Он был слишком идеальным, чтобы быть настоящим

      Вторая неделя семестра началась с дождя. Мелкого, затяжного, он барабанил по крышам университетских корпусов, стекал по стёклам арочных окон, превращал дорожки кампуса в полосы жидкой грязи. Студенты передвигались короткими перебежками от корпуса к корпусу, накрывая головы куртками и папками, чертыхаясь и смеясь одновременно.       Близа Раус сидела в библиотеке.       Она выбрала место в самом дальнем углу, за высокими стеллажами с периодикой, куда редко заглядывали даже самые усердные студенты. Здесь пахло старой бумагой, пылью и чем-то отдалённо напоминающим сушёные яблоки — возможно, лаборантка библиотеки хранила где-то поблизости свои запасы. Свет настольной лампы падал жёлтым пятном на раскрытую книгу, и Близа, подперев голову рукой, водила глазами по строчкам, но не читала.       Она думала.       Прошло три дня с того самого четверга. Три дня, в течение которых она изо всех сил старалась выбросить из головы образ Леви Аккермана — и потерпела в этом полное, сокрушительное поражение. Он возвращался к ней в самые неожиданные моменты. Когда она чистила зубы в общей душевой — вдруг вспоминала, как пахло от него мылом и табаком. Когда она смотрела в окно на дождь — видела его профиль, освещённый оранжевым закатом. Когда она пыталась заснуть — слышала его голос, тихий, с металлическим оттенком, произносящий её фамилию.       Это раздражало. Невероятно, до зубного скрежета раздражало.       Близа не привыкла к тому, чтобы кто-то занимал её мысли. У неё был чётко выстроенный внутренний мир, в котором всё имело свои места и свои объяснения. Учёба — на первой полке. Подработка — на второй. Сложные воспоминания о семье — в дальнем ящике, под замком. Мужчины? Им отводилась самая нижняя полка, в самом тёмном углу, куда она заглядывала редко и без особого энтузиазма. Отношения в её понимании были скорее помехой, чем ценностью: они требовали времени, эмоциональных вложений и доверия — трёх вещей, которых у неё никогда не было в избытке.       Но сейчас что-то сдвинулось. Какой-то винтик в отлаженном механизме её безразличия дал сбой.       И всё из-за человека, с которым она обменялась едва ли парой десятков фраз.       «Это просто любопытство, — убеждала она себя, переворачивая страницу книги, которую по-прежнему не читала. — Он странный. Он не такой, как другие. Это естественно — хотеть понять, что у него в голове. Ничего больше».       Но внутренний голос, тот самый, который она привыкла игнорировать, нашёптывал другое. Он нашёптывал, что дело не только в любопытстве. Что когда Леви стоял напротив неё в пустой аудитории — слишком близко, — её сердце билось быстрее не от страха. Что когда он сказал «я открыт к конструктивной обратной связи», она почувствовала что-то похожее на... уважение? Нет, что-то другое. Более тёплое.       — Вот ты где.       Близа вздрогнула и подняла глаза. Мина стояла рядом, стряхивая с волос капли дождя, и смотрела на неё с тем особым выражением, которое означало, что у неё накопилась куча новостей и она сейчас вывалит их все разом.       — Я тебя обыскалась, — продолжала Мина, плюхаясь на соседний стул и бросая на стол мокрую папку. — Ты вообще телефон проверяешь? Я тебе раз десять написала.       — Я в библиотеке, — сказала Близа. — В библиотеке телефон на беззвучном. Это закон.       — Ой, да брось ты свои законы, — отмахнулась Мина. — Тут такое творится! Ты просто не поверишь!       Она подалась вперёд, её глаза горели тем самым лихорадочным блеском, который Близа уже начала ассоциировать с именем Леви Аккермана.       — Помнишь Лизу Марлоу с четвёртого курса? Ну, блондинка такая, с филологического, которая вечно ходит с красной помадой?       — Смутно, — ответила Близа, хотя на самом деле отлично помнила. Та самая блондинка, которая оставила записку на кафедре.       — Так вот, — Мина понизила голос до драматического шёпота, — она вчера явилась к нему на индивидуальную консультацию. Записалась официально, всё честь по чести. Пришла в юбке, которая заканчивалась, не успев начаться, и с декольте до пупа.       — И? — Близа поймала себя на том, что слушает внимательнее, чем хотела бы.       — И он её выгнал! — торжествующе объявила Мина. — Ну, не то чтобы выгнал, но... короче, она вылетела из кабинета через десять минут с красным лицом и чуть не плакала в коридоре. Говорит, он её просто не заметил. Вообще. Как будто она — пустое место. Она ему про методологию, а он ей — сухие ответы по существу и даже не взглянул на неё. Ни разу!       Близа фыркнула.       — А чего она ожидала? Что он падёт к её ногам прямо на кафедру?       — Ну, она-то ожидала именно этого! — Мина всплеснула руками. — Она же Лиза Марлоу! Ей никогда никто не отказывал! А тут такое...       — Это называется «профессиональная этика», — заметила Близа, переворачивая очередную страницу. — И, кажется, адекватное восприятие реальности. Чего вы все к нему прицепились? Преподаватель как преподаватель.       Мина посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Слишком долгим. Слишком изучающим.       — Что? — спросила Близа, не поднимая глаз.       — Ничего, — протянула Мина, но в её голосе слышалось что-то, очень похожее на подозрение. — Просто... ты так яростно его защищаешь.       — Я не защищаю. Я констатирую факты.       — Ну-ну.       Близа наконец подняла глаза и встретилась взглядом с Миной. Они смотрели друг на друга несколько секунд, и за это время между ними пронеслось что-то невысказанное — какой-то вопрос и какой-то ответ, которые обе поняли без слов.       — Ты же знаешь, что это бред, — тихо сказала Близа.       — Знаю, — согласилась Мина. — Но ты всё равно о нём думаешь.       Это был не вопрос. Это была констатация факта, и Близа не нашла в себе сил её опровергнуть.       Они просидели в библиотеке ещё около часа. Мина переписывала конспект по истории методологии, Близа продолжала делать вид, что читает книгу. Дождь за окном то усиливался, то стихал, барабаня по стеклу в каком-то своём, непредсказуемом ритме. В читальном зале было тепло и тихо, только иногда где-то вдалеке хлопала входная дверь да шуршали страницы.       Потом Мина ушла — у неё была встреча с однокурсниками по какому-то групповому проекту. Близа осталась одна. Она честно пыталась читать, но строчки расплывались, мысли разбегались, и в конце концов она сдалась, захлопнула книгу и откинулась на спинку стула.       Ей нужно было признать очевидное.       Леви Аккерман зацепил её. Не как мужчина — нет, об этом она даже думать запрещала себе. Но как явление. Как загадка. Как человек, который смотрел на неё не так, как смотрели другие. Который не пытался ей понравиться. Который разговаривал с ней так, будто она была равна ему — не студентка, а собеседник, достойный если не уважения, то по крайней мере внимания.       Это было ново. И это было... приятно? Нет, не приятно. Скорее, интригующе. Как головоломка, которую хочется решить не потому, что она нужна, а потому, что сам процесс доставляет удовольствие.       Близа встряхнула головой, прогоняя эти мысли. У неё были более важные дела. Завтра среда, крайний срок сдачи первого аналитического отчёта по методологии. Она ещё даже не начинала.       Она встала, собрала вещи, накинула куртку и вышла из библиотеки. Дождь на улице почти прекратился, оставив после себя мокрый асфальт, лужи и тяжёлый, влажный воздух, пахнущий осенью. Близа глубоко вдохнула, застегнула молнию до подбородка и быстрым шагом направилась к общежитию.       Она прошла мимо главного корпуса, мимо фонтана, сейчас выключенного и пустого, мимо скамеек, на которых в хорошую погоду сидели студенты с кофе и сигаретами. И вдруг остановилась.       У восточного крыла горело окно на четвёртом этаже. Все остальные окна были тёмными — рабочий день давно закончился, преподаватели разошлись по домам. Но одно окно светилось тёплым, жёлтым светом, и в этом свете, едва различимый за стеклом и расстоянием, двигался силуэт.       Близа смотрела на это окно, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Она знала, чей это кабинет. Она выяснила это ещё в прошлую пятницу — просто из любопытства, просто случайно, просто проходя мимо расписания консультаций на информационной доске. Четвёртый этаж, восточное крыло, кабинет 412. Леви Аккерман.       Он был там. Сейчас. В пустом здании, когда все нормальные люди уже разошлись по домам. Работал допоздна, как она и предполагала.       «Выглядит так, будто спит по три часа в сутки».       Близа поймала себя на том, что стоит и смотрит на это окно уже минуту, а то и больше. Она резко отвернулась и пошла дальше, ускоряя шаг почти до бега. Сердце колотилось в груди, и она не могла сказать, от чего именно — от быстрой ходьбы или от чего-то ещё.       В среду утром Близа сдала отчёт. Она просидела над ним всю ночь, до четырёх утра, благо Мина ушла ночевать к подруге с другого этажа и не мешала. К утру перед глазами всё плыло, в висках стучало, а кончики пальцев были синими от чернил — она умудрилась разобрать ручку, пытаясь заменить стержень, и перепачкалась с ног до головы.       Но отчёт был готов. Двадцать три страницы анализа, с таблицами, графиками и ссылками на источники. Не идеально — она знала, что могла бы сделать лучше, — но достаточно, чтобы получить зачёт.       Она пришла в аудиторию 307 за пятнадцать минут до начала пары, положила отчёт на край кафедры — Леви просил сдавать работы перед лекцией — и села на своё обычное место у окна. В аудитории было ещё пусто, только пара таких же ранних пташек сидела на первых рядах.       Близа откинулась на спинку стула, прикрыла глаза и позволила себе несколько минут покоя. Голова гудела от недосыпа. В горле першило — кажется, она всё-таки простудилась под вчерашним дождём. Мысли были вязкими, медленными, как патока.       Она не заметила, как провалилась в дрёму. На этот раз не глубокую — просто лёгкое забытьё, в котором звуки ещё доходят до сознания, но уже не тревожат.       И сквозь эту дрёму она услышала шаги. Тихие, чёткие, размеренные. Они остановились где-то рядом. Потом наступила тишина — долгая, внимательная, — а потом тихий голос произнёс:       — Мисс Раус. Вы снова спите.       Близа распахнула глаза.       Леви стоял в двух шагах от неё, держа в руке ту самую стопку отчётов, которую она положила на кафедру. Должно быть, он вошёл, пока она дремала, собрал работы и теперь направлялся к своему месту — но остановился возле её парты.       Сегодня он был в чёрной рубашке. И в его глазах — Близа могла бы поклясться — промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее... беспокойство? Нет. Этого не могло быть.       — Я не сплю, — сказала она хрипло, выпрямляясь. — Я... медитировала.       — С закрытыми глазами и расслабленными мышцами лица, — отметил Леви. — Похоже на сон.       — Это глубокая медитация.       Он посмотрел на неё долгим взглядом, и Близа внезапно поняла, что у него есть чувство юмора. Не такое, как у обычных людей — никаких улыбок и смешков, — но оно было. Оно пряталось где-то глубоко в этих холодных серых глазах и проявлялось только в едва заметных изгибах интонаций.       — В следующий раз, — сказал Леви, перекладывая стопку отчётов в другую руку, — медитируйте с открытыми глазами. Так вы произведёте впечатление бодрствующего человека.       Он развернулся и пошёл к кафедре. Близа проводила его взглядом, чувствуя, как сердце снова пускается в галоп.       «Он пошутил, — пронеслось у неё в голове. — Он только что пошутил. Со мной».       Она не знала, что с этим делать. Поэтому просто уткнулась в тетрадь и не поднимала головы до самого звонка.       Лекция прошла спокойно. Леви объяснял новую тему — методы факторного анализа в прикладных исследованиях, — и Близа, к своему удивлению, обнаружила, что слушает с интересом. Не потому, что тема была захватывающей (она была сухой, как пустыня), а потому, что он действительно умел объяснять. Его лекции были похожи на него самого: чёткие, структурированные, без единого лишнего слова. Каждая фраза была на своём месте. Каждый пример работал. Каждая схема на доске появлялась именно тогда, когда была нужна.       Близа поймала себя на том, что записывает почти всё подряд. Не потому, что боялась пропустить важное для экзамена, а потому, что ей было интересно. По-настоящему интересно.       И ещё она поймала себя на том, что смотрит на его руки. Снова. Эти длинные, тонкие пальцы, которые сжимали мел, чертили на доске идеально ровные линии, поправляли манжеты рубашки. В них было что-то гипнотическое. Что-то, от чего она не могла отвести взгляд.       