Гарь

Николай идет по улице, закрывая голову от дождя какой-то газетой. Там вновь что-то пишут про преступников, которые на деле лишь обычные люди с неудачными высказываниями, религиозные предубеждения и скорые повышения цен на консервированные бобовые. В общем, никакой ценной информации: в его обществе преступников пока что нет, да и бобовые они не любят.                Гоголь проходит в подъезд, пытаясь немного отряхнуть себя от воды. Плащ промок насквозь, ботинки мокрые по самые щиколотки, бумаги в сумке тоже наверняка пострадали. Но это ничего. Все высохнет. Самое главное, что он успел купить новых бумаг и даже сумел прихватить чернил. Николай проходит в квартиру. Сперва та обдает приятным жаром: с холодной улицы Гоголь совсем замерз. Потрескивание камина доносится из гостиной. Николай почти уверен: Федор сейчас сидит на диване, расслабленный, согретый теплом квартиры и одним только чаем, и пишет новую главу. Улыбка сама просится на губы. Гоголь снимает плащ. Вешает его на крючок, нагибается, снимает обувь. Делает шаг в квартиру, и в нос тут же ударяет неприятный запах. Жженая бумага и гарь. Шелест бумаги усугубляет ситуацию. — Федор? — повышенным тоном зовет он из коридора, форсировано шагая в гостиную. *** Николай ушел рано утром. Вероятно, еще не было даже семи утра, когда Федор опять остался наедине со своими мыслями и рукописями. Желание иногда все же посещало его. В эти дни Николай отмечал его настроение и поведение как «непривычно приподнятое». В эти дни Достоевский, пожалуй, испытывал самое настоящее, что ни на есть, счастье. Вдохновения становилось все меньше. Вдохновение угасало. Оно растворялось в чернилах, смывалось в душе, сбивалось с носками ботинок, беспощадно сдиралось с каждым порванным куском бумаги и сгорало в камине. Федор понимал, что надорвался. Его спасительной соломинкой был Николай. Восторженные разноцветные глаза из раза в раз бегали по новым строчкам, потом смотрели на него, а дальше… Дальше, наверное, закрывались или смотрели невесть куда, ведь Гоголь обнимал его. Иногда тепло целовал в щеку, гладил по макушке или тихо нашептывал какие-то приятности о новой главе. Федору все это было нужно. Николай работал. Временами он приходил домой очень поздно. Временами промокший, или в снегу. Временами не завтракал и не ужинал, а про обед… что же, вероятно, временами и не обедал. Федора, пусть и глубоко в душе, это выводило из себя. Да, Гоголь нашел себе перспективное местечко. Да, он выглядел вполне счастливым и радостным на своей работе. И, конечно, да, Федор был рад за Николая. Но это отнимало их время. Николай был вечно уставший. Когда-то приходилось работать и на выходных. Он отнекивался от прогулок, от совместного чтения, в конце концов, от секса. А Федору всего этого очень эгоистично хотелось. Но он закрывал на это глаза. Ведь Коля любил. Приносил любимый чай. Ругал, если Федор целый день ничего не ел. Иногда обижался на мелочи, после чего очень быстро остывал. Покупал бумаги, чернила, книги. Был невыносимым дурачком. По выходным готовил завтраки. Он делал все человечнее. Живее. Он был рядом. Но Николай не мог быть рядом всегда. В последнее время работы у него было больше. Он обещал вскоре взять отпуск, вот только все никак не получалось. Николай не был рядом, когда внутри что-то снова болезненно надломилось. Последние недели Федор с каждым днем больше и больше увядал в одиночестве.  Он абсолютно пустой. По крайней мере, ему казалось, что теперь это очевидно. Глупые люди постоянно пользуются слабостью. Его окружение никогда не было обременено интеллектом. А он был. И все еще оставался слабым. Нужно на это повлиять. Но он не может. Он не может взять в руки ручку. За такие — его — пальцы держаться не хочется. Он не позволял себе покончить с этим. Мысли, сны, рассуждения… простые человеческие импульсы. Федор брал перьевую ручку и продолжал. Это было дело его жизни, главная отдушина, только он и бумага. Бывало, ему даже хотелось продолжать. Даже через бессилие. Механически. Перо. Чернила. Бумага. Клякса. Скомкал. Выкинул. Слабак! Перо. Чернила. Бумага. Буква. Разорвал. На