до конца сезона

Ламин стоит у окна, немножечко выглядывая из-за шторы. Все улички, каждую дорогу, каждую тропинку заполняли люди. Сегодня праздник, да, день святого Георгия, все ушли в город, праздновать, веселиться. На улице тепло, солнечно и красочно. Весенняя Барселона — все цветет, на улице комфортная температура: не настолько теплая, чтобы жарить, но и не мороз. Солнце разливается яркими лучами над городом и как будто окрашивает все. Будто солнце может поднять настроение каждому несчастному в этот день. Но оно не может. Совсем не может.  Ламин задернул штору назад и сел на кровать. Сел, потом прилег, откидывая голову на подушки и кудри рассыпались по белой наволочке. Он закрыл глаза. Закрыл, потому что даже темнота казалась сегодня слишком яркой. «Сезон с «Барсой» для тебя окончен.» — сказал ему врач несколько часов назад и, поджав губы, похлопал его по плечу. «В лучшем случае ты вернешься в строй к началу «Чемпионата Мира». Если будешь надрываться — будет рецидив и можешь забыть о турнире.». Ламин выслушал все, каждое словечко, он выслушал это молча, глядя в пол. Лишь в конце рвано кивнул, глубоко вдыхая через нос, чтобы загнать непрошеную влагу в глазах назад. Не худший прогноз, но Ламин не считал его самым лучшим. До конца сезона. До конца Ла Лиги он больше не выйдет на поле, не коснется мяча, не забьет, не отдаст голевую передачу. Он не сыграет против «Реала», не поможет команде против «Хетафе», не сыграет последний матч турнира. Не придет на тренировки с командой. Ничего. Все что у него будет это сплошные восстановительные работы, физиотерапия, огромное количество ожиданий, надежды и портал в неизвестность, в который Ламину придется ступить, в который он ступит, как только его ноги снова коснутся газона. И от этой мысли Ламину было очень ужасно и до тошноты нехорошо.  — Чёрт… — в бедре кольнуло, будто напоминая о себе, давая понять, давая снова вспомнить, что впереди много недель и десятки тренировок. Ламин уткнулся в подушку, вдыхая запах своего геля для душа, шампуня и стирального порошка. Он автоматически, на чистом инстинкте, потянулся к задней поверхности бедра, к источнику боли. Накрыл рукой, выдыхая — медленно, со свистом. Травма болела, но внутри болело сильнее — слова «до конца сезона» были словно вырезаны кинжалом на коже глубокими и кровавыми порезами. Внутри и так невозможно горело после вылета из Лиги Чемпионов, а травма стала будто бензином, которым обильно и щедро залили и так адски огромное пламя. И вот теперь это пламя пылало в груди, осыпаясь прахом где-то под рёбрами. Ламин лежал, свернувшись калачиком, хотя даже свернулся он максимально аккуратно, чтобы не тревожить больное сухожилие. За окном доносились крики, смех, музыка и звон бокалов, у них всё было так чудесно, так прекрасно, мир жил своей жизнью, наслаждаясь весной и солнцем. Никто не догадывался, что он, Ламин Ямаль, сейчас лежит на кровати свернувшись в комочек, дрожа и сухо всхлипывая. Никто не догадывается, что происходит у него внутри, когда в голове проносились кадры и вырезки из этого сезона: победа в Эль-Классико, гол через себя, победа над «Копенгагеном», которая вывела их в одну восьмую Лиги Чемпионов, первый хет-трик, разгром «Ньюкасла» дома, матч с Эспаньолом, в котором они выиграли отрыв от второго места в девять очков. Потом был гол на четвертой минуте в ответном матче с «Атлетико», второй гол, третий, отмена — офсайд, финальный свисток и вылет.  