One More Dream

Жаркий, плотный ветер, пахнущий бензином и дешманским парфюмом, бесцеремонно бил в лицо Рюджин. Она сидела за рулём неоправданно огромного, громыхающего американского пикапа. Из динамиков, хрипя и захлёбываясь басами, разрывалось кантри-радио – какой-то ковбой заунывно пел о своей сбежавшей собаке и сломавшемся тракторе. Шин отчаянно пыталась понять, в какую глушь её занесло. За окном расстилался бесконечный, выжженный солнцем пейзаж, напоминающий декорации к вестерну, который снимали на бюджет в два доллара. Йеджи на соседнем сиденье выглядела воплощением абсолютного, почти осязаемого дзена. Её кресло было откинуто так низко, что она практически лежала, а босые ноги победоносно покоились на верхней панели торпеды. В руках у неё таяло гигантское, подозрительно неоновое фиолетовое мороженое. Оно стремительно стекало по пальцам, но Йеджи это вообще не волновало: она аппетитно слизывала капли и с оглушительным, на удивление приятным хрустом доедала рожок. — Тебе нравится, капитан Шин? — Йеджи повернула голову, расплываясь в улыбке до ушей, в которой читалось явное превосходство. — Несомненно, — процедила Рюджин. Она мёртвой хваткой вцепилась в гигантский руль, судорожно пытаясь удержать эту махину на дороге. — Это Техас, если что. Видишь перекати-поле? Рюджин скосила глаза вправо. Мимо пассажирского окна на бешеной скорости, против ветра, промчался огромный куст перекати-поле. Приглядевшись, Шин готова была поклясться, что у него были крошечные ковбойские сапоги. — Я заметила, — сухо отозвалась она. Решив, что ей нужна передышка, Рюджин затормозила у покосившегося придорожного магазина с неоновой вывеской «Еда и Пакеты». Машина замерла, издав утробный рык. Шин наконец опустила взгляд на себя и опешила. На ней были карикатурно обтягивающие синие джинсы, тяжёлый кожаный ремень с массивной бляхой в виде черепа быка и классическая клетчатая рубашка, заправленная с армейской аккуратностью. Она медленно повернула голову к Йеджи. Та, как ни в чём не бывало, сидела в безразмерном, уютном фиолетовом худи и чёрных спортивных штанах. Физика этого мира её явно не волновала – на ней не было ни единой пылинки. — Объяснись, — Рюджин скептически выгнула бровь, указывая пальцем сначала на свой кавбойский прикид, а затем на расслабленный лук подруги. — Почему ты не одета практически так же, как и я? Где твой техасский колорит? — Не захотела, — Йеджи беззаботно пожала плечами, отправляя в рот последний кусок хрустящего рожка. — По сюжету я только тебя переодела. Тебе идёт этот вайб одинокого рейнджера. Рюджин на секунду зависла, а затем возмущённо скрестила руки на груди, едва не задев гудок: — Стоп. Как ты вообще управляешь моими снами? Это же мне снится! Это моя голова! Йеджи не сразу посмотрела на неё. Она сделала театральную паузу, сощурилась и посмотрела куда-то сквозь лобовое стекло, словно взвешивала в уме, готов ли мозг Рюджин вместить эту тайну вселенной. — Ты позже поймёшь, Рюджин, — загадочно протянула она и вдруг хихикнула, разрушая всю серьёзность момента. — Не все ответы сразу появляются так просто. — Эй! Ты меня до безумия интригуешь! — Шин сердито надула губы. — Я что, должна сама догадаться? Это какой-то квест? — Именно! Хочешь, сыграем в «горячо или холодно»? Ты будешь выдавать свои безумные версии, а я буду направлять тебя. Рюджин прищурилась. Внутри неё боролись здравый смысл (который во снах обычно спит) и азарт. Азарт победил. — А давай, — Шин решительно повернула ключ в зажигании. Мотор взревел, и пикап снова выкатился на хайвей – вечную, прямую как стрела дорогу, уходящую в горизонт, у которого буквально не было конца. — Версия первая: ты всемогущий маг из фэнтези сериала, который застрял в текстурах моего подсознания? — Очень холодно. Прямо Антарктида. К пингвинам давай, поближе, — расхохоталась