Последний лепесток

Сону больше не считал дни. Они слились в одну бесконечную ночь, где единственным звуком был надрывный кашель, раздирающий горло в клочья, и тихий стук лепестков о край раковины. Чёрные. Словно впитавшие в себя все чернила вселенной. Черные розы. Он тогда ещё глупо улыбнулся, узнав в интернете. Траурная роскошь, идеально подходящая Ники. Тому самому Ники, который смотрел на мир так, будто ему было плевать. Холодный, идеальный. Сначала это было терпимо. Полтора года он просто откашливал лепестки по утрам, прятал их в бумажные платки и спускал в унитаз. Болезнь казалась почти элегантной – драма, достойная поэта. Но последние полгода реальность взяла его за горло. Буквально. Кашель. Он согнулся пополам, вцепившись в край столешницы. Горло резало битым стеклом. Из распахнувшегося рта посыпались кровавые лепестки, а следом за ними – целый бутон. Сжатый, тугой, ещё нераскрывшийся, но уже пропитанный его собственной кровью. Сону замер, чувствуя, как внутри, под рёбрами, что-то ворочается, пускает корни глубже. Самым страшным были не приступы. Самым страшным стал тот день, когда из вены на левом запястье проклюнулся тонкий зелёный росток. Он дёрнул его. Боль прострелила до локтя, но Сону стиснул зубы. Он привык. Он купил маленькие садовые ножницы и каждый вечер, сидя на краю ванны, срезал стебли под корень. Шипы царапали кожу изнутри, оставляя багровые полосы, которые он прятал под бесконечными толстовками и худи с длинными рукавами. Исхудавший, с тенями под глазами, он всё ещё заставлял себя улыбаться на камеру. Якрий, солнечный Сону превратился в маску, которую он примерял каждое утро. Он не спал. Он почти не ел. Цветы пожирали его заживо, и единственное, что их сдерживало – это его упрямое нежелание признаться. «Зачем? Чтобы Ники скривил свой идеальный рот и сказал: «Извини, хён, но я тебя не люблю»?» Смерть от удушья звучала даже легче, чем этот разговор. --- Сегодня приступ настиг его в два часа ночи. Сону сполз со своей кровати, на ощупь добрался до ванной и включил воду на полную, чтобы заглушить звуки. Его выворачивало наизнанку. Он захлёбывался лепестками, когда внезапно из горла вырвался целый ком чёрных роз, связанный длинными шипастыми плетями. – Чёрт… – прохрипел он, разрывая их дрожащими пальцами. Потом он закатал рукав. Вены вздулись. Сегодня из-под кожи лезло сразу три стебля. Сону взял ножницы и, закусив губу до крови, начал срезать один за другим. Стальные лезвия лязгали в тишине. Щёлк. Щёлк. – …Сону-хён? Он замер. В зеркале, в полумраке, за его спиной стоял Чонвон. Сонный, взъерошенный, но глаза его – обычно тёплые и мягкие – сейчас расширились не от ужаса, а от какого-то болезненного узнавания. Сердце Сону пропустило удар. Потом бешено заколотилось. Адреналин притупил боль, но не стёр панику. – Чонвон-а, это… это не то, что ты думаешь, – Сону быстро задрал рукав обратно, но чёрные капли уже упали на белый кафель. – Я могу всё объяснить. Просто не звони в скорую. Не буди никого. Пожалуйста. Клянусь, я… – …Возьми. Чонвон протянул руку. На его ладони, оставляя алые разводы, лежал бутон. Но не чёрный. Белоснежный. С идеальными, чуть заострёнными лепестками, окаймлённый свежей кровью. Лилия. Любимый цветок Джея. Сону уставился на него, забыв, как дышать. – Ты тоже… – прошептал он. Чонвон молча кивнул. Его лицо было пугающе спокойным. Слишком спокойным для того, у кого из горла лезут цветы. – Четыре