Быть ближе

Восьмой месяц беременности — это время, когда время течет иначе. Каждый день похож на предыдущий, но при этом каждый новый рассвет приносит с собой новые ощущения — то тяжесть в пояснице, то неожиданный толчок маленькой ножки под ребра, то внезапную, ни с чем не сравнимую волну нежности, накатывающую откуда-то из глубины груди, от которой перехватывает дыхание и хочется плакать — без причины, без повода, просто от переполняющего чувства. Руслан сидел на диване в гостиной, обхватив руками свой огромный, круглый живот. Ему было двадцать девять, а чувствовал он себя то на сто лет, то на семнадцать. Восемь месяцев. Почти финиш. Еще немного — и он впервые в жизни возьмет на руки собственного ребенка. Своего сына. Узистка на прошлой неделе, ведя датчиком по натянутой коже его живота, сказала с улыбкой: «Мальчик. Крепкий, здоровый мальчик. Смотрите, какие ножки». И Руслан смотрел на серое, пульсирующее изображение, и не мог поверить. Не верил до сих пор. Иногда по ночам он просыпался в холодном поту, хватал себя за живот — и выдыхал только тогда, когда чувствовал знакомую тяжесть и движения внутри. Здесь. Все еще здесь. Ребенок не исчез, не оказался сном. Он рос, толкался — и это было самым большим чудом в жизни Руслана, которое он до сих пор не мог осознать до конца. Он погладил живот — медленно, круговыми движениями, как привык за эти месяцы. В ответ изнутри пришла легкая, едва уловимая вибрация — малыш перевернулся, устраиваясь поудобнее. Руслан улыбнулся. Эта улыбка появлялась на его лице всякий раз, когда он чувствовал движения сына, и он уже перестал с этим бороться, позволяя себе быть счастливым. Он больше не ходил в спортзал. Решение далось ему нелегко. Тренировки были его отдушиной, его личной терапией, единственным местом, где он мог выключить голову и просто быть — быть телом, быть мышцами, быть усилием. Запах железа и резины, тяжелая музыка в наушниках, дробящая барабанные перепонки, боль в мышцах на следующий день — все это было частью его, его идентичностью, его способом справляться с миром. Но врач сказал ему твердо: — Никаких силовых нагрузок. Никакого риска. Ваш случай — особенный. Вы носите ребенка вопреки всем прогнозам. Не испытывайте судьбу. — Но я всю жизнь занимался спортом, — возразил тогда Руслан. — Мое тело привыкло к нагрузкам. — Ваше тело сейчас занято другим, — мягко, но непреклонно ответил врач. — Вы не в том положении, чтобы рисковать. Ходьба. Плаванье, если очень хочется. Но никакой тяжелой атлетики. Никакого жима лежа. Никаких приседаний со штангой. Никаких рывков и резких движений. Вы поняли меня, Руслан Сергеевич? — Понял, — выдавил Руслан, чувствуя, как внутри него что-то сжимается — не только от страха за ребенка, но и от горечи потери. Потери той части себя, которая была для него опорой долгие годы. Он подчинился. Впервые в жизни подчинился не приказу альфы, не обстоятельствам, а своему собственному телу и той крошечной жизни, что росла внутри него. Это было странное, непривычное чувство — быть не хозяином своего тела, а его временным хранителем. Каждое утро он просыпался и думал: «Что сегодня? Что мне можно? Что пойдет на пользу, а что навредит?» Он перестал принадлежать себе и стал принадлежать им двоим. И в этом было что-то... правильное. Что-то, от чего внутри разливалось тепло, несмотря на все неудобства, боли и страхи. Даня тоже перестал ходить в спортзал. Сначала Руслан не понял — молодой, энергичный парень, которому спорт нужен как воздух, вдруг забросил тренировки. Они встретились через несколько дней после того, как Руслан получил врачебный запрет на тренировки, и Даня выглядел... иначе. Не то чтобы плохо, нет. Но что-то изменилось в его руках — на ладонях появились свежие мозоли, которых раньше не было. И в его глазах появилась какая-то новая, непривычная серьезность. — Я устроился на работу, — объяснил Даня, и в его голосе звучала такая гордость, такой свет, что Руслан не стал спорить. Они сидели на кухне в тот вечер. Руслан пил травяной чай — ромашковый, который врач рекомендовал для успокоения нервов, — и смотрел на Даню поверх кружки. Руслан впервые увидел в глазах Дани нечто новое — не просто юношеский задор и влюбленность, а что-то более серьезное. Взрослое. Ответственное. — На работу? — переспросил Руслан, отставляя чашку. Внутри него шевельнулось что-то тревожное. — Зачем? Ты же учишься. У тебя и так нагрузка. Лекции, семинары, практика... — Нагрузка есть, — согласился Даня, и его голос прозвучал тверже, чем обычно. — Но нужно содержать семью, Руслан. Платят нормально, и график позволяет совмещать с учебой, потому что я договорился — три дня в неделю, вечерние смены. Руслан нахмурился. Он чувствовал, как внутри него поднимается что-то вроде протеста. — Дань, послушай, — начал он осторожно, подбирая слова, боясь сказать что-то не то, обидеть, оттолкнуть. — Мне не нужно, чтобы ты работал. Правда. У меня есть деньги. Хорошие