Пару раз их глаза встречались. Случайно — по крайней мере, так казалось Близе. Она поднимала голову от тетради в тот самый момент, когда Леви обводил аудиторию взглядом, и на долю секунды их взгляды пересекались. Электрический разряд. Мгновенный, острый, почти болезненный. И оба тут же отводили глаза, как будто ничего не произошло.       После лекции Близа задержалась, чтобы переписать с доски схемы, которые Леви чертил в самом конце. Аудитория быстро опустела — большинство студентов спешили на обед или на другие пары. Мина убежала первой, бросив на ходу, что займёт очередь в столовой.       Близа стояла у доски, записывая в тетрадь последнюю схему, когда услышала шаги за спиной. Она обернулась.       Леви подошёл к кафедре, взял какую-то папку и уже направился к выходу, но вдруг остановился.       — Мисс Раус, — сказал он, не оборачиваясь. — Ваш отчёт.       Близа напряглась.       — Я проверил его перед лекцией, — продолжал Леви. Теперь он повернулся к ней, и в его руке появился знакомый лист — её работа, с пометками на полях. — Вы использовали устаревший метод расчёта для третьего раздела. Тот, который мы проходили на прошлой лекции, — варимакс с ортогональным вращением. Но для вашего типа данных больше подходит косоугольное вращение. Вы этого не учли.       Близа открыла рот, чтобы возразить, но Леви поднял руку, останавливая её.       — Однако, — продолжил он, — ваша аргументация в четвёртом разделе заслуживает внимания. Вы привели источники, которые мы не обсуждали на лекциях, и сделали вывод, который я не ожидал увидеть в студенческой работе первого месяца обучения.       Он сделал паузу. Его глаза смотрели на неё — всё так же холодно, но теперь в них читалось что-то ещё. Что-то, похожее на... одобрение? Нет, не совсем. Скорее, признание.       — Это хорошая работа, мисс Раус, — сказал он наконец. — Не идеальная. Но хорошая. Продолжайте в том же духе.       И, положив отчёт обратно на кафедру, он вышел из аудитории.       Близа стояла, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Что-то, чего она не испытывала очень давно.       Гордость. Он похвалил её. По-настоящему похвалил — не дежурной фразой, а предметно, указав и на ошибки, и на достоинства. Как равную.       Она медленно подошла к кафедре, взяла свой отчёт и пробежала глазами по пометкам на полях. Почерк Леви был мелким, острым, но разборчивым. Он действительно прочитал всю работу. Все двадцать три страницы. И не просто прочитал — проанализировал, сделал замечания, написал комментарии.       Близа прижала отчёт к груди и вышла из аудитории. В коридоре она позволила себе улыбнуться — впервые за долгое время по-настоящему, не саркастически, не защитно, а искренне.       К концу второй недели кампус начал привыкать к Леви Аккерману. Ну, насколько к нему вообще можно было привыкнуть. Первая волна истерии схлынула, уступив место более спокойному, но всё ещё ощутимому интересу. Студентки больше не оставляли записки на кафедре каждый день — видимо, холодные отказы сделали своё дело. Но они по-прежнему старались сидеть на первых рядах, по-прежнему ловили каждое его слово и по-прежнему обсуждали его в общежитиях.       Только теперь тон разговоров изменился. Если раньше это было восхищение, смешанное с надеждой, то теперь — скорее уважение, смешанное с лёгким страхом. Все знали: профессор Аккерман не терпит фамильярности. Он вежлив, но холоден. Он отвечает на вопросы, но не поддерживает личные разговоры. Он всегда держит дистанцию.       И именно эта дистанция почему-то заставляла Близу думать о нём ещё больше.       Она не пыталась с ним флиртовать. Она не записывалась к нему на консультации. Она не искала с ним встреч. Но почему-то эти встречи происходили сами собой.       В понедельник она столкнулась с ним в коридоре у деканата. Он нёс стопку папок, она — стаканчик с кофе. Они встретились взглядами, он коротко кивнул — сухо, официально, — и прошёл мимо. Но Близа заметила, что его взгляд на долю секунды задержался на стаканчике в её руке.       Во вторник она сидела на скамейке у фонтана, дописывая конспект, когда увидела его в окне восточного крыла. Четвёртый этаж. Он стоял у окна, глядя куда-то вдаль, и в его руке была сигарета. Близа смотрела на него, пока он не отвернулся и не исчез в глубине кабинета.       