месяца, – ровно сказал лидер, присаживаясь рядом на холодный пол. – Началось с лепестков. А сегодня уже бутоны. Джей пока ничего не знает. – Чонвон! Ты с ума сошёл?! Твоя стадия… если цветы уже выходят целиком, ты должен… – Должен что? Признаться? И разрушить нашу группу? – Чонвон усмехнулся горько, по-взрослому, хотя был вторым по младшиству. – Или лечь под нож и забыть, как любить вообще? Забыть, как это – смотреть на Джея и чувствовать, что мир не так уж уныл? Сону закрыл лицо руками. В груди снова заворочались корни. – Господи… Я-то думал, я один такой больной. – Мы оба больные, хён, – Чонвон прислонился плечом к его плечу. Просто, по-человечески. – В кого? – Ники, – выдохнул Сону имя, которое никогда не произносил вслух в этом контексте. Оно обожгло губы, и из уголка рта тут же выпал ещё один чёрный лепесток. – Два года. Я люблю его два года, Чонвон. Но он не будет по щелчку пальцев влюбляться в того, кто умирает. Ему будет плевать. А на меня тем более. – Ты уверен? – тихо спросил Чонвон. – Или ты просто боишься спросить? Сону промолчал. Он посмотрел на свою руку. Через ткань тонкой пижамы проступил бугорок – очередной стебель пробивался наружу из локтевого сгиба. – Посмотри на меня, – Чонвон размотал собственный бинт на предплечье. Под ним кожа, порваная прорывающимися стеблями лилий. – Мы юные, красивые идиоты, которые умирают из гордости. Но, хён… операция – это не жизнь. Жизнь – это рискнуть. – А если он скажет «нет»? – голос Сону дрогнул, сломался на полуслове. – Тогда я спою на твоих похоронах, – беззлобно ответил Чонвон и вытер кровь с губ Сону тыльной стороной ладони. Они сидели так до утра: двое мальчишек, чьи сердца стали горшками для чужой любви. Сону всё ещё сжимал в кулаке срезанный стебель чёрной розы. Чонвон вертел в пальцах окровавленную лилию. В шесть утра из спальни донеслись шаги. Кто-то вставал. Джейк, кажется. – Иди, – шепнул Чонвон. – Подумай. Но не жди слишком долго. Цветы не умеют ждать. Чонвон ушёл первым, бесшумно ступая босыми ногами. А Сону остался сидеть в ванной, глядя на своё отражение: бледное, с чёрными прожилками под глазами и следами запёкшейся крови в уголках губ. Он посмотрел на свою левую руку. Под кожей, прямо над бьющейся жилкой, пробивался новый бутон. Самый большой. Самый болезненный. Скоро он распустится. И тогда либо Ники, либо смерть. Сону медленно, словно в трансе, поднёс пальцы к губам и вытащил из горла застрявший чёрный лепесток. В дверь вдруг постучали. Тихо, неуверенно. Голос был низким: – Сону-хён? Ты там уже час. Всё в порядке? Я слышал кашель. Это был он. Сону замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, смешиваясь с лепестками. Чёрный бутон, только что проросший из локтя, запульсировал острой болью. – Всё… всё нормально, – прохрипел он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Живот прихватило. Уже проходит. Тишина. Слишком долгая. – Открой дверь, – тихо попросил Ники. – Ники, правда, всё хорошо. Иди завтракать, сегодня репетиция, нужно много сил. Ещё одна пауза. Сону прижался лбом к холодной двери, слыша, как по ту сторону дышит тот, кого он любил. Один сантиметр фанеры. Целая пропасть. – Ладно, – наконец сказал Ники, и в его голосе промелькнуло что-то странное. Беспокойство? – Приятного аппетита. Шаги удалились. Сону бесшумно сполз по двери на пол и зажал рот ладонью, чтобы не закричать. Грудную клетку скрутило новым приступом. Из