слово было соленым. — У нас с тобой никогда не было границ, Иллуги. Ты знаешь, какой чай я пью; знаешь, что я ненавижу холод, и помнишь, что я боюсь грозы — хотя я никому об этом не говорил. Какие, к бессмертным, границы? Иллуги было нечем крыть, потому что это была правда. А еще потому, что голос Флинса сейчас звучал низко и как-то… вязко, как мед или смола; что-то, из чего не выбраться. — Иди сюда, — сказал Флинс, и это не прозвучало как просьба. — Флинс… — Иллуги, — в его голосе мелькнуло что-то теплое и раздраженное, как печка зимой. — Ты замерзнешь, а я не хочу, чтобы завтра ты расчихался и перечихал потом весь свой отряд. Иди сюда. Иллуги сдался. Он сдвинулся на несколько жалких сантиметров. Потом еще. Флинс, не дожидаясь, пока его величество командир разведотряда соблаговолит принять окончательное решение, просто протянул руку и потянул на себя за край рубахи. С силой. Иллуги впечатался плечом в чужое плечо, и на секунду мир перестал существовать, потому что Флинс был теплым. Слишком теплым. И пахло от него не замогильной древностью, а сушеной рыбой (вкусной), чаем (тоже ничего) и чем-то неуловимо личным. — Вот так, — выдохнул Флинс куда-то ему в шею. — Не больно же. — Это не… — начал было Иллуги, но Флинс вдруг поправил его плед. Так медленно, что это казалось почти неприличным. Поправил, провел ладонью по плечу, задержался на мгновение и только потом убрал руку. Иллуги весь обратился в слух и осязание. — У тебя холодный нос, — буднично заметил Флинс. Они теперь лежали лицом друг к другу, но во тьме можно было разглядеть только блики — блеск глаз, линию скулы, изгиб губ. — А у тебя ноги ледяные, — хрипло ответил Иллуги. — Это потому что ты не греешь. Иллуги выругался про себя на всех известных ему языках — и на всякий случай на паре неизвестных. Он осторожно, стараясь, чтобы это выглядело случайно, коснулся ногой ноги Флинса. Тот ничего не сказал, но под одеялом стало теснее. И теплее. — Иллуги, — очень тихо сказал Флинс через минуту. — М-м? — Если ты сейчас же не перестанешь так громко думать, я скажу что-нибудь неловкое. — Ты никогда не говоришь неловких вещей. Ты говоришь только ужасные вещи с видом святого. — Ну, — Флинс чуть подвинулся ближе, так, что их лбы почти соприкоснулись, а дыхание ошпарило губы, — например, мне нравится, как ты пахнешь. Иллуги перестал дышать. — Это… — выдавил он. — Ладно, это не неловко, а странно. — Тебе нравится. — С чего ты взял? — Потому что твой пульс сейчас можно измерить с маяка. Иллуги хотел бы возразить, но Флинс лежал слишком близко и дышал слишком спокойно для человека, который только что разрушил весь внутренний мир командира элитного отряда. — Ты играешь с огнем, — прошептал Иллуги. — Я электро-хранитель, — так же тихо ответил Флинс, и в его голосе скользнула усмешка, — огонь для меня не проблема. Пауза. Долгая. Тягучая. — А что для тебя проблема? — спросил Иллуги, сам не зная зачем. Флинс молчал так долго, что Иллуги уже решил — не ответит. А потом очень мягко, почти неуловимо, Флинс провел костяшками пальцев по его щеке. И отстранился. — Ты, — сказал он. — Ты — моя проблема. Спи. И отвернулся. Иллуги остался лежать в темноте, чувствуя чужое тепло на своей коже, чужое дыхание где-то рядом, и абсолютно, катастрофически не в силах заснуть. Щурш всхрапнул в углу. Где-то вдалеке скрипнул маяк. А сердце Иллуги стучало так, будто он только что украл чужой глаз бога и собирался сделать с ним что-то незаконное. Или, что хуже — честное.

***

Утром он проснулся от того, что кто-то гладил его по волосам. Он не открыл глаза сразу, потому что знал: если откроет, то это прекратится. Пускай Флинс думает, что он спит. Флинс перебирал его волосы медленно, рассеянно, почти невесомо, и это было самое интимное, что случалось с Иллуги за последние лет десять. Он пролежал так еще минут пять. Или два часа. А потом он чихнул, и магия разрушилась. Флинс отдернул руку так быстро, будто обжегся. — Ты… — начал он. — Я спал, — хрипло сказал Иллуги, глядя в потолок. — Ты улыбаешься. — Это не улыбка, а судорога. — Иллуги. — Что? — У тебя сейчас лицо человека, который понял что-то важное. Иллуги повернул голову. Флинс лежал рядом — растрепанный и заспанный, без своей обычной траурной маски, и был таким… человечным, что у Иллуги защемило под ребрами. — Понял, — согласился Иллуги, — что ты меня гладил. Флинс покраснел. Флинс, который мог спорить с вороной о картах и смотреть на дождь трое суток подряд, покраснел как подросток. — Не говори ерунды, я проверял, не сгорел ли ты. — Рукой. По волосам. — Электрический разряд. Диагностический. — И поэтому ты остановился, когда я чихнул? Флинс открыл рот. Закрыл. Последнее время он слишком часто проигрывал в спорах. — Я ненавижу тебя, — сказал он беззлобно. — Взаимно, — ответил Иллуги, и, сам не зная на что решившись, потянулся, и поправил сползший плед на плечах Флинса. Медленно. Так же, как тот делал ночью. Задержал ладонь на мгновение дольше нужного — тоже, как ночью. Наконец он выдохнул — прерывисто, с хрипотцой. — Если ты сейчас же не встанешь и не сваришь мне кофе, — очень тихо произнес Флинс, — я сделаю что-то, о чем мы оба пожалеем. — Или не пожалеем, — задумчиво протянул Иллуги, чувствуя, как внутри разливается что-то горячее и безрассудное. Они смотрели друг на друга. Между ними было расстояние в ладонь. И пять лет недосказанного. Щурш чихнул — на этот раз где-то совсем рядом, словно лежал с ними на этой огромной кровати. Флинс и Иллуги чихнули одновременно, стукнулись лбами, и вся магия момента рассыпалась в дружный, хриплый, немного истеричный смех. — Ты придурок, — выдохнул Флинс, утирая глаза. — Это ты завел теневого зверя с аллергией, — парировал Иллуги. Они сели на кровати, не решаясь смотреть друг на друга. Почему-то сегодня стало особенно неловко это делать, поэтому они просто сидели вот так: растрепанные, покрасневшие и сбивчиво дышащие. И ни один не сделал следующего шага. Но оба знали, что он будет. Просто не сегодня. Сегодня — кофе. И светящийся суп. И украденный шарф. А завтра — ну, завтра Щурш сожрет что-нибудь еще, и Иллуги снова придет чинить крышу, и снова останется ночевать, и когда-нибудь — совсем скоро — он перестанет лежать на краю. Флинс на это очень рассчитывал.