Если тебе оно нравится, то..

Одри задумчиво помешивала пенку на остывающем капучино, глядя, как туман лениво ползет по склонам долины. Ее сознание напоминало коммунальную квартиру в час пик: мысли толкались, спорили и периодически переходили на крик. Главный вопрос дня пульсировал в голове неоновой вывеской: «Почему эти сверхъестественные сущности не могут просто выдохнуть?». В системе координат Одри «выдохнуть» означало перестать мерить мир масштабами апокалипсиса и начать жить по-человечески. Ну, или хотя бы завести ипотеку и ругаться из-за немытой посуды, а не из-за господства над мирозданием. «Создайте семьи и сритесь сколько влезет — мрачно подумала она, — хоть обосритесь». Расправив складки черного платья, по которому золотыми нитями змеились узоры, Одри величественной походкой направилась в главный зал. Точнее, в «гостиную» — Малек с каким-то пугающим упорством навязывал этот термин, словно пытался превратить обитель древних сил в уютный таунхаус. Сам Малек в этот момент пребывал в состоянии тихого религиозного экстаза, объектом которого была исключительно Одри. Для него она стала воплощением всего, чего лишен этот стерильный и жестокий мир. Добрая? До зубовного скрежета. Заботливая? О, да. Малек был готов коллекционировать ее взгляды, как редкие артефакты. Мысль о том, что эта женщина принадлежит ему, пьянила сильнее любого эфира. Он был искренне убежден, что никаких богов нет и быть не может, пока по залу перемещается Одри. Весь мир — лишь коврик под ее изящными ногами, и он лично собирался вытряхивать этот коврик каждый божий день. Лэйн, наблюдавшая за всем этим парадом высоких чувств и низменного обожания со стороны, ощущала, как ее логика медленно, но верно дает сбой. Стать женой Шепфамалума? Звучало как план, одобренный хаосом. В теории все выглядело солидно, по-древнему пафосно. Но на практике Лэйн чувствовала себя единственным трезвым человеком на очень странной вечеринке, где она, как первый претендент на сердце дамы готова сжечь реальность ради улыбки, а второй — переименовать ад в «прихожую», лишь бы Одри было комфортно. Противостояние за внимание и нормальность только начиналось, и Лэйн подозревала, что в этой битве за отношения выживут только те, у кого хватит чувства юмора не сойти с ума. Как именно развернется этот бытовой апокалипсис, оставалось только гадать. Недели в качестве жены Шепфамалума пролетели для Лэйн как затянувшийся лихорадочный бред, щедро приправленный привкусом серы и экзистенциального кризиса. Ад оказался вовсе не пафосной готической обителью, а местом, где само время ломалось с грацией пьяного первокурсника. Но даже среди бесконечного шепота теней Лэйн с упорством маньяка возвращалась мыслями в пыльные коридоры университета и к белым лепесткам цветов. Она помнила, как дрожали её пальцы, когда она подкладывала тот самый первый цветок. Одри тогда даже не догадывалась, от кого этот гербарий. Лэйн, вжавшись в стену за углом, наблюдала, как «великая и недоступная» отличница Одри склоняется над растением. В тот момент Лэйн готова была продать душу (что, собственно, технически и произошло, учитывая нынешний семейный статус), лишь бы эта улыбка предназначалась ей. Теперь же Одри была здесь, втянутая в этот божественный дурдом. И если Лэйн чувствовала болезненный восторг, то Одри пребывала в состоянии «я не подписывалась на этот цирк». — Это просто деменция. Ранняя, агрессивная деменция, — бормотала Одри, яростно пытаясь застегнуть чертов воротник платья, который явно проектировал кто-то, кто ненавидит человеческую анатомию. Её «деменция» никак не объясняла, почему при взгляде на Лэйн у неё внутри всё сворачивалось в тугой узел тягучей нежности, а при виде