Дым от сигар похож на туман...

Звук звенящих разговоров в каютах сменился лёгким скрипом снастей и царапаньем волнами борта, изредка судно слабо покачивалось из стороны в сторону, ночь расплывалась над бренной мирской пеленой. Он шёл по тусклому коридору, и под его ногами пол издавал потрескивающиеся шорохи. Боялся ли он кого-то разбудить? Возможно, в конце концов, если узнают, что тот ночью покидает свою каюту в неизвестном направлении, то сразу возникнут вопросы к его неприкосновенной персоне. Этот человек всё не останавливался, будто направлялся на службу, только, время от времени, глядел по сторонам, будто всматриваясь в дверные щели. Глухой и почти беззвучный стук его шагов смешивался в его сознании с непрекращающимся громом пушечных выстрелов, хриплыми криками солдат и ударами о земь умертвлённых шотландцев. Ему вновь казалось, что вокруг него в самом разгаре идёт война, что его товарищи готовятся атаковать, считая минуты, что почва под ногами медленно покрывается кровью бойцов, что небо окуталось чёрствыми серыми облаками, что противный ветер бьёт в лицо. По спине пробежала дрожь, старые раны ощутимо защипали, виски́ начали холодеть от нагнанных воспоминаний. Вот, наконец, мужчина приостановился возле двери, почти самой последней в ряду. На верху каллиграфическим почерком была выгравирована золочёная надпись: "№6". Потянув за дверную ручку, человек медленно открыл дверь, ладони его не тряслись, но немного запотели. В комнате светилась небольшая настольная лампа, на тумбочке стоял наполовину наполненный стакан с водой. – Вы пришли, наконец... – протянул сонный голос с потёртой деревянной койки – Я уже думал, что спите. – Ага, конечно, – ответил майор, прикрывая дверцу – да разве ж тут уснёшь, когда прошлое покоя не даёт? Паганель, завернувшись в плед, лежал, устремив взгляд из-под стёкол очков на друга, и улыбался, как будто ему принесли какой-то необыкновенный подарок. – Ну, идите сюда – сказал он, приподнимая одеяло. Он выглядел бесконечно тёплым и спокойным, но одновременно развеселённым и немного взбудораженным. Мак-Наббс повиновался, проследовал к ложе, устроился рядом и был немедленно накрыт мягкой тканью. В этот миг лица двоих почти соприкасались, бывший военный мог разглядеть сквозь дым от собственной сигары, которая была чуть ли не единственным фактором, что отделяла его от собеседника, большие, сверкающие глазки Жака, радужки которых переливались серым цветом моря в ненастную погоду, и в сердце что-то дёрнулось. От силы минуту они пролежали в молчании, дыхания вторили друг другу, то и дело оба поочерёдно моргали, будто по-дружески поддразнивая один другого. – Что ж.... Рассказывайте, что на этот раз? – м'сье француз наконец нарушил тишину. – А что тут рассказывать? – буркнул офицер, раздражённо вздохнув, – Ну, просто вспомнил, что было десять лет назад. – он отвёл взгляд и затянулся, – Война, кровавая и беспощадная. На это географ внезапно схватил собеседника за плечи, после чего притянул к себе поближе так, что конец сигары почти упирался ему в подбородок. – Ну расскажите, прошу! – взмолился он, сверкая очками от любопытства. Его дыхание стало резче – Вы никогда не рассказывали о войне, не так ли? Шотландец перевёл взор на учёного, затаив дыхание, будто призадумался. Паганель был одет в мятую кружевную сорочку, небрежно расстёгнутую на верхнюю пуговицу, а на ногах у него были длинные чернушные панталоны, на которых офицер давно приметил небольшую дырку возле колена (и каждый раз вопрошал, когда же у владельца дойдут руки до зашивки?) По коже учёного проступал рыжеватый загар, кое-где он был темнее, например, на плечах, руках и щеках. В связи с его худощавостью на его теле отчётливо вырисовывался рельеф некоторых костей, плечи были неширокие, но угловатые и даже почти острые. Лицо его пронзала добрая и сглаженная улыбка, которая давно уже стала будто его личной подписью на устах, брови приподняты в