Overheat

У Мидории такое сосредоточенное выражение на пунцовом лице, что Эйджиро поначалу даже пугается. Тот тащит его через коридоры Юэй — повезло, что сейчас пустые, все либо на аренах, либо уже разошлись, — так упрямо и уверенно, словно это у него было девять лет геройской практики, а не у Эйджиро. И молчит. Дверь его класса послушно щелкает, и Эйджиро замирает на месте, хлопая глазами. Внутри пусто, столы и пол залиты рассеянным закатным светом через оконные шторы. Со знакомым шумом включаются кондиционер и вентиляция. — И зачем мы... — нервно начинает Эйджиро, но договорить не успевает, потому что Мидория налетает на него, впечатывая в стену рядом с дверью, обхватывает ладонями под челюстью и целует. Не то чтобы у Эйджиро обычно много мыслей в голове, но все, что было, тут же улетучивается. Мидория на вкус чуть мятный и кофейный, как те его любимые леденцы, и его язык скользит по зубам, гладит изнутри, напористо толкается раз, другой, словно это и не язык вовсе, а... Эйджиро от этого вспыхивает. Сердце делает кульбит, расплескивается по венам кипятком острого возбуждения, и дышать резко становится тяжело. И как-то уже почти плевать на причины. Обняв Мидорию за талию, он вжимает его грудью в себя. Пиджак кажется лишним, мешается, как и рубашка, и Эйджиро забирается пальцами под тугой ремень, вытягивая ткань, добираясь до тела. Кожа на пояснице у Мидории огненная и влажная. Это смутно беспокоит, и одна мысль все-таки прорывается сквозь пелену: — Подожди, ты в порядке? Мидория глухо стонет, облизывая губы, и у него такое лицо, словно ему больно. Нихрена это не «в порядке», думает Эйджиро. Брови нахмурены, глаза мутные, рот... — Попал под причуду сексуального воздействия на практике у студентов. Работали с полицией по другому делу, поймали растлителя несовершеннолетних, и он меня коснулся, когда я загородил Цукими-куна... И я его вырубил, но перестарался. Деактивировать его причуду никто не смог, наручники не помогли. В скорой предложили медикаменты до приезда деактиваторов или пока он не придет в сознание, но это сильные седативы, и я бы выпал на целый день, а у меня сегодня еще... И чем больше времени проходит, тем сильнее действие, эта причуда бьет по всей нервной системе. Если не... если сейчас не... то есть вероятность, что потеряю рассудок и наделаю плохих вещей, нужно... Киришима-кун, мне просто очень нужно выпустить напряжение, и я слегка в отчаянии, и подумал о тебе в первую очередь, и ты был недалеко, я посмотрел по карте, и... — скороговоркой выпаливает этот рот. Эйджиро моргает. — Что?! А Айзава? — Уехал в командировку и будет только через четыре часа, — выдыхает Мидория, явно неосознанно притираясь пахом, и тут же стонет сквозь зубы: — я подумал, что позвонить тебе будет быстрее, и это... прости? Не надо было? Это так ужасно, сдерживать даже сложнее, чем причуды или гипноз... После короткого облегчения, что никто не умер и не умирает, Эйджиро чувствует, как кипятком заливает лицо до самых ушей. Мидория. Просит его о помощи. В таком деликатном вопросе. Просит его, наконец-то. Никого другого, предпочел его отключке, конечно, но... Нет, они, конечно, и так во вроде-как-отношениях, и вообще — кто тогда, если не он, если подумать, но почему в Юэй? В классе? И: ого, даже в таком состоянии тот успел все продумать. Кинул ему на личный маячок запрос о несрочной поддержке, чтобы он мог отказаться, вызвонил Айзаву, дождался, пока Эйджиро доберется из центра, и даже встретил его с почти невозмутимым видом. Разве что попросил майку надеть в помещении и цветом напоминал что-то такое клубничное. С темной полосой шрама на щеке. И еще: — А почему ты просто... — он неловко улыбается и