Йеджи. — Хм... Тогда ты инопланетянин, который медленно, но верно захватывает мой разум через радиоволны? — Рюджин, ты опять вспоминаешь тот великолепный сон про Марс? — Йеджи вытерла невидимую слезу от смеха. — Нет, всё ещё абсолютный ледник. Шин нахмурилась, крепче сжимая руль. Мимо окна с криком пролетела перелётная корова, но Рюджин даже не повернулась – её слишком заел этот допрос. — Тогда у меня кончились адекватные идеи. Я не знаю, как объяснить то, что в моём собственном сне ты крутишь гравитацией, строишь сюжеты и заставляешь меня носить эти чертовски узкие джинсы! Йеджи плавно опустила ноги с торпеды, повернулась к Рюджин всем корпусом и, лукаво прищурившись, подмигнула: — Если сможешь отгадать – я тебя поцелую. Рюджин на мгновение замерла, едва не съехав на обочину, а затем на её лице расплылась ухмылка. — Что ж... Надеюсь, в таком случае, я никогда не угадаю. В этот момент из хрипящих динамиков пикапа раздались те самые, легендарные первые аккорды гитары. Йеджи округлила глаза от восторга и зажмурилась. Это была её любимая песня – Free Bird от Lynyrd Skynyrd, причём именно в тот идеальный техасский полдень. Она импульсивно захлопала в ладоши в такт вступающим барабанам, мгновенно перехватила воображаемый микрофон – какую-то невесть откуда взявшуюся в руках шариковую ручку – и запела во весь голос, драматично откинув голову назад: — If I leave here tomorrow... — её голос взлетал над шумом встречного ветра, — Would you still remember me? Рюджин на секунду отвлеклась от бесконечного хайвея и повернула голову. В лучах заходящего солнца, с развевающимися волосами и этой подростковой искренностью, Йеджи выглядела просто сногсшибательно. Сердце Рюджин предательски пропустило удар, заставив её мягко улыбнуться и тихо, почти смущённо хихикнуть себе под нос. А Йеджи, войдя в полный кураж, уже выдавала партию бэк-вокала: — For I must be traveling on now! — Мне нравится, как ты поёшь, Йеджи, — мягко призналась Шин, отчаянно пытаясь скрыть накатившую нежность и вернуть лицу привычное скептическое выражение. Йеджи поймала её взгляд. На её щеках мгновенно проступил густой, очаровательный румянец. И в ту же секунду законы техасского сна дали сокрушительный сбой. От её смущения реальность буквально треснула по швам. Американский пикап растворился в воздухе, а девушки на долю секунды зависли в абсолютном, белом нигде. Вокруг них, словно в ускоренной съёмке фантастического фильма, из пустоты начали с грохотом выстраиваться стены, укладываться брусчатка и вырастать причудливые здания. Когда пыль улеглась, они обнаружили себя посреди огромной, суетливой площади... Хлебного города. Здесь пахло дрожжами, свежей выпечкой и чистым безумием. У всех местных жителей вместо причёсок на головах красовались самые разные сорта хлеба. Мимо Рюджин, гордо задрав подбородок, прошёл мужчина, на голове которого умопомрачительно пахла пышная, глянцевая узбекская лепёшка с кунжутом. Следом семенила дама, чью голову венчал увесистый кирпичик чёрного бородинского с крупными орехами и кориандром. — Что за нахер?.. — Рюджин в ужасе захлопала ресницами, оглядываясь по сторонам. — Почему у этого парня на сцене на голове двухметровый багет?! Йеджи, твою налево, а ты сама сейчас выглядишь как верховный лидер какой-то французской хлебобулочной секты! На Йеджи действительно красовалась длинная мантия, а её причёску заменял идеальный круассан. — Я и есть лидер, капитан Шин, привыкай, — невозмутимо отозвалась Йеджи, поправляя свой круассановый венец. В этот момент тот самый мэр с багетом на голове яростно зажестикулировал, вещая с трибуны что-то невероятно важное про повышение налогов на дрожжи. Хлебная толпа в едином порыве вскинула руки вверх и неистово взревела: — Да будет так! Во имя Глютена! — Я хочу обратно спать, Йеджи. Засунь меня в другой сон, умоляю, — Рюджин