деньги, накопления. Я работаю из дома, у меня постоянный доход, и его хватит на всех — на меня, на ребенка. Ты можешь учиться, можешь заниматься чем хочешь, но тебе не нужно... — Нужно, — перебил Даня, и в его голосе прозвучала та самая альфа-нота, которую Руслан научился распознавать за эти месяцы. Не агрессия — уверенность. Спокойная, непоколебимая. Знание того, что он прав, даже если логика, кажется, на стороне оппонента. — Руслан, я не хочу, чтобы ты тащил все один, — продолжил Даня. — Да, у тебя есть деньги. Но это твои деньги. Ты их заработал, ты их копил, ты имеешь право распоряжаться ими как хочешь. А я хочу вложить свои. В нашего ребенка. В тебя. В нашу семью. Чтобы ты знал — я тоже могу. Я тоже способен обеспечить свою семью. Он сделал паузу, будто давая Руслану время переварить услышанное, а потом добавил тише, но не менее твердо: — Я не хочу быть мальчиком, который сидит на шее у беременного партнера, пока тот тащит все на себе. Я хочу быть мужчиной. Отцом. Альфой. Не на словах, а на деле. Руслан смотрел на него и чувствовал, как внутри борется несколько голосов. Рациональный говорил: «Он прав. Ему нужно чувствовать свою нужность, свою значимость. Не мешай ему». Омежий скулил: «Но он будет уставать, он будет реже приходить, я буду скучать, я не хочу». А где-то глубоко-глубоко, в самом сердце, прорастало что-то еще — гордость. Гордость за этого мальчишку, который так быстро превращался в мужчину. Который не сбежал, не спрятался, не переложил ответственность, а, наоборот, шагнул навстречу — прямо в самый центр бури. — Но мы даже не живем вместе... — тихо сказал Руслан, и в этом «даже» прозвучало больше, чем он хотел показать. Обида? Грусть? Тоска? Все вместе, переплетенное в тугой, колючий клубок, который разворачивался в груди каждый раз, когда он оставался один в своей слишком большой, слишком пустой квартире. Лицо Дани дрогнуло. Он не отвел взгляд, но Руслан увидел, как что-то болезненное промелькнуло в его глазах — вина? Сожаление? Он тоже чувствовал это расстояние, эту разделенность, которая стала почти физической болью. — Это временно, — сказал Даня, и в его голосе звучала мольба — поверить, понять, подождать еще немного. — Я живу в общаге рядом с универом, потому что так удобнее добираться на пары. Но как только... как только родится малыш, мы найдем что-то общее. Или я перееду к тебе. Или мы снимем квартиру побольше, или купим — посмотрим по деньгам. Но я не хочу, чтобы мы жили врозь, когда ребенок уже родиться. Я хочу быть рядом. Каждую ночь. Каждое утро. Каждый каприз, каждое кормление, каждую бессонную ночь — я хочу быть с тобой. Руслан молчал. Его пальцы гладили живот, и где-то глубоко внутри малыш, словно чувствуя его напряжение, легонько толкнулся. — Я не хочу, чтобы ты надрывался, — наконец сказал Руслан, и его голос дрогнул — предательски, неожиданно. Он сглотнул, пытаясь вернуть контроль, но омежья сущность уже взяла свое, и в голосе прорезалась та самая уязвимость, которую он так долго прятал за броней отстраненности и насмешливости. — Ты молодой. У тебя должна быть жизнь — не только работа и беременный партнер, который не может даже шнурки завязать без кряхтенья. Ты должен гулять с друзьями, ходить на вечеринки, жить на полную катушку. А не... — Моя жизнь — это ты, — просто ответил Даня. — И наш сын. Я сам выбрал этот путь. Никто меня не заставлял. Я сам, своими ногами, пришел к тебе в тот день в спортзале. Я сам попросил твой номер. Я сам остался, когда узнал про твой диагноз. И я сам решил, что буду с тобой. Что мы будем семьей. Так что прекрати меня отталкивать, Руслан. Пожалуйста. Мне больно, когда ты пытаешься меня отдалить. Будто я — не нужен. Будто ты можешь без меня. — Я не могу, — вырвалось у Руслана раньше, чем он успел это остановить. Слова упали в тишину кухни — тихие, почти испуганные, отчаянные. — Я не могу без тебя, Дань. Это я и пытаюсь тебе сказать. Я уже был один. Я знаю, что это такое. И я боюсь... боюсь, что когда ты поймешь, как это тяжело — быть рядом с таким, как я, с капризным, раздражительным, вечно уставшим, вечно ноющим... ты захочешь уйти. И у тебя будет причина. У тебя будет полное право. Даня встал. Обошел стол. Присел перед Русланом на корточки, чтобы тот не мог отвести взгляд, спрятаться, убежать. — Послушай меня внимательно, — сказал он, и его голос был тихим, но в нем звенел металл. — Я не уйду. Даже если ты прогонишь меня — не уйду. Даже если скажешь, что я тебе не нужен — не поверю. Даже если будешь кричать и швыряться вещами — буду стоять на месте, пока не успокоишься. Ты — лучшее, что случилось со мной в жизни, Руслан. Ты, наш ребенок, твой запах, от которой у меня кружится голова — все это. Я не откажусь от этого. Никогда. Он взял руки Руслана в свои и сжал их, будто хотел передать через это прикосновение всю свою веру, всю свою решимость. — Ты не один, — прошептал он. — Слышишь? Никогда больше ты не будешь