Безумие некрасиво, но кадры глубже

Гизем Кала посмотрела на актёра вдалеке без всякого сожаления. Никогда не понимала что в нём привлекло режиссёра, когда можно было на роль спокойно взять Толгу Сарыташа. Сцена с душевным разговором Зарифе и Ибрагима начиналась небольшой паузой, в которой девушка еле сдерживала порыв задушить того. Кадр не успел смениться, когда он взял стакан в руку, сжимая слишком сильно. Тогда Гизем не выдержала и выкинула ненастоящие фрукты просто на него. Опрокинула специально. Актёр и за руку её не взял, даже не посмотрел в глаза. Другой бы давно к себе притянул, с ненавистной ей тишиной, которой девушка опасалась. Немного боялась такой, а полной тишины и вовсе бы не вынесла, казалось ей. Камера переходит на глаза, в которых нет больше ничего. Совершенно ничего, даже сумасшесвия. Так не вживаются в роль, та не становлятся тем, кем нужно быть и долгое время. На губах лёгкая усмешка, в которой нелюбовь к валиде проявляется непониманием как Нургюль настолько стала султаншей. Продолжая шутить и любить как прежде за камерой. Лишь отвернувшись от неё. Будто любовь так и исчезала просто, стоило только повернуть голову ощутимо сильно. Метин прошёл мимо, сейчас из сцен как братьев вместе было мало, но Нургюль наблюдала за всем настолько строго и по-матерински, что хотелось её поддержать. - Дивный человек для такого проживания, не так ли? - спросил, став рядом. - Исмаил тоже так считает. Со мной он совсем другой, иду на пользу. - В тех платьях много кому идёшь на пользу. Пока Исмаил не прибъёт в какой-то из сцен слишком много жизни почувствовав. - хмыкнул, беря её за руку. Хотелось прочувствовать тепло, которого в сценах было довольно мало. Но не смог, Рыдван подошёл и потянул её за руку. Наглым поведением выводил из себя всех. Совсем не отвечал своей внешности в этом вопросе. Ничуть не отвечал. Потянув на себя, посмотрел в посеревшие глаза. Всего лишь посмотрел, а ей уже стало холодно и некомфортно. Сладостной первой попыткой удалиться не стала его целью. Это немного задело, но и сильно обрадовало. Рыдвану мало кто нравился в жизни на самом деле, потому не попадать под его особое влияние было проще и безопаснее. Для неё проще. Как-то справлялась с несколькими мужчинами, положившими на неё глаз. И совсем не так просто. Кафтан захотел снять, но не смог. Голова ужасно болела, но о причине появления столь сильной боли и не догадывался. А тот самый человек не находился рядом, потому о себе напоминал именно так. Будто стал привидением, так как социальными сетями пользовался довольно редко, будучи достаточно красивым и милым молодым человеком. Он постучал в дверь, которая вела в совсем тесную комнату. Ту самую комнату, где он старался привести себя в порядок, страдая от сотни голосов в ушах. Не в голове, которая пропала в нескольких историях, между которыми Рыдван разрывался. Так и соскучился по ней, своей экранной первой любви в главнейшей роли на несколько лет. Долгие годы, за которыми сожаления не нашлось бы. И далеко не из-за тех, с кем находился в опасной близости в кадре. - Усталостью жить не хочется более. - тихо протянул, смотря за девушкой, которой доверял. Совсем немного, но доверял. При всей своей нетерпимости к людям. Привычной нетерпимости. - Тогда не живи. Особенно так. - этот голос он знал, услышал его из-за стены. Впервые настолько неспокойным тот показался. Был всегда таким, но никто не слышал его колкости ранее. Соперничество не пропадало, его огонь не исчезал, не угасал полностью. Тишины не боялся, только нечасто глаза поднимал в ней. Глаза, в которых отражалось лишь надобное сумасшествие. То самое, за которое он был готов бороться до последнего с более красивыми и в грустной задумчивости. Или тоске, что пропадала в трудных сценах. Тех, переснятие которых давалось с большим трудом всем работающим над тем заданием. Единственным золотым заданием этих лет, что Рыдван не