Тьма

      Он никогда не думал, что однажды такое произойдет.       Что он будет прислушиваться к ночной тишине, силясь различить шаги. Замедлять дыхание, когда они остановятся у входа в покои. Надеяться узнать те самые среди сотен других.       Вглядываться в бесконечную тьму в углах своего храма, ожидая, что сейчас тень отделится от стен и предстанет перед ним во всей своей страшной, холодной красоте. Пройдут секунды, прежде чем тьма коснется плеч.       Затем тьма положит пальцы на подбородок, привлечет к себе. Выдержит паузу. У тьмы белая кожа и черные, как бездна, глаза.       У тьмы горячий язык и мягкие, длинные кудри. И ей не жаль позволять их оттягивать, когда становится слишком жестокой.       Никогда не думал, что будет красть у вечности мгновения удушающей, животной близости, в которой не остается никакого божественного достоинства. Когда чужие губы скользят по коже, кусают, впиваются в плоть, когда ему становится слишком невыносимо хорошо. Когда хочется плакать от этого тягучего, болезненного желания и мокрого жара двух сплетенных тел. Когда горло болит от сдавленных стонов и шепота, потому что громче нельзя. Как ресницы впиваются в залитые слезами веки, когда надо вытерпеть частные, почти безумные толчки, которые закончатся глухим рыком на ухо и теплым, вязким теплом снизу. И это тепло будет щекотно ползти по бедрам вниз, капать на пол, пока черный зверь слизывает слезы его с щек.       Потом он придет в себя, очнувшись на сильных руках, баюкающих его так же, как когда-то он сам баюкал того, кому суждено было стать тьмой. Вдохнет этот странный, горьковато-пустой запах — как травы и вода, соединенные вместе. И снова заснет, не понимая, где он сейчас — в храме или в покоях, ночь еще в разгаре или уже близится рассвет — заснет, чтобы не пришлось прощаться снова.       Никогда не думал, что настанет время, когда они будут скрываться ото всех по забытым уголкам, зажимая друг другу рот, едва послышится в отдалении чужой непрошенный голос. Тогда сердце замедляется, а внутри пустеет. Это тихое шипение в руку, зажимающую рот, когда стенки сжимаются сильнее от паники и азарта быть обнаруженными. Чёрные глаза мечутся по лицу напротив, губы шевелятся под ладонью — улыбается. На коже остается ощущение этой улыбки. Тёмной, дурной и пьяно-веселой.       Длинные пряди щекочут лицо, когда он прижимается лбом ко лбу. Мокрый, запыхавшийся, такой сильный и горячий. Под бледной, мраморной кожей виднеются вены. Пульсируют жилы, перекатываются мышцы, проступает роса пота. Слишком много жизни в том, то несёт за собой смерть, и в этом есть что-то возбуждающее и неправильное.       Он улыбается, пока вжимает в стену и закрывает собой так, чтобы в тени их не заметили. Он сливается с тьмой, сам состоящий из тьмы, и покрывает надежно, как сама ночь покрывает землю.       Чтобы после этого снова пропасть, оставив после себя следы, которые придется прятать под усехом. Зверюга.       Хнум усмехается, поправляя на себе тяжелое ожерелье. В этот раз сосок предательски ноет после укуса, и кожа вокруг него украшена следами зубов. Переусердствовал. И даже не скрыть под металлическими пластинами.       Сколько уже это длится? Он и не помнит. Он сбился со счета, сколько раз тайком пробирался в хранилище лекарств за мазью для синяков, которые на нем остаются после каждого визита его тайного гостя. Исида бы не одобрила, если бы узнала, но ей и не обязательно знать. Всё-таки он тоже должен иметь свои секреты.       И вот он, как вор, крадется по коридорам храма, чтобы украсть то, что сам же создал. Смешно.       Когда следы скрыты, можно продолжать делать вид, что он всего лишь водный бог, у которого нет настоящего тела из плоти и крови. Можно делать вид, что у него ни от кого нет секретов. Можно заниматься своими привычными мирными делами — следить за мерным течением воды и разливом Нила, за тем, чтобы он оставался богатым и насыщенным. Чтобы он продолжал питать плодородную землю и кормить людей. И не чувствовать, как тягучая, жаркая тяжесть снова спускается вниз, едва стоит заметить солнце, клонящееся к горизонту. Ведь это значило лишь то, что когда оно зайдет, его большой секрет снова может к нему явиться под покровом ночи. Чтобы покрыть его самого, как животное.       И сердце екало в ожидании этой встречи.       Когда он не приходил, ночи были спокойны, но пусты. Хнум подолгу лежал, прислушиваясь к звукам за стенами покоев — сначала в волнительном ожидании, потом — тусклом разочаровании. Подбадривал себя тем, что у них нет строгого договора, и тот, кого он ждет, слишком непредсказуем и молчалив, чтобы назначать свидания.       