один. Обещаю. И Руслан сдался. Сдался не потому, что у него не было сил спорить — хотя их действительно становилось все меньше с каждым днем, — а потому, что увидел в глазах Дани не просто упрямство, а нечто более глубокое. Потребность. Желание быть полезным. Желание защищать, оберегать, доказывать — кому? Себе? Ему? Миру? — что он достоин. Что он настоящий альфа. Что он не мальчик, случайно залетевший во взрослую жизнь, а мужчина. Глава семьи. — Хорошо, — выдохнул Руслан, чувствуя, как слезы — дурацкие, гормональные, ничем не сдерживаемые — подступают к глазам. — Но если будешь слишком уставать — бросишь эту работу. Не увольняйся, но попроси меньше смен. Или найди что-то другое. Обещай мне. — Обещаю, — сказал Даня и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Руслана всегда теплело внутри, даже когда хотелось плакать. Они скрепили обещание поцелуем — долгим, мягким, с привкусом травяного чая на губах Руслана. С тех пор они виделись реже. Это оказалось труднее, чем Руслан предполагал. Намного труднее. Он привык к Дане — к его постоянному присутствию, к его запаху, который заполнял квартиру, как только тот переступал порог. Привык к его шагам в коридоре, к его голосу, который раздавался из кухни с утра: «Русь, кашу тебе сварить или ты опять будешь огурцы соленые есть?» Привык к его рукам — мозолистым, сильным, но такими нежными, когда они касались его живота, гладили, массировали, успокаивали. А теперь — пустота. Даня работал. Вечерние смены, иногда до десяти-одиннадцати ночи. Он приезжал к Руслану уставший — до черноты под глазами, до красных белков, до тяжелой, волочащейся походки. Садился на диван, клал голову Руслану на колени и закрывал глаза. Не спал — просто отдыхал, чувствуя тепло, чувствуя жизнь, чувствуя, что здесь он дома. — Как ты? — шепотом спрашивал Руслан, запуская пальцы в рыжие, спутанные волосы. — Устал, — честно отвечал Даня, не открывая глаз. — Но это хорошая усталость. Рабочая. Руслан ничего не говорил. Только гладил его по голове — медленно, успокаивающе, — слушая, как дыхание Дани постепенно выравнивается, становится глубже, спокойнее, как его плечи опускаются, расслабляются, как уходит напряжение из каждой мышцы. Иногда Даня засыпал прямо так — с головой на его коленях, с лицом, прижатым к животу, где иногда просыпался малыш и начинал возиться, толкаться, будто чувствуя присутствие отца. В такие моменты Руслан чувствовал себя... почти счастливым. Почти. Потому что всегда оставалось это «почти» — осознание, что через час или два Даня встанет, соберется и уйдет. В свою общагу. В свою жизнь. Которую он, конечно, делил с Русланом, но не полностью. Не целиком. Не так, как хотелось бы. Иногда, когда Даня начинал подниматься с дивана, потирая затекшую шею и покручивая головой, чтобы размять задеревеневшие мышцы, Руслан ловил его за руку. Брал за запястье, и смотрел на него с такой тоской, с такой мольбой, что Даня замирал. — Оставайся, — говорил Руслан. Тихо, почти неслышно, боясь, что отказ раздавит его. — Пожалуйста. — Ты уверен? — Даня всегда уточнял, не желая навязываться. — Я ворочаюсь во сне и вообще... — Оставайся, — повторял Руслан, и этого было достаточно. Они ложились в постель — Руслан на левый бок, как велел врач, подложив под живот специальную подушку в форме полумесяца, которую Даня купил. Даня устраивался сзади, обнимая его, прижимаясь грудью к спине, кладя ладонь на живот. И Руслан засыпал — быстро, проваливаясь в темноту, как в теплую воду, — потому что чувствовал его. Запах хвои, леса, влажной земли после дождя, который даже усталость и длинный рабочий день не могли заглушить. Тепло его тела — надежное, уютное. Ритм его дыхания — ровный, глубокий, синхронизирующийся с его собственным. Но утром Даня уходил. Рано — иногда в шесть, иногда в семь, — чтобы успеть на пары или на работу. Он старался не шуметь, двигался на цыпочках, не включал свет, одевался в темноте. Но Руслан все равно просыпался. От щелчка входной двери. Он лежал в постели — в еще теплой, еще хранящей запах Дани, — и чувствовал, как что-то внутри него сжимается. Скулит. Плачет. Омежья сущность, которая за время беременности стала намного сильнее, намного требовательнее, намного громче. Он работает, — говорила ему человеческая, рациональная часть. — Для нас. Для ребенка. Он делает это, потому что любит. Потому что хочет быть хорошим отцом. Потому что хочет чувствовать себя мужчиной. Не мешай ему. Не будь эгоистом. И эти два голоса боролись внутри него каждый день, каждую ночь, каждое утро, когда он просыпался один. Но я хочу, чтобы он был рядом, — отвечала омежья сущность, сворачиваясь в комок где-то под сердцем. — Не на работе. Не в общаге. Рядом. Здесь. Со мной. Полностью. Не на час, не на ночь, не на выходные. А всегда. И Руслан, как мог, убеждал себя, что это временно. Что скоро — вот-вот, еще немного — все изменится. Что они будут вместе. Что они станут настоящей семьей.