прищуривается, встречая его бедра своими и чуть притормаживая, — ну, руками себя не потрогал?.. Не помогло? Стыд, исходящий от Мидории, можно ощутить в воздухе, он бьет по каким-то кнопкам в Эйджиро, о которых он раньше не догадывался, и от этого становится как будто бы еще жарче. — Не помогло. Ни спереди, ни... никак не помогло, в общем, нет. Прости, я бы не стал просить о таком, если бы были еще варианты, но моя основная теория в том, что я должен быть принимающей стороной. Все жертвы были, я читал дело, и не всегда с ними был непосредственно носитель причуды, когда действие заканчивалось, иногда и кто-то... — О?.. Погоди, прямо тут? — спрашивает Эйджиро, перебивая, потому что мозг коротит. Он шумно вдыхает через нос. Мидория, украдкой трогающий себя где-то здесь, в душевых или туалетах Юэй, это слишком. Нет, он, конечно, всякое видел в его исполнении, но это... «Ох, — бороздой проходит мысль, высекая искры, — а я бы посмотрел». — Так ты не против? — испуганно спрашивает Мидория, и Эйджиро даже страшно представлять, каково ему сейчас. Где-то внутри все переворачивается от тревоги, тут же вставая в геройскую стойку, но раз у него единственного тут не кипят мозги, он должен быть хотя бы нежным и внимательным. И сделать все, что попросят. В конце концов, это Мидория, а он всегда знает, что делать. — Конечно, нет. Все, что захочешь, только давай будем осторожнее, ок? — отвечает он, улыбаясь, и сам себе не очень верит, потому что у него от всего этого кровь еще после удара лопатками о стену отлила в самый низ, и каменным стояком уже можно пробивать бетон. А на него даже причуда никакая не действовала. Только Мидория во всей своей Деку-сенсейской плоти. В этом своем фирменном костюме, сидящем по фигуре, без галстука, с расстегнутым воротом рубашки, веснушками на щеке... И огромными зелеными глазами с такими безумно расширенными зрачками, что это почти жутко.  — Ладно, тогда просто... — сорвано шепчет тот, а затем за локоть отлепляет Эйджиро от стены и мягко подталкивает к учительскому стулу. А сразу после Эйджиро хочется одновременно зажмуриться и выжечь все, что он видит, на изнанке век, чтобы никогда и ни при каких обстоятельствах не забыть. В оранжевом свете, не скрывающем ничего, Мидория выворачивается из пиджака, отложив его на учительский стол, щелкает ремнем, вставая над Эйджиро, почти отчаянно дергает пуговицу, вжикает ширинкой и скидывает брюки вниз, переступая ногами. Его член натягивает серые боксеры, у головки расползается крупное влажное пятно, и Эйджиро тяжело сглатывает. Резко стянув и трусы, Мидория шипит сквозь зубы, зацепившись за резинку, и остается в одной полурасстегнутой рубашке, носках и ботинках. Ему действительно плохо, с сожалением понимает Эйджиро, глядя на лихорадочный румянец, темнеющие пятна пота на белой ткани и на то, как зеленые пряди липнут ко влажному лбу. Подол рубашки прикрывает бедра, расходясь недостаточно, и прячет член, но Эйджиро успевает заметить, какой тот налитый кровью и твёрдый. Выглядит болезненно. Движения у Мидории дерганые, нервные, он все тяжелее дышит, и глаза становятся такими черными и сфокусированными, что у Эйджиро по позвоночнику бегут мурашки. Каким-то таким взглядом герой Деку обычно смотрит на злодеев, прежде чем те оказываются лицом на асфальте. Разве что не облизывает губы так часто и не краснеет еще сильнее. И не шепчет что-то себе под нос, чтобы не сбиваться. Что это, перечисление дат?.. И ни о чем не просит, вот как сейчас, с тихим «прости, но, пожалуйста, можно мне?» — Черт, как же это горячо, — думает Эйджиро вслух и нервно хмыкает, кривовато улыбаясь. Член почти больно оттягивает шов геройских штанов. — А что мне можно делать? И что