Шепфамалума хотелось спросить: «А можно вернуть этот товар и забрать деньги?». Малек, который до этого момента был уверен, что их любовь с Одри — это незыблемый монолит, теперь выглядел как человек, пришедший на свидание и обнаруживший, что его девушка больше заинтересована в другой девушке, а он тут — в качестве мебели с короной. — Ты знала, что я видела тебя тогда? — вдруг в лоб спросила Одри, прерывая пафосную тишину тронного зала. — В универе. С этими несчастными вениками, которые ты считала за цветы. Лэйн замерла, чуть не выронив кубок с чем-то, что подозрительно напоминало кровь, но на вкус было как дешевое сухое. Весь адский антураж с демонами-статистами на заднем плане испарился. — Я думала, ты слишком занята своим нимбом и красным дипломом, — огрызнулась Лэйн, возвращая себе привычную маску сарказма, за которой пряталась дрожь в коленках. — Твоя скрытность была на уровне слона в посудной лавке, Лэйн. Ты дышала мне в затылок так громко, что я думала, за мной охотится астматик, — Одри сделала шаг ближе, и в её глазах промелькнул тот самый блеск, от которого у Лэйн когда-то отнимались ноги. Малек, наблюдавший за этой сценой из тени своего угла, чувствовал себя лишним на этом празднике жизни. Это было унизительно. Он — владыка тьмы, воплощение греха, обладатель самого зловещего гардероба в этой реальности, а две женщины в его присутствии обсуждали свои студенческие интрижки, словно он — просто официант, который слишком долго не несет счет. — Одри, дорогая, я вообще-то обещал тебе мир, — подал голос Малек, пытаясь вернуть себе статус главного героя в этой дораме. — Мир подождет, Малек, иди поиграй с грешниками, — не оборачиваясь, бросила Одри. — Мы тут выясняем, почему Лэйн была такой соплей в университете. Малек прикусил губу. Собственническое пламя в нём всё ещё горело, но теперь оно больше напоминало подгоревшую яичницу. Он понял: в этом треугольнике он не вершина, а третья лишняя сторона, которую из вежливости ещё не стерли ластиком. Эти двое имели общую историю задолго до того, как он решил поиграть в бога, и судя по тому, как Лэйн смотрела на Одри, его шансы на внимание любимой стремились к отрицательным величинам. Взгдяд Одри, направленный на Лэйн, хранил в себе причудливую смесь прошлого и настоящего. В золотистом сиянии её глаз всё еще мерцал отблеск той девчонки, которая заставляла Лэйн пить приторный вишневый сок под фальшивые аккорды уличных гитаристов, но теперь этот свет был закован в ледяную сталь бездны. Одри заговорила о старых обидах, припоминая Лэйн её ревность к каждому встречному, и с горькой усмешкой кивнула в сторону Малека, сравнивая первозданный ужас с обыденными поводами для ссор. Она упрекала подругу в том, что та никогда не пыталась понять истинных причин её выбора — почему тихая жизнь и бывшие скучные лекции были отринуты ради этого места в сердце погибели. Лэйн, демонстративно поставив бокал на выступ, который еще мгновение назад был частью пыточной дыбы, не скрывала своего презрения. По её мнению, Одри всегда была одержима поиском масштабных декораций и громких ролей. В обвинениях Лэйн звучала жестокая правда: она видела в статусе "женщины" Аввадона лишь попытку сбежать от экзистенциальной скуки, способ заполнить пустоту понедельников статусом «Носитель Тьмы». С особым ядом она подчеркнула ничтожность человеческого века перед лицом вечности Малека, назвав Одри лишь мимолетной вспышкой и очередной игрушкой в коллекции существа, видевшего рождение звезд. Слова Лэйн наполнили зал тяжелой, едкой тишиной, напоминающей пепел сожженных миров. Присутствие Малека, чей шепот когда-то рушил стены Иерихона, стало почти осязаемым, физически давя на плечи смертной. Однако