***

Этот день начался обычно. Руслан проснулся в восемь — сам, без будильника, потому что его внутренние часы уже давно перестроились под режим будущего отца. Он сходил в душ, приготовил себе завтрак: овсянку на воде — на молоко вдруг стала аллергия, еще один сюрприз беременности, который застал его врасплох на пятом месяце. «Беременные омеги часто становятся чувствительными к новым продуктам», — объяснила тогда врач, и Руслан лишь вздохнул. Еще один пункт в длинном списке того, что ему теперь нельзя, но хочется до безумия. Яблоко, нарезанное тонкими дольками. Травяной чай — ромашковый, который он пил уже который месяц подряд и который начал вызывать легкое отвращение одним своим запахом, но другой врач не рекомендовал. Съел все без особого аппетита, потому что живот давил на желудок, и чувство голода теперь всегда сопровождалось ощущением, что он переел, даже если съедал всего ничего. Каждый прием пищи превращался в испытание — то изжога, то тошнота, то внезапное, неконтролируемое желание съесть что-то совершенно несочетаемое, вроде соленых огурцов с клубничным вареньем. Потом он сел за ноутбук — работа никуда не делась. Руслан справлялся. С трудом, медленнее, чем раньше, потому что мозг иногда отказывался соображать — гормоны делали свое дело, превращая его из собранного аналитика в рассеянного, забывчивого омегу, который мог потерять нить разговора посреди собственной мысли. Пальцы отекали так, что печатать становилось больно. Но справлялся. Около двух часов дня он закончил. Откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза, чувствуя, как гудит спина от долгого сидения. Погладил живот — машинально, привычным жестом. Малыш привычно отозвался легким толчком изнутри — коротким, почти вежливым, словно говоря: «Я здесь, я с тобой». — Привет, маленький, — прошептал Руслан, улыбаясь. — Скучаешь по папе? Я тоже. Он взял телефон, проверил сообщения. Даня написал утром: «Доброе утро, любимый. Сегодня задерживаюсь, буду около девяти. Принести тебе фруктов?». «Принеси», — ответил Руслан. — «Будь осторожен». «Конечно». Коротко. Тепло. Но как же мало. Руслан положил телефон на стол экраном вниз — не хотел больше смотреть на этот короткий, почти деловой обмен сообщениями, который так не вязался с тем, что было между ними раньше. Раньше Даня писал длинные, смешные послания со смайликами, с голосовыми сообщениями, где хохотал над чем-то своим, с фотографиями смешных собак, встреченных на улице. Раньше каждое сообщение было маленьким праздником. Теперь — «буду около девяти». Правильно. Взросло. Ответственно. И так больно, что хотелось выть. Руслан почувствовал, как на него накатывает странное, тягучее ощущение. Не грусть, нет — грусть он знал, грусть была привычной, почти комфортной, как старая, заношенная одежда. Это было что-то другое. Что-то, чему он не мог подобрать название. Пустота? Нет, не совсем. Пустота была там, в прошлом, в те годы, когда он боялся даже мечтать о семье, о ребенке, о любви. Сейчас пустоты не было — внутри него жил малыш, толкался, рос, и это наполняло его чем-то таким огромным, что пустоте просто не оставалось места. Тоска? Ближе, но не точно. У него был Даня — теплый, родной. У него была его любовь, его забота, его улыбка. У него были ночи в его объятиях и утра, когда он просыпался от его дыхания на своей шее. И всего этого вдруг стало меньше. Не исчезло — уменьшилось, сжалось, превратилось в узкую, едва заметную нить, которая соединяла их сквозь километры работы, учебы, бытовых забот. Это было похоже на... ожидание. Томительное, сладкое, почти болезненное ожидание. Чувство, что чего-то не хватает. Чего-то важного. Без чего все остальное — работа, еда, сон — теряло смысл. Чего? Дани. Просто Дани. Его присутствия. Его рук, обнимающих со спины. Его губ, целующих в плечо. Его голоса, шепчущего на ухо что-то бессвязное, нежное, совсем не альфа-подобное, отчего у Руслана каждый раз плавилось сердце. Руслан встал. Сделал несколько шагов по комнате, но тут же остановился — ходить было тяжело, живот тянул вниз, поясница ныла, и каждое движение напоминало о том, что он огромный, неповоротливый, почти беспомощный. Он прошелся по квартире — медленно, опираясь рукой на стены в коридоре, чтобы не потерять равновесие. Гостиная — чисто, аккуратно, стерильно. Пыль вытерта вчера, полы помыты позавчера, вещи разложены по своим местам. Кухня — тоже. Ванная — идеальный порядок. Он перестал замечать эту чистоту, хотя раньше она была его гордостью. Но сегодня чистота вдруг показалась... холодной. Безжизненной. Словно не квартира, а музейная экспозиция — все на месте, все блестит, но никто здесь не живет. Никто не оставил чашку на столе, забыв ее помыть. Никто не положил телефон на диван, а потом полчаса не мог найти. Ему захотелось тепла. Уюта. Беспорядка — живого, настоящего беспорядка, который говорит о том, что здесь есть жизнь. Чего-то, что пахло бы не дезинфекцией и порядком, а жизнью. Им. Даней. Тем, чего так отчаянно не хватало. Он зашел в спальню. И остановился на пороге, не понимая, что происходит. Его взгляд упал на кровать. Обычную, аккуратно