И думал о том, как же, черт побери, его угораздило оказаться в этой ловушке. О том, как неправильно происходящее. О том, что неправильно спать с тем, чье рождение застал. С тем, о ком заботился искренне, к кому относился как к своему собственному дитя, и мысли не допускал о том, что однажды он вырастет.       Вырастет, заявит свои права и уткнет его лицом в постель, выбивая все эти слишком тяжелые мысли из головы, пока не заставит растаять в своих грубых, неожиданно властных и крепких руках.       Он пришёл так, словно им было, что обсуждать. Появился из тьмы, когда Хнум не ждал гостей. Хнум не привык, чтобы к нему приходили. Он не был так важен или значим, чтобы вмешиваться в серьезные дела, и занимался только своими обязанностями, не ожидая, что им могут заинтересоваться… В любом из смыслов.       Но явился он, как дурное знамение. Взрослый, статный и суровый. С уасом в руках, в немесе, скрывающем лицо. В слишком поздний час, чтобы иметь благие намерения.       Но когда он снял немес с Хнума и свой следом, всё стало слишком очевидно. Очевидно и совершенно невероятно.       Хнум часто прокручивал в голове ту встречу, слова, что сказал ему Анубис, и не мог поверить, что всё это правда произошло в ту ночь. Сразу после он то и дело трогал губы, всё еще чувствуя на них чужой вкус и влагу, давление и нетерпение. Чувствовал руки вокруг себя, держащие его крепко и одновременно нежно. Как длинные пальцы скользили по волосам. Как он спросил — словно между делом, — может ли Хнум не быть водой и не пытаться от него утечь. И он просил этого так, словно боялся отказа.       Почувствовал ли Хнум тогда власть? Только если на краткий миг. Что-то внутри него дрогнуло, а потом тьма поглотила его с головой.       Та самая, жгучая и непроглядная. Полная скрытого, тайного желания на грани с отчаянием. Больше похожая на тяжелый температурный сон, чем на то, что происходило на самом деле. И сознание плыло в густой похоти каждый раз, стоило тьме в углах предвестно сгуститься. Изредка оно прояснялось — в разгар дня, когда воздух был свеж и чист, когда солнце проявляло зыбкие в ночи очертания, — и Хнум пытался осознать происходящее ясно и трезво, но то безумие не подчинялось простой логике. Оно душило, сжимало и путало мысли больше прежнего. Хнум решил оставить это без осмысления.       Их тайные свидания больше походили на странное, только им понятное богослужение. Нечто такое, что нельзя рассказать без осуждения, не залившись краской, не ощутив пустоты в конечностях со стыда. Всё божественное терялось в том, что они делали друг с другом. Каждый миг упоения на утро казался животной грязью.       Когда Хнум поделился этим с Анубисом, улучив момент, когда он еще не растворился во тьме и просто лежал рядом, взмокший и со сбитым дыханием, жмурясь от капель пота, попавших в глаза, тот лишь усмехнулся и назвал это священной грязью. С этим Хнум спорить не смог. И снова заснул в объятиях, дыша горьковатым запахом кожи.       И пусть Анубис никогда не говорил признаний вслух, он всегда выражал их телом. Тем, как слушал отклики Хнума на свои прикосновения. Как замедлялся и отвлекал на поцелуи, едва заслышав странность в тихом всхлипе. Как честно старался сделать как ему лучше, внимательно наблюдая за его выражением лица. И бесконечно учился тому, как говорить без слов ясно и доходчиво, чтобы не оставалось сомнений.       Прохладный ветер бросил Хнуму в лицо запах цветов, вырвав из задумчивости. С балкона храма видно весь Гелиополис как на ладони. Солнце катится к горизонту, отбрасывая длинные тени на рыжей земле. Ночь приближается, и с каждым ее признаком нарастает приятное томление. День, полный служения людям и жизни, подходит к концу. Наступает время служения себе и тому, кто несет смерть.       Тени становятся гуще, расползаются по сторонам, пока не занимают собой всё пространство. Эта ночь безлунна, и воздух сам становится тьмой — но так даже лучше. Лишние любопытные свидетели им ни к чему.       Что-то внутри знает, что он придёт сегодня снова. Это “что-то” дрожит внутри натянутой тетивой, поющей струной.       Предвкушение никогда не обманывает. Хнум чувствует, как затылка касается чье-то дыхание, а на пояс ложатся руки. Он оборачивается, чтобы увидеть свою тьму в полумраке звезд. И улыбается тому, как крепко его обвивают её руки.       Тьма улыбается ему в ответ.