горла посыпались лепестки – целый чёрный водопад. Он не услышал, что Чонвон так и не ушёл. Лидер стоял в тени коридора, прислонившись к стене, и слушал. На его лице не было страха. Только усталость старого солдата, который видит, как гибнет его товарищ. --- Две недели спустя Сону стал тенью. Он всё ещё улыбался на камеру – отточенно, профессионально, заученно. Но между съёмками сидел в углу, натягивая капюшон на глаза. Из-под длинных рукавов иногда сочилась кровь, и он быстро вытирал её влажными салфетками, которые теперь всегда носил с собой. Он перестал есть с ними за одним столом. Говорил, что сидит на диете. Никто не верил, но никто не спрашивал. Кроме Чонвона. Чонвон наблюдал. Видел, как Сону по ночам уходит в ванную и возвращается только под утро – бледный, с красными глазами, сжимая в кармане скомканные платки. Видел, как однажды из-под его манжеты выпал срезанный стебель с живым ещё бутоном – чёрным, влажным, страшным. И в груди Чонвона тоже цвела лилия. Каждый раз, когда Джей поправлял ему волосы или смеялся своей тёплой улыбкой, в лёгких прорастало ещё несколько белых лепестков. Но Чонвон молчал. Как и Сону. Потому что лидер не имеет права быть слабым. Потому что группа важнее. Потому что Джей – лучший друг, и терять его страшнее, чем умереть. Их болезнь стала их общим секретом. Негласным договором двоих самоубийц, которые делают вид, что ничего не происходит. Они даже начали обрезать шипы друг другу по ночам. Молча. Без лишних слов. В ванной, при тусклом свете ночника, Чонвон держал руку Сону, пока срезал стебли из-под его кожи. А потом Сону держал Чонвона, когда у того из горла вместо кашля рвалась целая гирлянда кровавых лилий. – Ты тоже худеешь, – однажды сказал Сону, вытирая кровь с подбородка Чонвона. – Цветы едят меня изнутри, – пожал плечами тот. – Как и тебя. – Чонвон-а… – Сону замялся, теребя окровавленный платок. – Ты… ты должен сказать Джею. – Я должен, – эхом отозвался Чонвон. – Но не могу. А ты? Скажешь Ники? Сону горько усмехнулся. Из уголка его губ упал чёрный лепесток. – Ники? Ты видел его на прошлой неделе? К нему подошёл тот менеджер на шоу, такой высокий, симпатичный. Ники улыбался ему. По-настоящему. А мне он всегда кивает, как вежливый робот. Какая взаимность, Чонвон-а? – Ты не знаешь этого наверняка. – Знаю, – глухо сказал Сону и закатал рукав выше локтя. Под кожей, извиваясь, бились корни. Целая сеть чёрных вен, пульсирующих в такт сердцу. – Посмотри. Ещё месяц – и они пробьют кожу уже на лице. Я не хочу, чтобы он видел меня таким. Лучше уж операция. Или… – Или смерть, – закончил Чонвон и отвернулся. – Не говори глупостей. Но они оба знали: это не глупости. --- Ещё через три недели Чонвон стоял перед дверью спальни Джея. Было три часа ночи. В руке он сжимал белый бутон – самый идеальный, самый красивый из всех, что он выкашлял за последние дни. Лепестки были в крови, но он старательно вытер их влажной салфеткой. Сердце колотилось где-то в горле, смешиваясь с лепестками. «Он скажет "нет". Он испугается. Он попросит меня уйти». Чонвон закрыл глаза. Перед мысленным взором возникло лицо Сону – бледное, с чёрными лепестками и засохшей кровью в уголках губ. Сону, который медленно умирал на его глазах, потому что был слишком труслив, чтобы признаться. Слишком уверен в своём проигрыше. «Если я сейчас не сделаю этого, я стану таким же. И тогда нас будет двое. Двое мёртвых идиотов, которые