предвкушении, возле уголков губ виднелись морщинки. Спутанные каштаново-русые волосы накрывали шею и одновременно слегка лезли в глаза, а некоторые пряди лежали на серебристой оправе. Одним словом, француз выглядел усталым и растрёпанным, но всё таким же очаровательным. Чем дольше Мак-Наббс глядел на него, всматриваясь в отдельные детали, тем больше цельный вид географа растворялся и размывался в пространстве, словно круги на воде. У майора закружилась голова от смешения образов, по мере того, как он снова и снова запечатлевал в себе портрет возлюбленного. Мозг отказывался пережёвывать всякого рода информацию, и мужчина почувствовал себя в край пьяным, пока до него наконец не дошли оклики: –Эй, эй! – слух рассёк звенящий голос лежащего напротив, кому, к слову, нетерпелось разведать ещё чего-нибудь бывшем военном, чьё молчание его чрезвычайно обидело, – Вы слышите? – всё ещё недовольно спросил он, но на следующей фразе его тон приобрёл встревоженную, более глубокую и мягкую окраску – У Вас всё хорошо? –А....Да-да.... – спохватился отвлечённый от разглядывания Мак-Наббс – Конечно, сейчас расскажу... – последнее слово он протянул на зевке, как ни крути, а усталость и выработок мелатонина взяли своё. Возрадовавшийся Паганель устроился поудобнее, ожидая, пока начнётся рассказ. Он и вправду уже много слышал таких, почти каждый день любимый майор приходил к нему по причине бессонницы или головной боли из-за внезапно всплывавших воспоминаний. Француз безусловно был рад любому, даже самому малейшему открытию о прошлом давнего знакомого, а затем друга и вовсе возлюбленного, в то время, как сам офицер невольно навязывал себе ощущение, будто выбивается из колеи, открываясь снова. Правда, из раза в раз, когда он уходил поутру обратно к себе, жажда выкладывать именно ему всё о себе на чистую воду возрастала, и когда картины прежней его жизни вновь представали перед глазами, хотелось вновь пережить те чувства, которые он испытывает, рассказывая. Во время этого голова теплеет, по телу пробегают приятные горячие вспышки, всё тело полностью расслабляется, создавая ощущение, будто оно расплывается, когда ладони слушателя покоятся на плечах. Шотландцу в такие моменты, бывает, хочется растаять в объятиях, сонливость обволакивает каждый уголок тела, но он продолжает говорить, чтобы не разочаровать своего любимого рассеянного географа. Иногда он боится какой-то лишней подробности и мечется, пытается подобрать нужные слова, чтобы не тронуть и не задеть, но когда он засматривается в добрые глазки любимого, сверкающие невидимым солнечным светом, то с языка всё снимается легко, и сознание обливается теплом. И вот, спустя пару минут, он начал: – Ну, было это в пятидесятые, мне тогда было столько же, сколько сейчас Вам. Бились где-то неподалёку от нашей базы в Крыму. Названия не помню, но, вероятно, там ещё что-то существует. А может и нет, чёрт его знает! – мужчина остановился сделать затяжку, и, когда выдохнул струю густого дыма, запах которого заставил француза зажмуриться, продолжил. – Против нас сражались русские войска, знаете, такие сообразительные и изворотливые. Наш шотланский полк – проговорил он не без нотки восхищения – двинулся вперёд к одному из центральному флангов врага. И, честно говоря, многие были полны энтузиазма, как ни странно... – А.. Извините, что перебиваю, – прервал его учёный – просто Вы немного надымили... Ой, что Вы, я не злюсь, ни в коем разе! Только Вы, как будто прячетесь за туманом, добавляя себе какой-то... Загадочности, что ли.... Ну, просто в голову пришло! – Вот как... – лишь задумчиво ответил Мак-Наббс. На секунду в мозжечок кольнуло чувство стыда. "Может, отложить сигару? – подумал он – Хотя, он сказал, что ему, вроде не мешает...