пол. Ничтожество. Перо. Чернила. Бумага. Задумался… Мысль. Абзац. Подумал. Вон со стола! Разлил… Вслед за стопкой бумаг со стола слетела кружка, со звоном треснувшая на полу. Остывший чай разливается неприятной кляксой. Нужно вытереть. Федор поднимается. Кухня скудная, тем и удобная — полотенце находится моментально. Возвращается. Кидает тряпку на пол и садится на колени следом, чтобы тщательнее протереть. Благо, чай без сахара. Палец, измазанный чернилами, упирается в осколок. Разбил… Что скажет на это Николай? Одна из немногочисленных кружек, ничем не выделяющаяся и никому никем не подаренная. Но какая разница? Бестолочь. И палец порезал. Он не должен занимать чужие места, где бы то ни было. Он слишком долго всего этого добивался, черт бы его побрал… Федор берет себя в руки. Осколки один за другим поднимаются с пола, бережно складываются в ладонь. Нужно найти клей. Он лежит в столе, находится и тут же открывается. Выдавливается капля и ложится на крупный осколок. А что он, собственно, пытается склеить? Двести раз эта кружка ему не нужна. Но Николай-то, что скажет? Он пытается склеить уважение и любовь? А Николаю эта кружка хоть раз нужна? В мусор. Снова за стол. Перо. Клей. Тряпка. Спички… Вид спичек заставлял его думать лишь об одном: сожги. Жечь. Подпалить. Сжигать. Федор помнит «Я не прощу тебе, если с текстом что-то станется». За этим следовала улыбка. Ему. Или не ему? Улыбка Николая — книге, или окну, или собственным мыслям — четко давала понять: и без тебя не беда. И Федор все это знал. Без его книги мир как-то выдержит. Без его плеча Николай как-то справится. Но справится ли он сам без этого всего? Достоевский знал: он всегда был таким. Несчастная сиротка, на которую взрослые смотрели с жалостью, а он этим пользовался. Одаренный мальчишка, который сперва поработал на репутацию у учителей, а потом она работала на него. Талантливый студент, любимчик учителей, ценный сотрудник, умнейший собеседник, гениальный писатель… Сил в нем больше нет. Нет? Значит, не будет ничего. Не будет книги. Он ее писать не будет. С ним не будет этих отношений. В огонь каждую бумагу. В камин каждую чертову букву. *** Федор и не заметил, как Николай обжег подушечки своих длинных, слегка узловатых пальцев. Не заметил, как Николай, стоя на коленях, замарал пеплом брюки на бедрах, пытаясь отряхнуть бумаги. Не заметил, в какой момент из его сумки нечаянно вылетела стопка новых бумаг. И только сейчас увидел, как единственные для него в этом мире глаза смотрят на него с жуткой обидой, покрываясь стеклом. — Федор, ну как же… Его большие глаза опускаются на бумаги. Сердце Федора не выдерживало этого взгляда. Этого тона голоса, опущенной головы. Вина. Он падает на колени рядом. Худые руки тянутся обнимать плечи в промокшей рубахе. Лицо Федора прячется в изгибе чужой шеи. Он чувствует слабое дыхание. Его гладят по голове. Нежно, как мог бы гладить только он. — Прости… Прости, я больше не могу… Так не может продолжаться. Все слишком… Он шепчет в чужую бледную шею и не может поверить, что так просто сознается в собственном бессилии. Николай никогда не попрекал его в минуты слабости. Во всяком случае, личная слабость не ощущается такой катастрофой в объятиях знакомых, теплых рук. С узловатыми пальцами, конечно. — Ты? — насмешливый, хоть и немного горький смешок со стороны Николая, и Федор почти удивленно поднимает на него свой взгляд. — Можешь. Ты можешь. Чтобы мой Федор, и чего-то не мог… Ты обещал мне, что закончишь эту книгу, помнишь? Вместе со мной ты точно сможешь. Хорошо? Тусклые фиолетовые глаза поднимаются выше, в следующую секунду сталкиваясь с разноцветными: те смотрят слегка капризно, но прощающе и принимающе.  Внутри — отрицание каждого его слова. — Нет, Николай… Я не… — Я наконец-то взял отпуск. Николай перебивает. Федора всегда это раздражало, как и чужие нахмуренные брови, как сейчас. Первое — потому что Гоголь чертов козел и постоянно перебивает. Второе — просто потому, что Федор не мог этому сопротивляться. — … Хорошо.