посвятит ничему больше. - Соберитесь все. - потребовал, покинув ту комнатку тишины и тоскливого спокойствия. Актёры переглянулись между собой, не думая даже слушаться того, за кем не шли ещё ни разу. Как за лидером. Молодым человеком, который бы сверкал как первые звёзды на лазурном небе. Достаточно красивом для окончания тихой борьбы, которая многим казалась просто выдуманной. Мало кому удавалось понять то, что между ними проживалось. Между теми, кого не оставалось и не было никогда рука об руку. Ни в одном из проектов. Даже небольших вместе не брали, не терпя друг друга. В этом крылась причина, которой не понимали предлагающие роли. Осмотрел всех тем самым взглядом, за которым потерялся порыв. Единственнный порыв - резко победить. И не с самого начала проб оно появилось, слегка позже. Только насколько позже было куда важнее. Но не беспокоило то ответственных за важные выборы. Одни из самых важных. По нему прошлись десятки взоров. Ни слова, ни звука. Тишину перебивала работа камер. Жужать они почти не переставали, лишь в этот день всё менялось. Мечты крутились вокруг любви, не заслуженной всё ещё. Не старался особо, а хотелось видеть лёгкое умиление. Когда не было чему даже радоваться. В его характере было слишком много недоброго чего-то, непроговоренного и непонятного. Достаточно неясного. Сцена заканчивалась новой болью, что он не смог бы передать. Не верил в своии силы в последние дни. Не мог поверить. Ещё и Нур смотрела на всех с таким требованием, от которого становилось холоднее и всё хуже. Мало когда уже вдохновляла своей любовью к камере. Уже самой любимой камере. Дышал так глубоко, что горячими казались собственные губы. И всё от того, что не хотел замёрзнуть в тиши ожидания второго дубля. Первой попытки всё изменить вдруг одним жестом либо с помощью мимки. Устало теребил пальцами кафтан, в котором совсем не чувствовал себя хорошо. Ничуть не ощущал себя тем, кого не любил. Совсем не любил, когда следовало. - Не красота ценна теперь, совсем не она. - несколько кадров одинаковых пережили с трудом. Семейных кадров. Не лучших, но тёплых. Очень тёплых и атмосферных. Только жизни им не хватало. Исправить то нужно было как-то, лишь как... Метину удавалось придать душевности всему, на что смотрел почти как Нургюль. У него ничего не получилось, ни с кем такой связи не смог построить, ни одного человека не видел вне борьбы между собой и Толгой. Тем, кого не было в серьёзных и больших проектах. Не было, Рыдван искал. Лишь ради чего не знал, не понимал как поиски ему помогут избавиться от тишины. Отпугивающей всегда тишины. Увидел в светлых глазах себя, знал почему, лишь пытался не думать о причине. И через неё мог мстить, бороться. Мог, лишь хотел ли было важно. Он же и подумать не мог насколько бывает просто оставить поле битвы. Когда появляется что-то совсем другое в жизни, удивляюще другое. Как вот девушка, которой начал дышать противник. Но не перестал иногда пугать. Без помощи технологий или друзей с товарищами, доказательств против себя не найти чтобы делал всё, что мог. И не мало было им предусмотрено. Довольно немало всего продумал. Второй выходкой чуть было не свёл с ума и в самом деле бывшего соперница. Заслужившего чего-то столько потрясяющего, но всё же не слишком и резкого. С причёски валиде вдруг был появился лимон, от которого актёру становилось плохо. Ещё и аромат того был настолько ярким, что звёздочки в глазах не успевали кружиться перед осознанием произошедшего. Не красотой он был важен, задумчивостью, в которой виделось то самое сумасшествие. Нужное чтоб отвечать истории, точность которой никак не смог бы измерить, так как и книги не писали только об одном. Вот и сцена с могилой в походе ему казалась ненастоящей, неподходяшей и вовсе не дарящей зрителю ничего хоть немного хорошего. Но лимон... лимонным стало многое после того напоминания бывшего соперника о себе. Воздух таким