нужно? А то я даже трогать тебя боюсь, черт, Мидория... Тот вдруг тоже улыбается — своей обычной, немного неловкой и ободряющей улыбкой, — и тут же давится всхлипом, резко горбясь, чтобы схватить его за загривок ладонью и поцеловать. Эйджиро послушно запрокидывает голову, и ему кажется, что еще немного, и сердце выскочит прямо навстречу чужому языку. Поцелуй выходит таким глубоким, что он словно со стороны слышит свой длинный гортанный стон. Мидория просто вылизывает его до самого горла, трахает ртом, и Эйджиро от этого так хорошо, что не получается удивиться, только вцепиться пальцами в собственные штаны. И где все это обычно в Мидории прячется?.. Черт. Черт, черт, черт. — Ничего не делай, я сам. Просто не двигайся, хорошо? Мне так будет... проще, ладно? Ты ведь не против, да? Я уже... уже... — отвечает тот, оторвавшись с влажным звуком и облизываясь. Судорожно вдыхает и, одной рукой опершись на плечо Эйджиро, другой быстро и технично разбирается с застежкой на его поясе. — Ого, — констатирует Эйджиро. Они оба смотрят вниз, и Мидория упирается в него пылающим лбом, пока оттягивает штаны и высвобождает член, двумя точными движениями сдернув трусы под мошонку. Пальцы у него начинают дрожать. — Может, лучше на весу? Нет, плохая идея. На столе? Я тебя положу, так будет удоб... — начинает Эйджиро, но не заканчивает, потому что Мидория тихо шепчет «нет», а потом просто садится на его раздвинутые ноги обжигающе горячими даже сквозь штаны бедрами, и стискивает коленями вместе со стулом, отчаянно простонав: — Там запросы на студентов! И домашние задания, которые я еще не проверил, целая стопка на завтра. Не отнес в учительскую, у меня еще столько работы потом, прости, прости, прости. Эйджиро успокаивающе кладет ладони на его поясницу, задирает рубашку, осторожно гладит, едва касаясь кончиками пальцев вдоль позвоночника, потому что от каждого прикосновения Мидорию дергает, словно от ударов током, и отчаянно произносит: — Да дай же ты мне сделать хоть что-то! Я же с ума так сойду! — Сейчас, — отвечает Мидория, приподнимаясь на ногах и сдвигаясь вперед с такой силой, что ножки стула под ними обоими взвизгивают. Заглядывает Эйджиро в глаза: — Можно? Могу я?.. У Эйджиро хватает сил только на кивок, и потом он забывает моргать, глядя вниз. За чертовой рубашкой не видно, но он прекрасно чувствует, как Мидория, заведя руку за спину, обхватывает двумя пальцами его член, примеряется и направляет в себя, медленно опускаясь сверху. Головка входит туго, ее тут же стискивает невыносимым бархатным жаром, и Эйджиро давится вдохом, подхватывая Мидорию под бедра и не давая продолжить. — Погоди, нельзя без всего! Больно будет! Эй, ты чего? Мидория от этого почти рычит в ответ, ерзая задницей на его предплечьях: — Можно. Киришима-кун, пожалуйста, я же сказал, что трогал себя, я подготовился, можно, все можно, пожалуйста, дай мне... я же сейчас умру... Потом шумно вдыхает, видимо, собираясь с мыслями, и добавляет уже более внятно и слегка пристыженно: — Все правда будет в порядке. Я подготовился. Все нормально, честно. Все будет хорошо. Ага, как же, думает Эйджиро и, не отпуская его взгляд, позволяет очень медленно насадиться до упора, всматриваясь и ища любые признаки боли. У него хотя бы руки не дрожат, даже несмотря на то, что он держит его на согнутых предплечьях. Внутри и правда мокро, гладко и растянуто, и от мысли, что Мидория ждал его и тащил по коридору с этим всем внутри, Эйджиро чуть не кончает, сильно прикусив язык. Боль немного отрезвляет. Когда ягодицы Мидории касаются ткани штанов, они оба замирают, загнанно дыша, и Эйджиро осторожно отпускает, позволяя опуститься всем весом. Мидория издает такой облегченный