любили молча». Он постучал. – Джей-хён? – голос сорвался, и Чонвон прокашлялся, чувствуя, как из горла вылетело ещё несколько лепестков. – Ты не спишь? Тишина. А потом шорох одеяла, щелчок настольной лампы, и дверь открылась. Джей стоял на пороге – сонный, растрёпанный, с добрыми глазами, которые сразу стали обеспокоенными, когда он увидел лицо Чонвона. – Чонвон-а? Что случилось? Ты плакал? «Нет, я просто умирал последние пять месяцев». – Можно войти? – прошептал Чонвон. – Мне… мне нужно тебе кое-что сказать. Джей молча отступил в сторону, пропуская его внутрь. Чонвон перешагнул порог и понял, что обратного пути нет. В груди заворочались корни, выпуская новые шипы. В горле застрял целый ворох лепестков, готовый вырваться наружу. Он разжал ладонь и показал Джею окровавленный бутон белой лилии. – Это твои любимые цветы, – тихо сказал он. – Ты даже не представляешь, как много они для меня значат. Джей перевёл взгляд с бутона на лицо Чонвона. На его бледную кожу, на красные глаза, на следы крови в уголках губ. – Чонвон-а… – голос Джея дрогнул. Он медленно, боясь спугнуть, взял лидерскую ладонь в свои. – Это… это то, о чём я думаю? Чонвон всхлипнул. Впервые за много месяцев он позволил себе быть не лидером, не опорой. Просто мальчишкой, который безнадёжно влюблён. – Я люблю тебя, хён, – выдохнул он. – Прости. Прости, что говорю это посреди ночи. Прости, что вообще говорю. Ты можешь ничего не отвечать. Можешь выгнать меня. Но если я не скажу сейчас, то… то завтра будет поздно. Он не договорил. Потому что Джей шагнул вперёд и обнял его так крепко, что захрустели рёбра – и цветы внутри отозвались на это внезапной, острой, живительной болью. – Дурак, – прошептал Джей ему в макушку. – Какой же ты дурак, Чонвон-а. Ты зачем столько времени мучился один? Зачем? – Боялся, – Чонвон уткнулся лицом в тёплую шею Джея и заплакал. Громко, по-детски, выплакивая все месяцы молчания. – Я думал, ты… что тебе это не нужно… – Чонвон, – Джей отстранился, взял его лицо в ладони и посмотрел прямо в глаза. – Я каждый день смотрел на тебя. Каждый день. Каждый день у меня сжималось сердце от того, что видел, как ты худел, как прятал руки в карманы, как выбегал по ночам на балкон с очередным приступом кашля. И каждый день я винил себя за то, что не мог ничего сделать. Чонвон замер. – Ты… знал? – Не знал, – тихо сказал Джей, вытирая большим пальцем кровь с его губ. – Думал, что это миф. И молился, чтобы так и было. Но на всякий случай каждую ночь оставлял дверь незапертой, если ты все же придешь. Он взял бутон из рук Чонвона и бережно приложил к своей груди, туда, где билось сердце. – Взаимно, Чонвон-а. С первого дня. Идиот. Чонвон выдохнул. В груди что-то хрустнуло – но на этот раз не от новых бутонов. Корни, оплетавшие лёгкие, вдруг дрогнули. Лепестки, летевшие из горла, перестали резать. Боль не ушла, но стала… другой. Терпимой. «Взаимность лечит, – вспомнил он слова из интернета. – Не сразу. Но лечит». – Сону, – вдруг прошептал Чонвон, отстраняясь. – Джей-хён, мне нужно позвать Сону. Он… у него то же самое. И он… – Тоже самое…, – тихо повторил Джей. – Я видел как ему тоже становилось плохо… У него ведь Ники? Чонвон кивнул. – Скажи ему, – Джей сжал его ладонь. – Расскажи. Может быть, он тоже перестанет бояться. А если нет… – он замолчал. – Если нет, мы будем рядом. Оба. Чонвон вышел из спальни Джея с лёгкими, которые впервые за месяцы не жгло