ощущался, но души вокруг не сразу разгадать была возможность. - Прекрасна она не могла быть, ни в одном фильме, мне лишь так велено. - Но была. И не в одном. Именно в порыве сумасшествия. Тогда многим сдалось, что если бы они встретились с Берен Саат, от той бы осталась лишь надпись вначале многих новых проэктов: с любовью к нашему особому таланту. Хотелось, чтобы так только казалось, но глаза его горели готовностью мстить. Особенно за сцену, которую ему показали в пример. Женщину, да и настолько младшую. На вид точно. - Она же не самая лучшая, посмотрите... - именно тогда его взгляд стал тем самым. Не запоминающимся, а ломающим изнутри тех, кому приходилось под ним находится. Терпеть его, ведь не иначе было. - Но хорошая. - не слишком и тихо заметили решающие многое. В любую минуту Рыдван был готов вспыхнуть и разрушить всё, чему помогал месяцами. Всего лишь, когда на год был вызван помогать создать атмосферу. Душевности лишь вовсе не удержал, которую создали Исмаил с Нургюль особым трудом, противясь таланту Метина. Молодому человеку не хотелось достаточно часто проживать то, за чем его посылали в ту или другую сцену. Редко он отвечал тому, чем должен был дорожить как сутью жизни своей. Творческо-серьёзной области жизни, которая занимала намного больше половины её всей. - Тогда пригласите её, с голосом играть научитесь, от меня оставите лишь тело, которое больше стараться не готово. - будто его убить пытались себя жалел, обижаясь на всех вокруг. После тяжёлой паники так себя вели, настолько ролью жить не мог. В зрачках не было такой отдачи. У Нургюль была, даже у его экранной Зарифе хатун была, только не у Рыдвана самого. Питался силами других, которые не жалел забирать. На себе ощутил тяжкую ладонь, что прижимала к лавке, на которой отдышаться было присел. Не один из братьев, женская слабость словно резкость пробуждала. Слабость от той, которой боялись многие и за кадром. И видеть её не хотел, а может не мог. Рад был бы никогда не познакомиться и с девушкой, а о близости с ней жалел ещё до первой общей сцены. Их спокойного общения, от которого уже веяло искренней неприязнью. Так и дочитал сценарий до конца. Она станет концом всему, стала. Лишь одно появление повлечёт за собой неимоверное количество утрат. Но и его вина будет довольно немаленькой во всём, что случится с красивой и стойкой валиде, его единственной поддержкой и за кадром. Нургюль умела занять разум всем, от чего никому не пришлось бы ощущать себя меньше других или хуже их. В тот день её просто не оказалось рядом. Потому Берен и стала единственным красным светом для него. Соперник прошлого не чувствовался так ярко, не был вспышками гнева, которыми на деле страдал только Исмаил. Кадры то не скрывали, снимающие пытались пользоваться тем, чего изменить не удавалось. Долго пытались, направду нельзя было его взять и изменить ради кадров нейтральнее и взглядов прямее. Или только сами попытки были довольно сырыми и в них господин Демирджи не чувствовал надобной властности, условия, важности того, о чём говорили. Только и говорили, даже не требовали. С экранного шехзаде Ибрагима намного больше и куда увереннее спрашивали о не тех жестах либо же недостаточности взглядов. Ль него просили поначалу, но теперь и требования почти ничего не приносили. Борьба не закончилась, даже когда соперник и пропал. Почти полностью пропал, одна только родственница видела или верила так сильно, что начала видеть то, о чём он говорил. Всё реже и реже. Лялехар калфой она была, потому могла поверить во многое. Роли сильно вляли на них, но так было далеко не с каждым из дружной группы актёрской, и половины столь чувственных людей не было. Да и были ли люди вокруг них... сомнение росло с наступлением тишины. Работать не мог всё время, совсем не отрываясь. Как бы не хотел того, не позволяли. Сумасшествие потому получалось таким... вызывающим более чем доверие. Некое