Хм, 'туман', 'загадочности'... Интересно-интересно." На самом деле грязно-белое облако действительно неприятно щипало глаза, ощущения были такие, будто трогаешь глазное яблоко сухими пальцами, и при этом мешало держать в поле зрения всё лицо собеседника. "И вправду, похоже на туман..." – пронеслось в голове у майора. Но вслух он лишь упрекнул любимого с усмешкой: – Подождите, то есть, Вы совсем не слушаете? – Ах, что Вы, что Вы?! – залепетал Жак – Как Вы только могли подумать? Я просто.... Просто показалось, внезапно, честное слово! Отставник только хихикнул, приметив, как запунцевали щёки географа, и как он нервно отвёл взгляд, пытаясь сфокусироваться на чём-то ином. Он только открыл рот, чтобы продолжить, но тут вновь прорезался голос: – Что ж, Вы говорили, что ваши товарищи были уверованы в своей победе, так? Тон Жака был странно чётким и размеренным, а речь была чем-то похожа на какую-то констатацию факта, но офицер только спокойно вздохнул: – Да, говорил, а Вы что-то ещё хотите уточнить? – А Вы? – вопрос Паганеля показался внезапным и странным, так что майор озадачился и не мог понять смысла. – Что я? – Ну, Вы как себя чувствовали? Бьюсь об заклад, Вы ощущали нечто иное, чем ваши товарищи! Я, ведь, прав? – Я собирался сказать об этом, когда Вы перебили меня – ответил шотландец без тени раздражения, покусывая конец сигары. – О, Боже мой! – вскрикнул учёный, и майор почувствовал плечами, как его запястья, прежде абсолютно неподвижно лежали, стали мелко дрожать. – Простите, простите, милейший, тысяча извинений! – Тише, тише! Ну, не извиняйтесь Вы, ей Богу! – Мак-Наббсу тоже стало чуть неловко. Он сухо откашлялся, дождался, пока милый ему географ не успокоится и не прекратит ёрзать, и продолжил: – Они кричали, рвались вперёд, как не в себя, некоторые даже отказывались слушать команды. А у меня всю дорогу странное было предчувствие. Я думал, что я, всё-таки, боец немолодой уже. Я ещё помню, как в тот день у меня хрустели коленки, пальцы еле сгибались, не мог нормально стрелять, всё тело как будто к чертям отсохло. В какой-то момент не мог дальше идти, ноги подкосились, конечности все оцепенели, я от простого выстрела рядом чуть в обморок не упал. И тут, как назло, меня ранили. В плечо. Думал, всё, это конец, сейчас кинусь замертво, рукой двигать не мог. Тут, вдруг, подумал, что плевать всем будет, если я не вернусь. Кузен, будучи лордом Адмиралтейства, с головой в делах и в родственниках часто не заинтересован, старая моя жена незадолго до этого ушла из-за какого-то подонка, а друзья со службы перемрут сейчас, как мухи. И никто меня дома не ждёт, нет никому дела до моего состояния, помру и помру, чёрт с ним. Тут кто-то мне в ухо крикнул, так что я чуть слух не потерял, вроде кто-то из верхушки, мол, "Чего встал? Давай иди и стреляй, нечего тут в облаках витать!" Ну, я и послушался, попробовал сделать шаг, один, другой, попытался выстрелить и, вроде, кого-то прикончил... Часа через два мы закончили, пострадали обе стороны немало, вот и разошлись. Ну, как-то так. – закончил военный, взглотнув горьковатый дым. После, он тяжело вздохнул и, как только перевёл взгляд на слушателя, забеспокоился. По щеке учёного постепенно сбегала слеза, глаза его сильно покраснели, а лицо чутка сморщилось. – О, Господи, – хрипло прошептал майор, хватаясь за скулы Паганеля и стирая капли подушечками пальцев, – Ну почему же Вы плачете, милый мой? – Да оттого же, – всхлипнули ему в ответ – что не могу принять, что тогда не любил Вас. – эти слова заставили сердце Мак-Наббса снова дрогнуть, и он невольно замер. Каюту обрекла тишина, нарушаемая лишь только частыми вдохами отчаянного француза. Тут отставник нашёл себя обязанным хоть что-то предпринять, а потому покончил с остатками дистанции меж ними и обнял Жака одной рукой за шею, положив ладонь ему на затылок, а другую расположив на талии. Он старался сжать его как можно крепче, но удобно и мягко, прижал его лбом к своему плечу, на что географ посильнее обхватил майора и скомкал рубашку на его спине. Учёный слегка намочил ткань одежды шотландца своими слезами, но тому