огнём. Он почти бегом направился в комнату, которую делил с Сону, но кровать того была пуста. Сбитое одеяло. Пятна крови на подушке. Ванная. Чонвон толкнул дверь. Сону сидел на полу, прислонившись к стене. Его лицо было белым, как бумага. На запястьях – свежие порезы от шипов, которые он только что срезал. В руке – чёрный бутон с длинным стеблем. Но не это было страшным. Страшным было то, что из уголка его правого глаза, по щеке, медленно выползал маленький росток. Корень. Цветы пробивались наружу. Не только через лёгкие и руки, но уже через лицо. – Хён, – Чонвон упал на колени рядом. – Хён! Сону-хён! Сону медленно поднял на него мутные глаза. Улыбнулся – криво, болезненно. – Привет, Чонвон-а. – Его голос звучал как шёпот по радио – надтреснуто, с помехами. – У тебя получилось? Ты сказал Джею? – Да, – Чонвон схватил его за плечи. – Взаимно, хён. Он любит меня. Болезнь отступает. А теперь твоя очередь. Сону покачал головой. Из его рта выпал ещё один лепесток. – Моя очередь прошла, Чонвон-а. Слишком долго ждал. – Нет! – Чонвон почти кричал. – Ты должен сказать Ники! Сейчас же! – Зачем? – голос Сону был спокойным. Слишком спокойным. Спокойствием утопающего. – Чтобы он увидел меня таким? Чудовищем, из которого лезут цветы? Нет уж. Пусть он запомнит меня тем Сону. Ярким. Живым. Чонвон сжал его руку, чувствуя, как под пальцами пульсируют чёрные корни. – Ты тоже будешь живым, идиот. Если просто скажешь ему. Сону закрыл глаза. – Не могу. В дверь ванной постучали. – Я сейчас всё ему расскажу, – прошептал Чонвон. – Ты слышишь? Я сам ему расскажу. А ты просто не умирай. Держись. Он открым дверь. Сквозь замочную скважину Чонвон увидел другую фигуру. Высокую. Молчаливую. Сонхун. Лицо вижуала было бледным, но решительным. Он осмотрел прямо на Чонвона сквозь щель. И губы его беззвучно прошептали: «Я знаю. Дай мне поговорить с ним». Чонвон отступил, чувствуя, как внутри всё обрывается. «Откуда он знает? Кто ещё…» Сонхун медленно повернул ручку. Дверь открылась. И мир Сону, полный чёрных лепестков и острой боли, на мгновение замер. Сонхун вошёл в ванную так, будто имел на это полное право. Без стука, без вопроса, без какой-либо эмоции на лице – просто перешагнул порог и закрыл за собой дверь, отрезая Чонвона и притихшего в коридоре Ники, который не понимал, что происходило. Сону даже не поднял головы. Он сидел там же, у стены, с чёрным бутоном в ослабевшей руке и тонкой кровавой ниточкой, стекающей от уголка глаза к подбородку. Росток из-под века уже подрос – теперь это был тугой, ещё нераскрывшийся бутончик на короткой ножке, пульсирующий в такт сердцу. – Вот так встреча, – прошептал Сону, не открывая глаз. – Сегодня ночью в моей ванной аншлаг. Сначала Чонвон, теперь ты. Кто следующий? Джейк с букетом каких-нибудь гербер? – он попытался усмехнуться, но из горла вырвался влажный, булькающий кашель, и на губах расцвели ещё два чёрных лепестка. Сонхун молча опустился на корточки напротив. Его лицо было необычайно спокойным. Он медленно потянулся к лицу Сону и кончиками пальцев коснулся чёрного бутона под его глазом. Сону вздрогнул. От боли – прикосновение к свежему ростку жгло кислотой. И от неожиданности – Сонхун никогда не был таким. Осторожным. Нежным. – Сколько? – спросил Сонхун тихо. – Чего? – Сколько ещё ты собираешься это скрывать? Пока цветы не пробьют череп? – Сонхун убрал руку, но взгляд не отвёл. – Я знаю про ханахаки, Сону. Давно. И