сочувствие даже. Давящее всем грузом понимания тех, кого проживали. Игры не виднелось. По воздуху пряно распылялся аромат диких роз, что так любила Аслыхан. Давно покинувшая проект, но не сердца всех, кому Халиме Султан запомнилась особенной не из-за линии с колдовством. Лишь глазами и простотой, в которой чуть ли не затерялась. Он посмотрел на общее фото, что было сделано в спешке. Незабываемой спешке, когда лишь украшения, и не корона, остались от образа. Недалёкого от трагедии из легенд самых первых, одних из них. Забытых ненадолго, ведь пылью или волшебной пыльцой стать они не обещали. Не должны были, не могли. Тишина опустилась на его поднятые плечи. Они не приопускались, а должны были. Бихтер роль засела где-то в висках. Не забывалась та самая сцена, за которой отсутствие его таланта тенью становилось. Тенью творческой жизни Рыдвана. Или существованием. Сомневался. Далеко не первый раз сомневался в себе, с трудом сдерживая любые порывы. Гизем не смотрела в глаза давно уже. Не смотрела и на молодого человека без необходимости проверить как на нём выглядел новый кафтан. Новый не для него, с ракурса и немного неожиданно повёрнут на этот раз. Толге так не пришлось бы делать, изменений не хотелось бы с той красотой и неким ребячеством. Валиде лишь он не подходил, почти как и сам Рыдван, но его изменить проще. Думали, должно быть проще. А так не вышло, молодой человек приносил одни только неприятности всем вокруг. Гизем нервно выдохнула. Ей бы подышать лавандой вместо этой непростой работы, в которую попала из-за желания помочь. Не смогла только отказать женщине, на которую смотрела с лёгким восхищением. На него так не смотрели. Не увидеть не смог бы, слишком долго думал как бы было хорошо так кому-то запасть в душу. Оставлять следы в сердцах хотел как Нургюль Ешилчай, но её секрет никак не выведать. Недавно понял насколько смешными казались попытки. Не понять того, кто сам не желает быть понятым полностью, как самое короткое письмо одной из госпожей. Короткое и важностью, о чём он так легко забывал, увидев первые буквы, не сложившиеся и в небольшие слова. - Тебе письмо. Как в нашем веке. - оставила на столике девушка, которая в кадре была узнаваемой Афитап хатун. - От него вновь... Но посмотрю. - был уверен в том, что проживал последние спокойные секунды второй жизни, которую существованием не считал. Не жил ведь проживанием других как те, с кем находился в кадре довольно часто. - Тысячами и стонами от боли... странное начало... Ночи с ней станут, с моей единственной девушкой, за которую всякий экран не пожалею разнести в клочья. Не коснёшься, какими бы ни были сцены, как бы не пришлось важным показать своё особое отношение к делу, которым жить не станешь. Даже если мир потеряет все звёзды и те зажгутся вновь лишь при свете полной луны. Луной есть та, которая к тебе не повернётся, и подозвать ничто не поможет. - угрозы открытым огнём осыпались на голову молодого человека. Никто не проходил рядом и шум стих. Всякий шум исчез словно для усиления прочитанного. А за всем случившимя была одна сцена, которую было сказано переснять. Заметили в фоне невозможность. Несоответствие со временем и света было. Дождь начинался, когда его щеки коснулась любимая рука особенной мягкости кожи госпожи Ешилчай. Женщины, по которой до сих пор он один не страдал в тихих мечтах. - Жизнь отдам, но с тобой ничего не случится. Обещаю. - глаза поменяли цвет, подумал. Неспешно она прикрывала их, а после поднимала вновь. Вовсе никуда не спешила, в проживании будто только и чувствовала жизнь. Иногда Гизем вызывала сомнение настолько ли протягивала сквозь себя Зарифе хатун, но довольно редко. Его слов не было, лишь страхом ведомые движения, резкость которых на самом деле была непониманием что же делать. И восхищаться будто согласно неписанному правило нужно было ей. Большой мечтой многих, а только его экранной валиде. Действительно