А после матча с «Атлетико» был матч с «Сельтой». Матч с «Сельтой», который шел не так, как хотелось бы, учитывая уровень соперника. Матч с «Сельтой», который пошел наперекосяк еще с замены Канселу. Матч с «Сельтой», в котором Ламина кинули через бедро в штрафной. Он еще тогда почувствовал тупую, ноющую боль в задней поверхности бедра, но он не придал этому особого значения, потому что он думал это нормально: может мышца где-то легонько дёрнулась, может просто дискомфорт. Он взял мяч, поставил на точку. Отошёл. Всё было хорошо. Всё было отлично. Ничего не должно было пойти неправильно. Вот концовка первого тайма, пенальти, уход в раздевалку с разрывом в один мяч. Вроде должен был быть выдох на перерыв. Должно было пойти всё вот так. Но когда Ламин ударил, он увидел как мяч залетает в сетку, прошел несколько шагов и почувствовал. Почувствовал, как в бедре резко стреляет и после медленно растекается по всей поверхности. Он вскинул руку — быстро, резко, очень невнятно покрутил пальцем, прося замену. А потом он рухнул на газон и все дальше было как в тумане. Замена, тоннель, машина, бессонная ночь, полная слёз и кошмаров. Утром МРТ, диагноз и он оказался здесь.  Ламин плотно закрыл глаза и почувствовал, как влага всё-таки медленно, очень медленно собирается на опущенных ресницах и течет по щекам. Он быстро, рванным движением провел кулаком по щекам, стирая влагу. Он не хотел больше плакать. Ни сейчас, когда он сам, ни когда-либо еще. Не хотел, но солённые капли все равно текли по смуглой коже, размазывались, некоторые капали на простыню цвета слоновой кости, оставляя будто бы точечные узоры. Только это были узоры его горя, его переживаний и законченного сезона.  В бедре снова кольнуло, будто иголкой, и Ламин вздрогнул, вжавшись в кровать сильнее. Он чувствовал все так, будто тысячи иголок вонзаются в кожу снова и снова, не давая забыться ни на секунду. Держа его в сознании, в этой боли, чтобы он точно прочувствовал каждое мгновение этой травмы. Ямаль взглянул на тумбочку, где стояла маленькая баночка с таблетками, которые ему дал врач после диагноза. «Легкое успокоительное, на случай если будешь плохо спать.». Будто чувствовал. Будто знал, что Ламина будут мучить мысли и переживания ночами. Но таблетки не могут убить все целиком. Они могут притупить на несколько часов, но они не уберут это полностью. Потому что это не болезнь — это то, что было внутри Ламина с рождения. Всегда много много мыслей, всегда переживания и плохой сон после неудачных матчей. Плохой сон равен плохому дню, плохой день равен плохому настроению. Плохое настроение равно накручивания и очередные мысли, от которых он потом будет плохо спать. Это словно спираль, словно круг, словно знак бесконечности, словно цикл, который повторяется раз за разом, без возможности остановиться. Цикл, который не лечится таблетками и сеансами со спортивным психологом. Просто период который нужно пережить на одном дыхании, потому что если выдохнешь нет гарантии, что тебе дадут сделать спокойный вдох.  Потому что никто не даст. И никто не поможет. Не потому что Ламин всем безразличен, нет, точно не поэтому. А потому что никто не сможет пробиться сквозь эту стену переживаний, которую Ламин выстраивает вокруг себя. А он выстраивает ее тщательно, кирпичик за кирпичиком, чтобы никто не дёргал его в этой боли. Потому что он сорвется, он накричит, он наговорит плохих слов, а потом будет винить себя за это.  За окном снова засмеялись и Ламин зарылся лицом в подушку еще глубже, сжимая простыни, держа их сильно, крепко, изо всех сил. Потому что отпустить значило бы — всё, сезона больше нет. А Ламину очень хотелось проснуться завтра и осознать, что всё это было лишь страшным сном.  Но это не было сном. И Ламин это понимал. Но от этого понимания не становилось лучше. Становилось только горше.