устало прижала ладонь к лицу. — Ты уже спишь, моя дорогая, — хитро улыбнулась Йеджи, наслаждаясь моментом. Рюджин тяжело вздохнула. Вдруг со спины к ней подкралась подозрительная бабка. Вместо платках у неё на голове лежал чесночный батон, который источал такой мощный аромат, что у Рюджин заслезились глаза. Старушка дёрнула Шин за рукав и заговорщицки зашептала: — Купи... Купи его, милая... На закваске, свеженький... — Отстаньте, бабуля! Не куплю я ничего, у меня даже хлебного доллара нет! — раздражённо фыркнула Шин, отмахиваясь от навязчивого сервиса. Пытаясь спастись от чесночного апокалипсиса, Рюджин решительно направилась к ближайшей кофейне. За стойкой стоял молодой бариста, у которого вместо волос во все стороны эпично торчали тонкие, поджаристые листы армянского лаваша. — Вам латте на белом хлебе? — будничным тоном спросил паренёк, даже не моргнув. — Чего? А как он, по-вашему, делается? — Рюджин брезгливо нахмурилась. — Ну как-как... Окунаем батон в эспрессо, выжимаем мякиш в чашку. Вы что, из пещеры вылезли, никогда о таком не слышали? — парень посмотрел на неё как на сумасшедшую. — Какая гадость... Меня сейчас стошнит, — скривилась Рюджин. — Сами вы гадость, женщина! — оскорбился лавашный бариста, всплеснув руками. — Я девушка, попрошу заметить! Мне ещё до среднего возраста пахать и пахать! — возмущённо фыркнула Рюджин, упирая руки в бока. Но закончить теологический спор о возрасте ей не дали. Из гигантских репродукторов на площади, где только что играл гимн восхваления корочки, раздался леденящий душу загробный голос диктора: — Внимание! В секторе Р обнаружилась неверующая без хлеба на голове! Оскорбление чувств пекарей! Схватить её! Толпа мгновенно замерла. Сотни хлебных голов синхронно повернулись в сторону Рюджин. Их глаза зловеще блеснули. — Бежим, Рюджин! — Йеджи среагировала первой. Она мёртвой хваткой вцепилась в запястье Шин и резко рванула её на себя. Рюджин, не помня себя от абсурдности происходящего, припустила следом. Самое страшное было в том, что эти мучные люди, несмотря на буханки на головах, бежали уж очень быстро, развивая скорость профессиональных спринтеров. Сзади доносился грозный топот и крики: «Залейте её дрожжами, блять!» — Извини за такой дурацкий сюжет! — на бегу тяжело задышала Йеджи, оборачиваясь и виновато глядя на Рюджин. — Ты меня просто слишком сильно засмущала там, в машине... Вот у меня в подсознании всё и перемкнуло! Они быстро забегают в метро и влезают через толпу в первый попавшийся поезд. Двери старого вагона метро захлопнулись с оглушительным металлическим лязгом буквально в пантиметре от носа разъярённой толпы пекарей. Поезд мгновенно сорвался с места, унося девушек вглубь подземки. Рюджин тяжело облокотилась на поручень, пытаясь восстановить дыхание. Сердце бешено колотилось в груди. Она оглядела салон и тут же прижала ладонь к лицу, издав тихий стон отчаяния. Жители подземного уровня эволюционировали: теперь у всех пассажиров на головах колыхались, сочно поблёскивая, охапки свежесваренных спагетти. У какого-то солидного мужчины в костюме лапша свисала жирными прядями прямо на лоб, дополненная карикатурной тефтелькой на макушке. — Боже, Йеджи... Тебе определённо не стоит употреблять тяжёлые вещества перед тем, как ложиться спать, — выдохнула Рюджин, с опаской косясь на соседа со спагетти-дредами. — Твоя фантазия опасна для общества. — Да при чём тут вещества?! — возмущённо вскрикнула Йеджи, активно жестикулируя. — Я же сказала: ты просто меня засмущала! Этот твой дурацкий комплимент вызвал мощный гормональный всплеск, а у меня от сильных эмоций сюжеты снов всегда летят к чертям и кардинально меняются! Мы сейчас вообще в моём подсознательном желудке, кажется... — О, ну извини меня, пожалуйста, великий магистр Хван Йеджи, лидер круассановой секты, — театрально вздохнула