валиде, в чём ни в одной сцене не было сомнений, так как и шехзаде Касыму достались выговоры, раздражение, непонимание от матушки. Когда шехзаде Ибрагим всё оставался лучшим, большой надеждой и лучом солнца посреди угрожающих туч. - Гизем устала от меня, знаю. Ощущается и что не впервые уже оставляет меня где-то в прошлом. Да так далеко, что жизнь кажется непрожитой нигде. Ни с кем не разделё6нной, сломленной где-то в самой основе её понимания. - Как умно и тяжело сказал. Не читай больше будущие сцены задолго до работы над ними. - предупредила с лёгким волнением. Нур думала обо всех, и только Толге совсем не подарила своего понимания. Будто и не выбрала сторону, но стала куда важнее Рыдвану после недолгого молчания, за которым смогла спрятаться. Уши немного болели от исчезновения тишины таким образом. Напряжение на них становилось безответственно грубым врывательством в чувствительное здоровье. А таким оно стало после оборванных неожиданно последних любовных отношений. Когда любви от студентки не должен бы ждать и с самого начала. В мечте потерялся испытать на себе страсть, у которой не будет конца. Забыл, что всё изживает себя, а скорее всего - самое важное, чем жить начинает человек днями, не понимая как и куда ускользает время. - Толга написал. - захотел поделиться с ней этим, не как опасением, просто из-за отношения. - Я видела как тебе дали письмо. Недлинное, но разбивающее сердце. Видно было. - немного виновато добавила. - Да, правда. Много чего скрыть пытаться когда, не получится совсем. Скорее только быстрее разгадают что прятать и вправду есть что. Угрожает. Из-за этой черноволоски, проклявшей империю когда-то на мужчкие резкие решения. - Моя соперница, вот и думаешь так. - спокойно кинула, ведь и в жизни с экранной Турхан они частенько ссорились. Безмолвно, легко, оправдывая ожидания журналистов. Ведь те уже долго искали что-либо интересное о загадочной подмене Берен, которая так полюбилась всей стране после старой экранизации одного романа непростого классика. Незабываемой была не роль, а сама красота и элеантность девушки, после которой Нургюль стала лёгким разочарованием. Умиление и обожание не вызывала с первых минут. Важной зрителям стала благодаря чему-то другому. Глаза спасали, но не ими удерживала интерес, даже почти не обращала внимание на смены цвета их редкие. - Ваша лучшая соперница, не так ли? - голос Гизем резкостью погубил последние крупицы тишины, отчего молодой человек натянуто улыбнулся. Ему пришлось по душе заботливое говорение лишь из-за страха его, когда Нургюль напрягла такая наглость и беззаботность девушки. - Худшая за жизнь случайность нас познакомила, но её так строго судить не стану. Не могу, человека ведь создал Всевышний с другим замыслом. И этого. - после события прошлой ночи человеком звать смущалась. В воспоминание не вернулась, быстрый взгляд только кинула на небольшой экран над головой. Высветилось имя Исмаила. Она его увидит, Метина нет поблизости. Казалось, день хотел пропустить и потом провести только с ней. глаза их встретились на несколько секунд всего, а усталость от собеседнка передать актрисса смогла более чем хорошо. Он приблизился и потянул за руку на себя. Легко и негрубо, даря обещание вскоре украсть подальше от любой подобной компании. Лишь от голоса господина Демирджи стало так жарко и спокойно, кусала будто первое мороженное в жаркий весенний месяц. С Толгой всё решится, уже и были мысли как помочь Рыдвану, только бы успеть до возвращения близкого друга всё написать там. В картонной открытке, поздравляющей с приближением смерти. Нашла уже и праздник, к которому бы привязала последнюю ужасающую шутку затянувшейся борьбы. Концом которой станет сама, подписавшись короной. Короной, которая недлавно стала главной в подписи не актриссы, а женщины. Сильной, строгой и слишком чуткой. И всё из-за одного сближения с господином Исмаилом Демирджи.