заправленную кровать с серым постельным бельем и двумя подушками. Но что-то было не так. Что-то внутри него — тот самый древний, животный уголок сознания, который просыпался только в самые важные моменты, который дремал годами, подавленный логикой, рациональностью, страхом быть уязвимым, — вдруг зашевелился. Забеспокоился. Потребовал действия. Это было как зуд — невозможно игнорировать, невозможно заглушить, невозможно объяснить. Просто — нужно. Срочно. Немедленно. Руслан не осознавал, что делает. Его тело двигалось само, подчиняясь инстинктам, которые оказались сильнее любой воли, любого самоконтроля, любых лет тренировок по подавлению своей омежьей природы. Он подошел к шкафу. Открыл дверцу. Внутри, на верхней полке, аккуратно сложенные, лежали пледы. Он купил их когда-то давно — в период, когда пытался сделать свою квартиру «уютной». Тогда ему казалось, что уют можно купить. Но пледы так и остались лежать на полке — ни разу не использованные, потому что уют не приходит от вещей. Уют приходит от людей. Сейчас эти пледы казались самыми важными предметами в мире. Он достал все. Все, до чего могли дотянуться руки. Серый шерстяной плед, мягкий, с легким запахом лаванды — кондиционер, которым он пользовался. Белый махровый — слишком большой, почти одеяло. Несколько небольших, клетчатых, которые он когда-то купил для дивана в гостиной, но так и не использовал. Потом он пошел в гостиную. Собрал подушки. Диванные — большие, упругие. Декоративные — маленькие, квадратные. Круглую подушку-думку, которая всегда лежала в кресле и на которую он иногда клал ноги, когда работал за ноутбуком. Он таскал все это в спальню — медленно, осторожно, цепляясь за стены, за дверные косяки, за любую опору, потому что равновесие было нарушено не только беременностью, но и этим странным, почти трансовым состоянием, в котором он находился. Сначала он просто набросал все на кровать — грудой, хаотично, без порядка. Пледы поверх подушек, подушки поверх пледов, все смешалось, съехало, упало на пол. Это было не то. Он начал заново. Расправил простыню — она сбилась, когда он бросал вещи, и теперь лежала неровно, морщинисто. Нет. Не так. Все должно быть идеально. Снизу — несколько пледов, сложенных в несколько слоев, чтобы было мягко и упруго одновременно. Он разгладил каждый складку, каждую морщинку. По краям — подушки. Большие — по бокам, маленькие — в изголовье и в ногах. Он формировал бортики — невысокие, но ощутимые, чтобы чувствовать их, когда ляжет. Чтобы знать — границы есть. Территория обозначена. Это его пространство. Его безопасность. Углубление посередине — туда, где будет лежать он. Туда, где будет безопасно. Он работал сосредоточенно, почти медитативно, не замечая ни времени, ни усталости. Каждая подушка ложилась на свое место — словно кто-то невидимый вел его руки, подсказывал, направлял, поправлял. Гнездо росло, приобретало форму, становилось тем самым — идеальным, правильным, единственно возможным местом для сна и отдыха беременного омеги. Он не заметил, как взял домашнюю футболку Дани. Она висела в шкафу уже несколько дней — Даня оставил ее после одной из ночевок, забыв или не захотев забирать. Руслан тогда хотел постирать — даже положил в корзину для грязного белья, но потом... потом достал обратно. Повесил на плечики, аккуратно расправив, чтобы не мялась. Сказал себе, что просто не дошли руки. Но в глубине души знал — не хотел. Не хотел, чтобы запах исчез. Запах. Даже спустя несколько дней футболка хранила аромат Дани. Легкий, едва уловимый, но такой родной, такой необходимый. Руслан прижал ткань к лицу, вдохнул глубоко, и его омежья сущность, до этого момента просто наблюдавшая, вдруг ожила полностью. Замурлыкала. Забила хвостом от удовольствия. «Вот оно, — подумал он. — Вот что мне нужно. Вот чего не хватало. Его запах. Его присутствие. Даже в такой форме. Это лучше, чем ничего». Он положил футболку в центр гнезда. Гнездо. Руслан замер, когда это слово пришло в голову. Он строил гнездо. Как любая беременная омега на сносях. Он рассматривал свое творение. Огромное, мягкое, пушистое сооружение из подушек и пледов. Место, где он будет в безопасности. Где он сможет расслабиться и не бояться — ни за себя, ни за ребенка. Где он сможет отпустить контроль, перестать быть сильным, перестать справляться со всем в одиночку, и просто быть — быть омегой, быть будущим отцом, быть тем, кем он всегда должен был быть, но боялся себе позволить. Но что-то было не так. Руслан принюхался. В гнезде пахло им — карамелью, синнабонами, сладостью, которая стала такой родной за последние месяцы, хотя раньше он ненавидел этот запах. Сейчас он был почти благодарен ему — за то, что это его запах, за то, что он остался, не исчез, не растворился под действием гормонов и беременности. И лавандой — от кондиционера. И еще чем-то нейтральным, безликим, что не вызывало никаких эмоций. Не хватало Дани. Не хватало его запаха, который успокаивал, расслаблял, дарил чувство защищенности. Не хватало его тепла — того, которое исходило от его тела, когда он обнимал Руслана со спины, прижимался грудью