В среду, после лекции, она задержалась в аудитории дольше обычного, переписывая домашнее задание. Когда она уже собиралась уходить, то заметила на полу у кафедры забытую кем-то ручку. Она наклонилась, чтобы поднять её, и вдруг поняла, что это ручка Леви. Та самая, которой он делал пометки в отчётах, — дорогая, с серебристым пером. Должно быть, выпала из портфеля.       Близа взяла её, повертела в пальцах и положила на кафедру, на видное место. Она не собиралась её возвращать лично. Это было бы слишком... навязчиво? Слишком заметно? Она не хотела, чтобы он подумал, будто она ищет повод для разговора.       Но когда она выходила из аудитории, то всё-таки оглянулась на ручку. И на мгновение представила, как он вернётся, увидит её и, может быть, поймёт, кто её нашёл.       Глупо. Это было глупо.       Близа тряхнула головой, отгоняя неуместные мысли, и пошла в столовую.       В четверг всё изменилось.       Это началось с утра. Близа проснулась с тяжёлой головой и саднящим горлом — простуда, которую она подхватила под дождём, расцвела в полную силу. Она с трудом заставила себя встать с кровати, выпила две таблетки парацетамола и пошла на пары только потому, что пропускать было нельзя — впереди маячил зачёт, и каждая лекция была на счету.       К середине дня ей стало хуже. На семинаре по истории методологии она едва не заснула прямо за партой — и на этот раз это был не протест против «формы подачи», а банальное, изматывающее недомогание. Голова кружилась, в глазах временами темнело, а руки, лежавшие на парте, казались чужими — вялыми и непослушными.       Мина, сидевшая рядом, то и дело бросала на неё обеспокоенные взгляды.       — Может, пойдёшь в общежитие? — прошептала она, когда преподаватель отвернулся к доске. — Ты зелёная, как болото.       — У меня аналитика последней парой, — ответила Близа, не открывая глаз. — Не могу пропустить.       — Да какая аналитика, ты еле сидишь!       — Я дойду. Всё нормально.       Мина покачала головой, но спорить не стала. Она уже знала: если Близа решила что-то сделать, переубедить её практически невозможно.       К шестому уроку — последнему, аналитике — состояние Близы было уже на грани. Она сидела на своём обычном месте у окна, подперев голову рукой, и изо всех сил пыталась сосредоточиться на том, что говорил Леви. Но слова доносились как сквозь вату. Отдалённые, неразборчивые. Перед глазами всё плыло.       Она не заметила, как начала клевать носом. Не заметила, как голова опустилась на сложенные на парте руки. Не заметила, как дыхание выровнялось, став глубоким и ровным.       Она просто провалилась в темноту — на этот раз не в дрёму, а в настоящий, глубокий, болезненный сон без сновидений.       Леви заметил не сразу. Он объяснял новую тему, стоя к аудитории вполоборота, и рисовал на доске сложную диаграмму. Но когда он повернулся, чтобы задать вопрос по материалу, его взгляд автоматически скользнул по рядам и наткнулся на склонённую голову Близы.       Он остановился на полуслове.       В аудитории повисла тишина. Студенты замерли, ожидая вспышки холода, которую они уже привыкли ассоциировать с этим моментом. Кто-то нервно кашлянул. Мина на втором ряду сжалась, готовая снова бежать будить подругу.       Но Леви не взорвался.       Он стоял неподвижно, глядя на спящую девушку, и в его глазах происходило что-то, чего никто из присутствующих не мог расшифровать. Что-то сложное, многослойное, не поддающееся простому определению.       Он видел её лицо. Бледное, с тёмными кругами под глазами, которые сегодня были заметны даже с расстояния в несколько метров. Он видел, как прерывисто она дышит — не ровным дыханием здорового сна, а тяжёлым, болезненным дыханием человека, которому плохо. Он видел её руки, лежавшие на парте, — пальцы были синеватыми, как будто ей было холодно.       И он видел, что на этот раз это был не протест. Не демонстрация. Не вызов.       Это была болезнь.       — Продолжим, — сказал Леви, отводя взгляд от Близы и возвращаясь к доске. Его голос был ровным, как всегда. Ни намёка на эмоции. — Вопрос, который я хотел задать, касается практического применения этой модели. Кто может привести пример из реальных исследований?       