про Чонвона тоже знаю. Я был таким же Последняя фраза повисла в воздухе, тяжёлая, как свинец. Сону наконец открыл глаза. Мутные, красные, непонимающие. – Что значит «был таким же»? Сонхун закатал рукав своей шелковой пижамы. На предплечье, чуть выше локтя, темнела сеть тонких, уже заживающих шрамов. Не от шипов – от лепестков. – Это были красивые цветы, – специально не упоминая названия цветов, сказал Сонхун, проследив за его взглядом. – Их ещё называли «цветок-убийца». Очень подходит для безответной любви, не находишь? – Кто? – прошептал Сону, чувствуя, как реальность трещит по швам. – Кто тот человек, ради которого ты… – он не договорил, потому что в горле застрял очередной комок лепестков. – Это неважно, – отрезал Сонхун. – Важно то, что у тебя еще есть выбор. У меня уже не будет. А у тебя есть. – Какой выбор? – Сону горько усмехнулся и указал дрожащей рукой на свой глаз. – Ты видишь? Они уже лезут из лица. Даже если Ники вдруг – чисто гипотетически – скажет «да», болезнь так быстро не отступит. Я уже успею задохнуться. – Не успеешь. Сонхун встал, подошёл к раковине и включил холодную воду. Намочил чистое полотенце, вернулся и бережно, как ребёнку, начал вытирать кровь с лица Сону. – Потому что я не дам, – добавил он спокойно. В дверь снова постучали. На этот раз настойчивее. – Сонхун-хён! – в этот раз это был голос Ники. – Что там происходит? Зачем вы закрылись? Я слышал, как Сону кашляет. Откройте. Сонхун и Сону переглянулись. – Он волнуется, – тихо сказал Сонхун. – Он волнуется, потому что я его коллега, – устало возразил Сону. – Он бы волновался, если бы у Чонвона начался приступ. Это называется базовое человеческое беспокойство. – А ты проверь. – Что?! – Проверь, – повторил Сонхун и направился к двери. – Скажи ему. Прямо сейчас. Хуже, чем сейчас, уже не будет. Максимум – он скажет «нет», и ты умрёшь. Но ты и так умираешь, Сону. Разницы никакой. Он распахнул дверь. На пороге стоял Ники. Растрёпанный, в той же футболке, что и сегодня утром. Глаза чёрные и почему-то испуганные, мечущиеся. За его спиной маячил Чонвон, который сжимал руку Джея, а ещё дальше, в полумраке коридора, Сону разглядел Джейка и Хисына, который, кажется, только что проснулся и ничего не понимал, но уже был готов звонить 112. – Ники, – Сонхун отошёл в сторону, пропуская младшего внутрь. – Поговори с хёном. Ники шагнул в ванную и замер. Свет ночника выхватывал из темноты лицо Сону – бледное, исхудавшее, с чёрным бутоном под опухшим веком и следами крови на губах. В руках – окровавленные ножницы. На полу – горы чёрных лепестков. – Боже… – выдохнул Ники. – Сону-хён… что это? Сону хотел сказать что-то колкое, защитное, привычное – «ничего, ерунда, упал неудачно». Но вместо этого из горла вырвался новый приступ – страшный, раздирающий, и он упал на четвереньки, выплёвывая целый куст чёрных роз. Стебли царапали нёбо, шипы впивались в дёсны, а когда он поднял голову, то увидел, как Ники опускается рядом с ним на колени, прямо в лужу крови и лепестков. – Не трогай! – хрипло крикнул Сону, отстраняясь. – Испачкаешься. – Мне плевать, – Ники схватил его за плечи – крепко, почти больно. – Что это, хён? Почему ты кашляешь цветами? Почему они чёрные? Почему у тебя из лица растёт бутон?! – Потому что я люблю тебя, – вырвалось у Сону прежде, чем он успел подумать. Тишина. Она накрыла ванную, коридор, всё общежитие. Даже Хисын перестал дышать. Сону закрыл