к лопаткам, дышал в затылок. Не хватало его рук — сильных, но таких нежных, когда они гладили живот, массировали поясницу, помогали перевернуться на другой бок ночью. Не хватало его присутствия. Омежья сущность внутри Руслана, которая еще минуту назад мурлыкала от удовольствия, свернувшись клубочком в центре гнезда, вдруг сжалась в тугой, колючий комок. Она замерла. Прислушалась. Поняла — что-то не так. Что-то отсутствует. Что-то важное, необходимое, жизненно важное. А потом она заплакала. Беззвучно, отчаянно, как ребенок, у которого отняли самую любимую игрушку. «Где он? Почему его нет? Почему он не здесь? Он должен быть здесь. Он нужен здесь. Я не могу без него» Руслан забрался в гнездо — осторожно, опираясь на руки, потому что живот уже не позволял делать резких движений. Он лег на бок, подтянул колени к груди — насколько это было возможно с восьмимесячным животом, — и обхватил себя руками. Ладони положил на живот, чувствуя, как внутри шевелится малыш, будто тоже ищет отца. Футболка Дани лежала рядом. Он прижал ее к лицу, вдохнул еще раз — и слезы навернулись на глаза. Не от запаха. От тоски. — Я скучаю, — прошептал он в тишину пустой квартиры. — Ты даже не представляешь, как я скучаю. Внутри него боролись два голоса. Человеческий, рациональный говорил: Он работает. Ради вас. Ради будущего. Он не бросил, не ушел, он просто занят. Это временно. Скоро все наладится. Потерпи. Ты сильный, ты справлялся и не с таким. Омежий, древний, инстинктивный кричал: Где мой альфа? Почему он не рядом? Он должен быть здесь, в этом гнезде, обнимать меня, защищать, заботиться. Мне холодно. Мне плохо без него. И Руслан не знал, кому верить. Оба голоса были правы. Даня действительно старался — изо всех сил, на пределе своих возможностей. Он работал, учился, выкраивал время, чтобы приехать, даже если падал с ног от усталости. Он не жаловался, не просил поблажек, не перекладывал ответственность. Но омежья сущность не понимала логики. Она не знала, что такое «работа», «учеба», «деньги». Она знала только одно: альфа нужен рядом. Сейчас. Немедленно. Каждая минута без него — это боль, это страх, это одиночество. Руслан заплакал. Тихо, сдавленно, закусив губу, чтобы не разрыдаться в голос. Слезы текли — не переставая, не замедляясь. Руслан не вытирал их. Не видел смысла. Они все равно продолжали бы течь. Он позволил себе эту слабость — здесь, в гнезде, в безопасности, где никто не увидит, не осудит, не скажет «соберись, ты же мужчина, ты же будущий отец». Он гладил свой живот — медленно, успокаивающе, — чувствуя, как под ладонью движется малыш, и это движение было единственным, что удерживало его на грани. Если бы не ребенок — если бы не эти толчки, не эта жизнь внутри, — он бы, наверное, просто провалился в отчаяние, утонул в нем, растворился без остатка. — Скоро, — шептал он. — Скоро он придет. Он всегда приходит. Он не забыл про нас. Он просто... он занят. Но он вернется. Обязательно вернется. Но омега внутри не верил. Омега скулил и плакал, сворачиваясь в комок все туже, все плотнее, будто пытаясь защитить себя от этого одиночества, и требовал одного — чтобы альфа был здесь. Сейчас. Сию минуту.

***

Даня открыл дверь своим ключом. Руслан дал их ему месяц назад — «на всякий случай», сказал тогда, пряча смущение за напускной небрежностью, отводя взгляд в сторону, делая вид, что рассматривает что-то на противоположной стене. «Вдруг что случится, а телефон разрядится, ты сможешь зайти». Даня взял ключи и носил их на отдельном кольце, чтобы не перепутать с другими. Сегодня был долгий день. Он провел на ногах двенадцать часов. Голова гудела, ноги ныли, а спина болела так, будто он разгружал вагоны. Но он обещал принести фрукты. Он всегда выполнял свои обещания. Потому что знал — Руслан ждет. Не только фруктов — его. И если уж он не может быть рядом столько, сколько хотелось бы, то хотя бы эти маленькие обещания он может сдержать. Даня зашел в супермаркет по дороге, выбрал самые спелые, самые яркие. Прихватил еще клубнику — несезонную, дорогую, но Руслан в последнее время ел ее с таким наслаждением, что Даня не мог отказать себе в удовольствии видеть эту улыбку. Он вошел в квартиру, прислушался. Тишина. Не та тишина, которая бывает, когда дома никого нет, от которой хочется включить музыку или телевизор, лишь бы заполнить пустоту. А другая — притаившаяся, напряженная, будто что-то спрятано в глубине квартиры, что-то хрупкое и важное, что боится себя обнаружить. — Руслан? — позвал он негромко. Никто не ответил. Даня повесил куртку на вешалку — аккуратно, потому что Руслан не любил, когда вещи бросали где попало, — и разулся. Обувь поставил на полку, ровно, как Руслан учил. «Не бросай ботинки посреди коридора, кто-то может споткнуться», — говорил он тогда, и Даня запомнил. Запомнил многое. Все, что говорил Руслан, все, что делал, все его привычки, причуды, странности — все это теперь было частью его собственной жизни. Он прошел на кухню, поставил пакеты на стол. Фрукты — в вазу, клубнику — в холодильник. Потом заглянул в гостиную — пусто, только кружка с остатками чая на