Шин, закатив глаза. — Но какого хуя именно углеводный апокалипсис? Почему всё вокруг из блядского теста?! — Ну а что я сделаю, если я пиздец как люблю мучное?! Обожаю просто! Это база моего рациона и моей души! — Йеджи обиженно надула губы, защищая свои гастрономические слабости. В этот момент поезд резко затормозил, издав истошный визг тормозов. Двери разъехались в стороны, и перед девушками открылся вид на колоссальный подземный зал. Это был гигантский собор, в центре которого возвышалась величественная, отливающая золотом статуя... гигантской буханки белого хлеба. Вокруг неё на коленях стояли тысячи людей, чьи макаронные и хлебные причёски синхронно колыхались в такт поклонам. — Прибудет с нами сила великого Глютена... Изыди, плесень... — загробным, монотонным хором бубнили прихожане, воздевая руки к углеводному идолу. Рюджин замерла на пороге вагона, наблюдая за этим безумием с выражением глубочайшего экзистенциального кризиса на лице. — Йеджи, послушай меня внимательно, — леденящим тоном произнесла Шин, не оборачиваясь. — Если я сейчас проснусь и обнаружу у себя дикое, непреодолимое желание сожрать половину батона, то я официально перестану с тобой общаться. Это психологическая травма. — Ой, да ладно тебе, я же знаю, что ты всё равно от меня никуда не денешься, — Йеджи лукаво улыбнулась, и её глаза весело блеснули. — А вот насчёт хлебного... Кто знает, как глубоко этот сон пустил корни в твой мозг! И в этот самый момент мир Глютена с грохотом схлопнулся. Рюджин резко распахнула глаза и подскочила на кровати, тяжело дыша и судорожно оглядываясь по сторонам. Никакого Техаса. Никакого латте с выжатым мякишем. Одеяло позорно валялось где-то на полу, утянув за собой армию мягких игрушек, которые теперь растерянно смотрели на неё из угла комнаты. За окном брезжил унылый рассвет. Шин нащупала телефон, разблокировала экран и со стоном повалилась обратно на подушку. На календаре горела среда. А это значило только одно: учебное расписание на сегодня будет ещё хуже и безжалостнее, чем вся хлебная инквизиция Хван Йеджи вместе взятая. Настоящий кошмар только начинался.

🥐🥐🥐

Первым уроком в этом беспристрастном расписании стояла биология. Рюджин до безумия, до дрожи в коленях любила этот предмет, но испытывала катастрофический страх перед учительницей. Парадокс заключался в том, что строгая биологичка искренне выделяла Шин среди остальных и даже по-своему её любила, но легче от этого не становилось. Однако главным испытанием раннего утра была даже не она: всё, что Рюджин презирала всем сердцем – это необходимость тащить своё полусонное тело с первого этажа на четвёртый по бесконечным школьным лестницам. Каждая ступенька отзывалась в мыслях тихим проклятием. В кабинет биологии, тяжело дыша, пулей влетела Черен. Она буквально просочилась в дверной проём за секунду до того, как в коридоре показался величественный и грозный силуэт учительницы. — Ты взяла учебник? — вместо приветствия шёпотом спросила Рюджин, с надеждой глядя на подругу. — Ну ещё бы я его забыла! — возмущённо фыркнула Черен, со стуком бросая тяжёлый рюкзак на стул и гордо вскидывая подбородок. — Ты что, недооцениваешь меня и мою память? — Да, — без тени сомнения, с каменным лицом отрезала Шин. — Эй! — Черен оскорблённо округлила глаза, но договорить не успела. В этот момент раздался мерзкий, надрывный школьный звонок. Он с такой силой ударил по барабанным перепонкам, что Рюджин показалось, будто она успела безвозвратно оглохнуть раза три, пока этот металлический скрежет наконец не утих. Биологичка подошла к доске, смерила класс леденящим взглядом, от которого все мгновенно выпрямили спины, и железным голосом начала объяснять новую тему. Вопреки опасениям, урок пролетел незаметно. Но радоваться было рано, ведь следом по расписанию шёл английский язык. А местная