Одри лишь рассмеялась, и этот холодный, мелодичный звук разрезал сгустившийся мрак. Сократив дистанцию до минимума, она бросила Лэйн в лицо ледяное откровение: именно Одри была тем единственным щитом, что удерживал древний гнев от уничтожения человеческого мира. Она обвинила Лэйн в трусости, утверждая, что за сарказмом скрывается не желание спасти, а банальное чувство собственности и жажда вернуть то, что та привыкла считать своим. В этот момент к горлу Лэйн подкатил ком, а старая, темная ревность вспыхнула с силой, способной соперничать с аурой самого изначального. В её шепоте, назвавшем Одри тварью, боли было больше, чем ненависти. Она искренне не понимала, что можно найти в бездонной пустоте, пожирающей всё живое. Малек же, чьи глаза светились мертвенным светом угасших солнц, поднялся с кресла с грацией бессмертного, наблюдающего за грызней насекомых. Его небрежное касание плеча Одри заставило содрогнуться фундамент преисподней. В его молчаливом, тяжелом взгляде на Лэйн читалось отношение к ней как к незначительной пылинке на бесконечных свитках истории. Малек Синнер испытывал те же чувства, только вдвое острее — так, будто его не просто ранили, а распяли на месте, выставив на всеобщее обозрение. Он мгновенно понял главное: его женщину хочет увезти какая-то смазливая девка, и от этой мысли у него внутри всё сжималось в тугой, злой узел. Хотелось не спорить, не выяснять, не сохранять лицо — хотелось просто вбить в стену любое существо, которое посмеет смотреть на Одри так, будто она вообще может быть чьей-то ещё. — Одри, ты не считаешь, что общение с хранительницей излишне? Нет? Понятно. — Вы снова спите вместе, а я на коврике? Понятно. — Ты думаешь, что Лэйн — твоя родственная душа? Понятно. Вот только на самом деле нихуя не было понятно. Малек цеплялся за эти короткие, ядовитые реплики, как за способ не сорваться окончательно, но внутри всё уже полыхало. В его голове жена Шепфамалума успевала побывать и давалкой, и блядиной, и тварью последней — и это был ещё очень вежливый перечень того, что он о ней думал в приступе ревности. Он понимал, что это не злость как таковая, а что-то куда хуже: ощущение, будто у него из рук пытаются вырвать единственное, что он вообще считал своим. Когда-то он даже ходил к земной ведьме, чтобы та навела что-то поганое на эту дешёвку, а заодно — приворот на Одричку. Разумеется, шарлатанка оказалась обычной фальшивкой, но Малек, к собственному удивлению, получил от этого почти искреннее удовольствие: от самого абсурда ситуации, от чужой дешёвой магии, от того, как он, древнее и почти безупречное существо, вынужден был опускаться до таких жалких человеческих способов влияния. Сейчас же он на полном серьёзе был готов запереть Одри в клетке и никому не показывать. Не из прихоти даже — из яростного, собственнического безумия. Она только его. И сам факт, что кто-то вообще смеет качать на неё права, вызывал в нём желание стереть этого смельчака в пыль, а потом скормить адским псам. Малек стиснул челюсть так, что на скулах проступили желваки. Ему не нравилось ни то, как Лэйн смотрела на Одри, ни то, как Одри отвечала ей — слишком спокойно, слишком уверенно, будто между ними и правда существовало что-то, чего он не мог ни увидеть, ни разрушить. И именно это злило сильнее всего. Не сам разговор, не старые воспоминания и даже не риск очередной сцены — а ощущение, что его оставили за дверью в собственном же мире. Он шагнул ближе, но остановился, потому что Одри даже не повернула головы в его сторону. Это было почти оскорбительно. Малек привык, что его замечают сразу, что его присутствие давит, заполняет собой пространство. А сейчас он ощущал себя лишним, как будто оказался