столе. — Русь? Ты дома? Тишина. Он пошел в спальню и замер на пороге. Сначала он не понял, что видит. Кровать выглядела иначе. На ней было... много чего. Подушки, пледы, одеяла — целое сооружение, мягкое, пушистое. Оно занимало почти всю кровать, возвышаясь бортиками по краям и образуя углубление в центре. А в центре этого сооружения, свернувшись калачиком, лежал Руслан. Он спал — или не спал, Даня не мог разобрать с порога, — обхватив себя руками. Рядом с его головой лежала... футболка. Его футболка. Та самая, которую он забыл в прошлый раз. Он тогда хотел забрать ее, но Руслан сказал: «Оставь, все равно забудешь дома». И Даня оставил — не споря, потому что в голосе Руслана было что-то странное, почти умоляющее. Он не знал тогда, зачем. Теперь понял. Футболка лежала на подушке, смятая, примятая, будто к ней прижимались лицом. На подушке — влажные пятна. Большие, темные, еще не высохшие до конца. Следы слез. Даня подошел ближе, и только тогда понял, что Руслан не спит. Он лежит с открытыми глазами — мутными, покрасневшими, с распухшими веками, — и смотрит в одну точку. Его взгляд был стеклянным, отсутствующим, будто он был не здесь, не в этой комнате, не в этой реальности. Его губы слегка приоткрыты, дыхание неровное, прерывистое, а на щеках — дорожки от высохших слез. Он плакал. Плакал долго, сильно, отчаянно — и, судя по всему, закончил совсем недавно. — Руслан... — тихо позвал Даня, опускаясь на колени перед кроватью, чтобы его глаза оказались на уровне лица Руслана. Руслан медленно, словно выныривая из глубины, перевел взгляд на него. В его глазах — карих, темных, с расширенными от пережитого эмоционального потрясения зрачками — отразилась целая буря. Боль. Облегчение. Стыд — за то, что его застали в таком состоянии, за эту слабость, за эти слезы, за это гнездо, которое он построил, как какая-нибудь... как все омеги. И отчаянная, почти болезненная радость. — Даня... — прошептал он, и голос его сорвался. Больше он не сказал ничего. Не нужно было. Даня увидел, как Руслан — этот сильный, гордый, никогда ни о чем не просивший мужчина — рванулся к нему. Рванулся так резко, что Даня испугался — не навредит ли он себе, не потянет ли живот, не сделает ли что-то, что опасно на восьмом месяце. Но силы воли остановить его не было. Руслан обхватил его за шею, прижался лицом к его плечу, к его груди — и замер. Замер, как зверек, который забился в нору и боится высунуть нос, потому что там, снаружи, опасно, холодно, страшно. Его пальцы вцепились в него, будто боялись, что Даня исчезнет, растворится, испарится, если ослабить хватку. Он дышал тяжело, рвано — всем телом, которое содрогалось от каждого вдоха и выдоха, и Даня чувствовал, как его плечо становится мокрым — новые слезы, горячие, беззвучные, текли по щекам Руслана и капали на одежду. — Я соскучился, — прошептал Руслан, и в этом шепоте было столько боли, столько тоски, столько накопленного за дни и недели одиночества отчаяния, что у Дани перехватило дыхание. Он не знал, что ответить. Не знал, какие слова могли бы утешить, успокоить, объяснить. Слова были бессильны. Бесполезны. Нужно было что-то другое. Даня обнял его — крепко, надежно, всем телом, потому что Руслан нуждался в этой силе, в этом давлении, в этом ощущении, что его держат, не отпускают. А потом он выпустил феромоны — не контролируя, не пытаясь сделать их слабее или сильнее, не дозируя, позволяя своему запаху наполнить комнату, заполнить каждый уголок, обвить Руслана, как невидимое, но осязаемое одеяло. Хвоя, влажная земля, лес после грозы — сильный, успокаивающий, защищающий аромат альфы, который говорит: «Я здесь. Ты не один. Ты в безопасности. Я не уйду. Я никогда тебя не оставлю». Руслан всхлипнул — громко, по-детски, беззащитно — и вжался в него еще сильнее. Его руки, все еще обхватывающие шею Дани, дрожали мелкой дрожью. Все его тело дрожало — крупное, тяжелое, измученное беременностью и одиночеством тело, которое сейчас не казалось сильным. Оно казалось хрупким. Ранимым. Нуждающимся в защите. — Тише, — прошептал Даня, гладя его по спине — широкими, медленными движениями, от лопаток до поясницы. — Тише, любимый. Я здесь. Я с тобой. — Ты так долго... — всхлипнул Руслан, не поднимая головы, уткнувшись лицом в его плечо, прячась, как нашкодивший котёнок. — Знаю, — мягко перебил Даня. — Знаю, прости. Прости, что задержался. Прости, что не могу быть рядом столько, сколько хочется. Прости... — Не извиняйся, — глухо сказал Руслан, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть Дане в глаза. Его лицо было опухшим, красным, мокрым — со следами слез на щеках, с припухшими веками, с покрасневшим носом. И совершенно прекрасным. Самым прекрасным лицом, которое Даня когда-либо видел. — Ты работаешь для нас. Я понимаю. Я все понимаю, Дань. Просто... Он замолчал, подбирая слова. Или пытаясь справиться с новым приливом слез — они стояли в глазах, блестели на ресницах, готовые в любой момент сорваться и потечь снова. — Просто я один, — наконец выдохнул он. — Всё время один. Даже когда ты рядом, я боюсь, что ты уйдешь. Что ты... не вернешься. Что сейчас