лицо руками. Плечи затряслись. Не от кашля – от беззвучных рыданий. – Два года, Ники, – проговорил он в ладони, и голос его ломался, как стекло. – Два года я кашляю этими чёртовыми розами. Твоими розами. Потому что ты – самый красивый, самый холодный, самый недосягаемый человек, которого я встречал. И я знал, что ты никогда не посмотришь на меня так, как я смотрю на тебя. Но цветам плевать. Они растут. Они убивают меня. И я позволял им, потому что… потому что лучше умереть от любви к тебе, чем жить без неё. Он замолчал. Только слышно было, как капает вода из неплотно закрытого крана. Ники не двигался. Сону боялся убрать ладони от лица. Боялся увидеть в глазах Ники отвращение, брезгливость, жалость – всё, кроме того единственного чувства, которое могло его спасти. – Сону-хён, – голос Ники был тихим. Слишком тихим. – Не надо, – перебил его Сону, всё ещё не поднимая головы. – Не говори «мне жаль». Не говори «ты хороший, но». Я знаю. Я всё знаю. Просто… просто уйди, пожалуйста. Я сам разберусь. Операция, забвение, всё как положено. – Дай сказать, – вдруг рявкнул Ники – так, что даже Джейк вздрогнул. Он схватил Сону за запястья и силой отвёл его руки от лица. Сону поднял взгляд – мокрый, красный, отчаянный – и впервые за два года увидел Ники таким. Не холодным. Не брутальным. Не крутым. Испуганным. Потерянным. С глазами, полными слёз, которые он, кажется, сдерживал из последних сил. – Ты идиот, – выдохнул Ники дрожащими губами. – Ты самый милый, самый глупый, самый слепой идиот из всех, кого я знаю. Он посмотрел прямо в глаза Сону, и в его взгляде не было холода. Только боль. Только долгие месяцы такого же молчания. – Девять месяцев, – сказал Ники. – Я люблю тебя девять месяцев, Сону-хён. Но молчал, потому что думал – тебе нужен кто-то яркий. Кто-то громкий, как ты сам. А я – просто Ники. Холодный и неуклюжий в чувствах. Он замолчал. Сморгнул слезу. Улыбнулся – впервые за этот разговор – растерянно, по-детски, совершенно не по-брутальному. – А ты, оказывается, такой же дурак, как я. Сону смотрел на него, не веря. В груди что-то хрустнуло – больно, остро, так, что перехватило дыхание. Он подумал, что это очередной приступ. Что сейчас из горла польются новые кусты, и он захлебнётся в них прямо на глазах у Ники. Но нет. Вместо кашля из его рта вылетел всего один лепесток. Чёрный. Самый последний. Он медленно опустился на пол, притягивая Ники за собой. Обнял – неловко, содрогаясь всем телом, чувствуя, как в лёгких, там, где ещё минуту назад бушевал целый сад шипов, вдруг стало тихо. – Ты прав, – прошептал Сону в макушку Ники. – Я идиот. – Самый главный, – всхлипнул Ники ему в плечо. Из коридора донеслось: – Ну наконец-то, – это Чонвон выдохнул так, будто держал воздух всю жизнь. Джей обнимал его сзади, уткнувшись носом в плечо. Джейк утирал слёзы тыльной стороной ладони и улыбался. Хисын наконец понял, что скорая не нужна, и теперь смотрел на парочку в ванной с выражением «я всё знал, просто молчал». А Сонхун стоял в стороне, прислонившись к косяку, и наблюдал за картиной, от которой в груди было пусто. После операции он больше ничего не чувствовал. Ни сожаления, ни грусти, ни радости, ни любви. Он стал хорошим актером: где надо - улыбался, где надо - злился. Он хотел улыбнулся Сону и Ники – светло, но с той грустинкой, которую можно было заметить, только если очень внимательно вглядеться. Но вряд ли бы у него это получилось.