низкий стон, что у Эйджиро волосы на загривке встают дыбом. От горячей, глубокой тесноты перехватывает дыхание, и он обнимает его поперек лопаток, коротко лижет губы, прося приоткрыться, и целует так нежно, как только умеет. В голове становится жарко и душно, как в парилке. Горячие, туманные мысли испаряются короткими выдохами. Мидория обхватывает его за шею почти в захвате, вжимается грудью и, закрыв глаза, начинает двигаться. Стул ужасно скрипит, будто сейчас развалится под двойным весом и они рухнут прямо на пол. Хотя первые два толчка медленные, ужасно медленные. Мидория почти снимается с члена, приподнимаясь слишком высоко, на всю длину, задерживаясь на головке, но не отпуская, так, что у Эйджиро темнеет перед глазами, и снова опускаясь вниз. Двигает бедрами вперед и назад, примериваясь, будто в седле. Под веснушчатой кожей проступают упругие мышцы. Черт. Эйджиро стонет ему в рот, зажмуриваясь. Это так приятно. Невыносимо хорошо и очень, очень глубоко. Он чувствует, как мошонка Мидории почти расплющивается о его лобок, когда тот садится, чувствует, как ягодицы сминают ткань, как напрягаются бедра и как тот шумно, рвано дышит носом. Поцелуй не прекращается, все длится и длится, и Эйджиро кажется, что еще немного, и он задохнется, потерявшись в ощущениях. Мидория везде — сверху и снизу, и внутри он жаркий и скользкий, такой тесный, так правильно его сжимает, наконец, начиная насаживаться и раскачиваться с короткой амплитудой, что у него кружится голова и начинают трястись колени. В легких сухо, будто Мидория пьет его залпом и никак не может напиться. За шумом в ушах почти ничего не слышно, но Эйджиро чувствует, как чужие стоны гаснут в его горле. Как тяжёлая дрожь волнами проходит через тело Мидории и оседает в сжимающих шею локтях. Какими рваными становятся его движения. Как член раздвигает полы рубашки и, проезжаясь по майке на животе Эйджиро, пачкает ткань, оставляя влажные пятна. — Не смотри вниз... — шепчет Мидория ему на ухо, оторвавшись, и Эйджиро понимает, что все это время пялился, подглядывая, как его член то появляется, то исчезает между их телами. Поэтому он послушно закрывает глаза и наощупь обхватывает Мидорию ладонью, начиная двигать рукой с ним в такт. Член приятно скользит в кольце пальцев, нежный, и Эйджиро мягко размазывает выступившую каплю смазки по головке, стягивая вниз кожу. Мидория в ответ на это резко и как-то испуганно стонет, сжимает всем собой, напрягаясь, и, насадившись еще несколько раз, кончает в ладонь, так сократившись внутри, что у Эйджиро не получается ни выйти, ни продержаться еще хоть секунду. Воздух застревает в легких. Перед глазами вспыхивают цветные круги. На мгновение все звуки пропадают, и остается только пульсирующая, сжавшаяся вокруг тишина. И запахи — свежего пота, волос Мидории, его кондиционера для белья, привычной ноты металла костюма, напоминающей подземку, и секса. Мокрого и горячего. И это потрясающе. Эйджиро так громко и неконтролируемо стонет, кончая и обнимая Мидорию свободной рукой, что, кажется, его должны услышать все. Но сейчас на это совсем плевать. Хочется только целовать обмякшего подрагивающего Мидорию, гладить его влажные бедра, ягодицы и поясницу, лопатки — всюду, куда дотягивается свободная рука. Прижимать к себе, чувствуя, как успокаивается его сердце и постепенно растворяется лихорадочная дрожь, и говорить глупости, от которых тот хрипло и смущенно фыркает, уткнувшись в плечо. От чувств, которые Эйджиро никогда не рискует озвучивать, тянет в груди и перехватывает горло. Но так хорошо. — Ты как? — наконец, спрашивает он, заглядывая в лицо. — Кажется, отпускает. Сработало. А ты? — тихо отвечает Мидория. И Эйджиро всем собой