не партнёром, не хозяином положения, а неуклюжим свидетелем чужой, слишком личной встречи. Лэйн, впрочем, явно не собиралась облегчать ему жизнь. В её взгляде читалась та самая холодная насмешка, от которой хотелось либо рассмеяться, либо ударить первым. Она явно понимала, что делает, и именно поэтому Малеку было вдвойне мерзко. Такие женщины всегда чувствуют, где можно надавить. Всегда знают, какой ниткой дёрнуть, чтобы у кого-то внутри всё оборвалось. Одри же держалась так, будто весь этот напряжённый клубок эмоций её только забавлял. В ней было что-то неуловимо жестокое: не в словах даже, а в том, с какой лёгкостью она могла свести Малека с ума и при этом выглядеть абсолютно спокойной. Он видел это и бесился ещё сильнее, потому что понимал — если сейчас сорвётся, то выставит себя слабым. А слабость он ненавидел почти так же, как чужие попытки присвоить то, что считал своим. И всё же мысль о клетке не отпускала. Она крутилась где-то на границе сознания, соблазнительная своей простотой: закрыть, спрятать, никому не отдать. Не потому что не доверяет — хотя и это тоже, — а потому что мир слишком жадный, слишком грязный, слишком любит трогать чужое. Малек медленно выдохнул, стараясь взять себя в руки, и только глаза его оставались тяжёлыми, тёмными, почти больными от ревности. Он смотрел на Одри так, словно одним взглядом уже пытался удержать её рядом. А заодно — стереть из этого разговора всё, что связывало её с Лэйн. Малек возвышался над ними, как застывшее перед бурей изваяние. Он не был просто мужчиной и уж тем более не был демоном — в его жилах текла густая, древняя мощь того, кто веками повелевал смертными, но сейчас эта мощь бессильно вскипала. Он стиснул челюсти, глядя, как Лэйн подается вперед, сокращая дистанцию с Одри до непозволительного минимума. — Расскажешь что у вас с Аввадоном? По секрету? — По секрету я тебе могу рассказать, как пятки твоему мужу кремом мазала. Не наглей, — бросила Одри, и в её голосе сквозила такая ленивая, обжигающая насмешка, что Малеку на мгновение захотелось просто исчезнуть. В воздухе пахло озоном и старым серебром. Одри смотрела на них обоих, и внутри у неё всё вибрировало от едва сдерживаемого смеха. При первой встрече она едва не вскрикнула от того, насколько Малек напомнил ей Лэйн — та же хищная грация, та же манера считать окружающее пространство собой. Но потом она разглядела глубину: за фасадом величия скрывалось существо куда более падкое, жадное до её внимания и почти трогательно упрямое в своей ревности. Лэйн же виртуозно играла на струнах его терпения. Она тянулась к Одри при каждом удобном случае: то поправляла несуществующую складку на её платье, то мягко сжимала ладонь, а однажды её пальцы и вовсе задержались на бедре Одри дольше, чем позволяли любые приличия. — Я просто тревожник, — мурлыкала она в ответ на испепеляющий взгляд Малека. — Мне нужно чувствовать пульс живого существа, чтобы не сойти с ума. А Одри так... успокаивает. Малек в такие моменты казался воплощением немого крика. Уже неделю он вел свою осаду, раз за разом предлагая ей стать его женой. Сначала — холодно и властно, как ультиматум. Затем — облекая это в парчу витиеватых слов, надеясь, что красота формулировок скроет его отчаянное желание запереть её в своих покоях навсегда. Одри молча наблюдала за этим парадом ущемленного самолюбия. Ей становилось всё равно, кто из них сорвется первым. В конце концов, это был лучший спектакль в её жизни, а судоку в газете всё еще требовала внимания. Если эти двое решили соревноваться в том, кто из них более невыносим, она была готова занять место в первом ряду и просто смотреть, как рушится их пафос под весом собственной одержимости.