было всё равно. Стало так тепло и хорошо, что все мысли улетучились, по мозжечку пробежала лёгкая дрожь, и мозг погрузился в забвение. Тут в нос почти внезапно ударил, а точнее, медленно влетел запах волос Паганеля, заставивший Мак-Наббса слегка дёрнуться. Пахло старыми бумагами, чаем, печеньем с корицей, каким-то французским парфюмом, сыростью и бесконечной добротой – так офицер нарёк этот особый запах, исходивший от Жака, по которому он, даже если ослепнет, сможет быстро распознать возлюбленного. От этого аромата череп загорелся, будто его облили кипятком, стало невообразимо жарко, и военный поднял голову, оказавшись вновь лицом к лицу со своим географом, чьи глаза всё ещё были на мокром месте. – Вы...Вы не рассказывали, что жена от Вас ушла... – промямлил он, шмыгнув. – Только потому, дорогой мой, что я перестал придавать этому большое значение. Знаете, на деле она оказалась не такой, какова она была до свадьбы, и меня особо не жаловала. Ну, как сказать, она была вся в разъездах, проводила время, в основном, со своими посторонними друзьями, а на меня часто внимания не обращала. Детей у нас так и не было, терять ей было нечего, вот и к другому ушла. Я, даже, сначала не заметил, что изменилось. Да и сам я, в принципе, долго пробывал на службе, так что... Он прекратил повествование, чтобы проверить состояние француза и приметил, что он только сильнее поник, даже не пытаясь остановить свой плач. – Ну полно, полно Вам... – проговорил майор сквозь пелену нагрянувшей сонливости – Знаете, что? А давайте я Вас расцелую за то, что Вы у меня есть сейчас, и Вы успокоитесь. Учёного застало врасплох такое предложение, и прежде чем он успел вымолвить хоть слово, жёсткие и шершавые губы отставника прильнули к его заалевшей щеке. Потом офицер стал двигаться по кругу: сначала чуть выше, касаясь оправы окуляров переносицей, затем ухо, несмотря на то, что уголки рта щекотали бакенбарды и пряди волос. Потом он примкнул ко лбу Паганеля, который он нашёл горячим, вероятно, от переизбытка чувств, после этого Мак-Наббс клюнул островатый кончик носа и даже не обошёл стороной линзы очков, желая, хоть не напрямую, поцеловать любимые очи. Так он ласкал Жака ещё минуту, а то и две, пока тот, остолбенев, наслаждался процессом, прижавшись к шотландцу всем телом, пока, наконец, военный, чья сигара уже, вероятно, потухла, не отстранился, переводя дух. Только что облобызанный секретарь географического общества, на вид совершенно обескураженный и очаровательный, глядел в глаза лежащему напротив, часто моргая. – А..а... С-спасибо... – едва нашёлся он, не в силах произнести что-то более цельное из-за опустившегося на него состояния опьянения. Тут он сам потянулся к любимому и припал губами к его губам. Они оба прикрыли глаза, оставляя размылившуюся реальность где-то за пределами их сознаний, осталось только это приятное чувство соприкосновения уст, как они нежно погружают друг друга в немыслимый катарсис каждым случайным и неосторожным движением. Шотландец стал двигать рукой, находившейся на талии географа, прокладывая свой цикличный путь от таза до лопаток и обратно, ощущая под ладонью каждый позвонок. В ответ учёный, всё ещё не отрываясь от поцелуя, стал гладить обеими руками широкие плечи, сдвигая складки рукавов. Вот, они разъединились, тяжело дыша и поглядывая друг на друга тёплым и удовлетворённым взглядом. Отставник наконец увидел, как его любимый расплывается в улыбке, и последние слёзки покоятся на мокрых ресницах. Бывший военный от усталости не мог уже контролировать свои действия и примкнул к шее Паганеля, слегка прикусывая её зубами, и тут же до его ушей донёсся тихий писк, а после рваный выдох, когда Мак-Наббс уже отстранился, посмотрел на Жака и издал гортанный смешок с хрипотцой при виде его разрумянившейся физиономии. – Знаете, я не встречал никогда человека милее Вас. – признался майор – Подождите, сейчас я принесу Вам носовой платок...