чует, что сейчас тот начнет загонять себя в бесконечную петлю вины. — Я? Охренительно. Просто охренительно. Лучше всех. Ты охренительный, и это было круто, что-то во мне такое открылось, что я... Нет, давай сделаем вид, что вот этого ты не слышал, ага? Дай мне, подожди... пару минут отдышаться. Но я очень рад, что ты в порядке, не сомневайся. Мидория от этого тихо смеется, и Эйджиро просто не может его не поцеловать. Хочется забрать его отсюда, из этого залитого закатом класса, унести на руках через окно, как спасенную принцессу или типа того, отвезти к себе и там расспросить, выслушать сеанс подробнейшего бубнежа и, конечно же, серьезную лекцию о причудах, а потом до самого следующего утра исследовать, нравится ли Мидории седлать его в принципе, чтобы не сопротивлялся, или только в случае полного отчаяния. И обязательно ли при этом вообще сопротивляться. И понравится ли ему обратное. И насколько это связано с тем приёмом, которым он так любит прибивать злодеев к полу и который Эйджиро всегда казался непозволительно горячим... Но это неприлично, немужественно, и вообще — он такого точно не оценит. Их реальность, конечно, совсем другая. — Мне еще надо будет заглянуть в душевые и все допроверить, — виновато говорит тот, слезая с него и начиная одеваться. — Ой, рубашка! Возьму спортивную футболку. И нужно позвонить Айзаве, сказать, что все уладилось, он будет беспокоиться. У моего класса по результатам геройской практики попозже еще летучка. И ты... Он суетится: находит какие-то салфетки, бегло обшаривает Эйджиро взглядом, сканируя сверху вниз. Задерживается на заляпанной майке и измятых штанах, смущенно ероша и так лохматые кудряшки, и растерянно говорит: — Спасибо. И прости, я тебя слегка растрепал. Кажется. Эйджиро внезапно очень нравится, как это звучит — «Мидория его растрепал», еще и чуточку самодовольно, или ему показалось? И он пожимает плечами, застегиваясь и счастливо скалясь: — Всегда пожалуйста. В следующий такой раз без маячка, просто напиши мне, в чем дело, и я буду на месте. Прилечу откуда угодно на силе голого энтузиазма, думает он. Пророю тоннель или, в крайнем случае, запущусь ядром. Телепортируюсь. Мидория, хмурясь, застегивает рубашку, еще раз придирчиво осматривает его и добавляет: — Надеюсь, это не повторится. И лучше бы звукоизоляция сработала, иначе у меня будут проблемы. Камер тут нет, но вот шум... — И все вдруг узнают, что мы вместе? — Или все узнают, что мы... — Мидория прерывается и смотрит на него удивленно: — Все и так знают, мне кажется? Или нет... Но это уже слишком и, к тому же, незаконно, на рабочем месте! Так ужасно, я ужасный педагог, что я делаю, чем я думал, какой это пример для подростков, если хоть кто-то узнает, они же подумают... — Эй-эй, нет, не время бубнить, хватит, — тормозит его Эйджиро, хватая за запястье. — И я думал, ты в таких вопросах не разбираешься, м? С чего ты взял, что дети что-то знают? Вряд ли, у них своих дел по горло, — улыбается Эйджиро, но от такого прямого подтверждения того, что студенты Мидории догадываются, почему он часто сюда приходит и постоянно крутится рядом с их Деку-сенсеем, становится сладко и так приятно щемит под горлом, что хочется еще немного послушать. Длинно и жалобно вздохнув, Мидория вроде собирается с силами. — В любом случае, хорошо, что это был я, а не Цукими-кун. Правда же? Уже в дверях он вдруг ловит Эйджиро за перевязь на груди и впечатывается быстрым поцелуем. Мажет губами, обжигая дыханием, и быстро шепчет: — Можно я приеду сегодня? Кажется, не до конца... не до конца отпустило. Эйджиро тепло хмыкает и отвечает, сощурившись: — Да пусть хоть до конца света не отпускает. Давно надо было сделать тебе ключи.