англичанка вела себя так, словно была официально нанята на работу в качестве самого вредного, токсичного и невыносимого человека в этой вселенной (впрочем, она им и являлась). С самого начала урока она принялась медленно, как хищник на охоте, прохаживаться между рядами палат. От одного лишь стука её каблуков по линолеуму в кабинете воцарилось тяжёлое, почти осязаемое психологическое давление. Ученики старались даже не дышать, судорожно вжимаясь в парты. Жертвой пала несчастная Юна. Дрожащими шагами она вышла к доске, готовая выдержать целое море завуалированных оскорблений и тихих, язвительных унижений. У англичанки был особый, изощрённый стиль: она никогда не ругалась напрямую, а преподносила весь свой яд через пафосные английские пословицы. Она остановилась прямо перед съёжившейся Юной и с абсолютно невозмутимым, фарфоровым лицом процедила: — A worm in the dust cannot fly. — её холодный взгляд скользнул по классу, после чего она с лёгкой, едва заметной издевательской усмешкой перевела: — Рождённый ползать – летать не может. Подумай об этом, Шин Юна. Когда наконец наступила долгожданная информатика, Рюджин полностью отключилась от школьной реальности. Она лениво подпёрла щеку рукой, бездумно глядя в мерцающий монитор, а в её голове снова и снова прокручивались кадры из сегодняшнего хаотичного сна, где Йеджи с круассаном на голове правила хлебной сектой. От этих воспоминаний на губах Шин сама собой появлялась глупая улыбка. Из плена мыслей её бесцеремонно вырвал Джисон, сидевший за соседним компьютером. Он заговорщицки подался вперёд и принялся что-то интенсивно и очень тихо шептать, активно жестикулируя руками. — Что? — Рюджин нахмурилась и придвинулась ближе, пытаясь разобрать хоть слово в этом потоке звуков. — Я говорю, что... — Джисон снова выдал абсолютно неразборчивый, смазанный набор звуков, похожий на радиопомехи, после чего не выдержал и сам прыснул со смеху. — Ты долбанулся, дорогой мой? — Рюджин не смогла сдержать широкой улыбки, глядя на эту абсолютно ебанутую картину. — Видимо, да... — Джисон кое-как перевёл дыхание, утирая выступившие от смеха слёзы. — Корейский язык последним уроком... Она ждёт тебя... Готовься к худшему. Рюджин не выдержала и беззвучно рассмеялась, мгновенно закрывая лицо ладонями, чтобы их весёлое хрюканье не привлекло внимание учителя. Плечи её мелко подрагивали. — Это очень плохо, Джисон. Пожалуйста, лучше вообще никогда не открывай свой рот, — едва слышно, сквозь пальцы выдавила Шин, содрогаясь от подступившего хохота. В это же время Юна, сидевшая по правую руку от них и обычно обладавшая просто феноменальным, почти детективным слухом, сейчас не услышала абсолютно ничего. Она пребывала в глубоком трансе, с каменным лицом уничтожая собственный рекорд в змейке на огромном, доисторическом школьном мониторе. Её пальцы с бешеной скоростью стучали по клавишам-стрелочкам. На информатике у них в классе традиционно царила атмосфера абсолютной анархии – никто никогда ничего не делал по программе. Именно поэтому этот кабинет превращался в зону легального отдыха, бесконечного подкожного смеха и компьютерных игр. Бывали дни, когда Юна с Джисоном устраивали масштабные рейды в Майнкрафте, строя безумные замки, пока Рюджин с азартом профессионального киберспортсмена рубилась в Блок Бласт, яростно уничтожая цветные кубики на экране. Вообще, среда всегда была их самым любимым и весёлым днём недели. Единственным жирным минусом оставался этот несчастный последний урок корейского. Но даже там, несмотря на то что ведущая его учительница была, мягко говоря, совершенно отбитой на голову и непредсказуемой женщиной, Рюджин и Джисон умудрялись находить лазейки. Они вечно переглядывались, обменивались фразами и тихо хохотали на первой парте, превращая любой строгий выговор в очередной повод для локальных шуток..