поешь, поспишь, а утром встанешь и уйдешь. И я останусь. Опять один. И буду ждать. Опять. Он сглотнул, провел ладонью по лицу, вытирая слезы, но они все равно текли. — Я боюсь, что это все — сон, — продолжал он, глядя куда-то в сторону, не в глаза Дане, потому что смотреть в глаза было слишком больно. — Что я проснусь и ничего этого нет. И диагноз никуда не делся. И ребенка нет. И тебя нет. И я снова... один. Слова падали в тишину, тяжелые, как камни. Каждый камень — в душу Дани. Каждый удар — по сердцу. Он знал эту боль — может быть, не так остро, не так глубоко, как Руслан, но знал. Знал, что значит бояться потерять. Знал, что значит каждое утро просыпаться с мыслью «а вдруг сегодня все кончится». Знал, что значит жить в постоянном, липком страхе, который не проходит, даже когда рядом тепло и безопасно. — Я не уйду, — сказал он твердо, глядя Руслану в глаза. Без тени сомнения, без колебаний. — Слышишь меня? Никогда. Даже если ты прогонишь меня — не уйду. Даже если скажешь, что я тебе не нужен, что ты справишься сам, что я только мешаю — не поверю. Даже если... — Дань, — перебил Руслан, и в его голосе вдруг прорезалась слабая, но узнаваемая нотка иронии. — Ты сейчас скажешь «даже если умру», и это будет уже слишком. Даня невольно улыбнулся. Руслан возвращался — тот самый Руслан, который умел шутить даже в самые тяжелые моменты. Который прятал боль за сарказмом, а страх — за насмешкой. Который не позволял себе быть слабым слишком долго. — Не буду, — сказал Даня, улыбаясь уже шире, чувствуя, как напряжение в комнате начинает потихоньку спадать. — Но мог бы. Они помолчали. Руслан все еще держался за его шею, все еще прижимался к нему всем телом, но дрожь постепенно уходила. Дыхание выравнивалось — отрывистые вдохи сменялись глубокими, спокойными выдохами. Феромоны Дани делали свое дело — омежья сущность внутри Руслана наконец-то успокаивалась, сворачивалась клубочком, сворачивалась все туже, все теплее, и мурлыкала — мурлыкала от удовольствия, от облегчения, от счастья, которое невозможно имитировать. — Можно... — начал Даня, оглядывая гнездо, которое Руслан построил. — Можно я лягу с тобой? В... ну, в это? Руслан покраснел. По-настоящему, ярко, заливаясь краской от шеи до корней волос. Он вдруг осознал, что Даня видит его гнездо — этот инстинктивный поступок, который так трудно объяснить рационально. Ему стало стыдно — по-детски, глупо, нелепо, — но стыд быстро прошел, когда Даня посмотрел на него не с насмешкой, а с нежностью. — Угу, — тихо сказал Руслан, отводя взгляд. Даня улыбнулся. Он быстро переоделся и остался лишь в домашних штанах. Потом осторожно, стараясь не нарушить хрупкую архитектуру гнезда, не сдвинуть подушки, не смять пледы, забрался на кровать. Руслан уже лежал на боку — на левом, как привык за эти месяцы, — и смотрел на него. В его взгляде читалась целая гамма чувств: благодарность, облегчение, все еще тлеющая где-то в глубине боль и огромная, всепоглощающая любовь, которую он больше не пытался прятать. Даня лег сзади — так, как они любили в последнее время, так, как было удобно и Руслану с его огромным животом, и ему, потому что он мог обнимать, чувствовать, быть рядом, — прижимаясь грудью к спине Руслана. Одну руку он положил ему под голову, чтобы та была выше и удобнее, чтобы не затекла шея, а другую — на живот. На их сына, который, почувствовав знакомое тепло, тут же ожил и начал возиться, толкаясь внутри. — Здорово, — прошептал Даня, чувствуя эти толчки. — Он всегда так радуется, когда я прихожу? — Всегда, — тихо ответил Руслан. — Он тебя чувствует. Я тебя чувствую. Мы оба... Он не договорил. Не нужно было. И так все понятно. Даня поцеловал его в затылок — в мягкие волосы. Потом еще раз — в шею. Потом прижался носом к коже, вдыхая родной запах — карамель, синнабоны, сладость, которая сейчас, на восьмом месяце беременности, стала еще интенсивнее, еще гуще, еще головокружительнее. — Я никуда не уйду, — прошептал он. — Буду здесь. Всю ночь. — Обещаешь? — голос Руслана был сонным, вязким, едва различимым. — Обещаю. — И утром не уйдешь рано? — Не уйду. — Даня погладил живот — медленно, круговыми движениями, чувствуя, как малыш успокаивается, затихает, готовясь ко сну. — Врешь. — Правда. Сегодня суббота. — А, — Руслан улыбнулся — Даня почувствовал это по тому, как расслабилось его тело, как выровнялось дыхание. — Тогда ладно. Они замолчали. Не той пугающей, гулкой тишиной, которая была еще час назад, а другой — уютной, домашней, наполненной дыханием двух людей. Гнездо держало их, обнимало, согревало, создавая ощущение полной, абсолютной безопасности. Руслан закрыл глаза. Усталость навалилась на него, и он не сопротивлялся. Он чувствовал Данины руки — одну под головой, другую на животе. Чувствовал его дыхание — ровное, теплое. Чувствовал его запах, который заполнил все гнездо, смешиваясь с его собственной карамелью, создавая их общий, неповторимый аромат. «Я дома, — подумал Руслан, проваливаясь в сон. — Я наконец-то дома. Не в этой квартире, не в этом городе, не в этой стране. А здесь. В его объятиях. В этом гнезде. В этой любви».