Аудитория выдохнула. Студенты переглянулись — никто не ожидал, что профессор просто проигнорирует спящую студентку. Ту самую, которую на прошлой неделе он едва не отправил к декану.       Мина, которая уже привстала с места, снова села, не веря своим глазам. Она бросила взгляд на Близу, потом на Леви. Что-то происходило. Что-то, чего она пока не понимала.       Лекция продолжилась. Леви объяснял материал всё тем же ровным, бесстрастным голосом, но те, кто сидел достаточно близко, могли заметить, что его взгляд время от времени возвращался к окну, где сидела спящая Близа. На долю секунды. Почти незаметно. Но возвращался.       Когда до звонка оставалось пять минут, он прекратил лекцию раньше обычного.       — На сегодня всё, — объявил он, закрывая ноутбук. — Домашнее задание — на доске. Вопросы по материалу — на следующем семинаре.       Студенты зашевелились, собирая вещи. Аудитория наполнилась шумом шагов, голосов, шуршанием рюкзаков. Близа не просыпалась. Она спала всё так же глубоко, не реагируя на окружающий шум.       Леви стоял у кафедры, делая вид, что просматривает какие-то бумаги. Он ждал, пока аудитория опустеет. Это заняло несколько минут — всегда находятся те, кто собирается медленно, кто задерживается, чтобы задать вопрос или просто поболтать у двери.       Мина подошла к парте Близы, легонько потрясла её за плечо.       — Эй, Близ, просыпайся. Пара закончилась.       Близа не реагировала. Её лицо было бледным, дыхание — тяжёлым.       — Близа? — в голосе Мины послышалась тревога. — Близа, ты слышишь меня?       Леви оторвал взгляд от бумаг и посмотрел на них. Он колебался ровно секунду. Потом отложил бумаги, обошёл кафедру и направился к задним рядам.       — Мисс Раус, — позвал он, подходя ближе. Голос его звучал тихо, почти мягко — настолько, насколько это вообще было возможно для человека с его тембром. — Просыпайтесь. Лекция окончена.       Близа вздрогнула, но не проснулась. Её ресницы дрогнули, губы что-то беззвучно прошептали, но глаза не открылись.       Леви остановился прямо перед её партой. Теперь он мог разглядеть то, чего не видел издалека: испарину на лбу, неестественный румянец на щеках, мелкую дрожь в пальцах. У неё был жар. Возможно, сильный.       — Мисс Раус, — повторил он, наклоняясь чуть ближе. — Вы меня слышите?       Близа открыла глаза.       Это произошло медленно, как будто она выплывала из глубины на поверхность. Сначала она увидела размытый силуэт, склонившийся над ней. Потом очертания стали чёткими. Серые глаза. Чёрные волосы. Скульптурное, безупречное лицо.       Леви Аккерман.       Он стоял слишком близко. Гораздо ближе, чем позволяла дистанция «преподаватель — студент». Его лицо было в каких-то тридцати сантиметрах от её, и Близа могла разглядеть каждую деталь: крошечный шрам на подбородке, тонкую сеточку морщин вокруг глаз, то, как падает свет на его скулы.       — Профессор... — прошептала она, пытаясь выпрямиться. Голос был хриплым, чужим. — Я...       — Сидите, — приказал Леви. Это было сказано тихо, но твёрдо. Он выпрямился и повернулся к Мине, которая стояла рядом с выражением паники на лице. — Как вас зовут?       — Мина, — выпалила та. — Мина Картер. Я её соседка по комнате.       — Мисс Картер, — сказал Леви, — сходите в медпункт. Он должен ещё работать. Если нет — позвоните в скорую. У вашей подруги жар, и он, судя по всему, не слабый.       Мина кивнула, бросила последний взгляд на Близу и выбежала из аудитории. Дверь захлопнулась.       Они снова остались вдвоём.       Близа сидела, обхватив себя руками за плечи. Её знобило, несмотря на то что в аудитории было тепло. Зубы стучали мелкой, противной дрожью. Она ненавидела себя за эту слабость. Ненавидела то, что он видел её такой — больной, беспомощной, жалкой.       — Простите, — выдавила она. — Я не хотела...       — За что вы извиняетесь? — перебил её Леви. В его голосе не было ни холода, ни осуждения. Только ровная, спокойная интонация. — За то, что заболели? Это не ваша вина.       Он отошёл к своему портфелю, достал оттуда бутылку воды — простую, без этикетки, — и вернулся к ней.       — Пейте, — сказал он, протягивая бутылку.       Близа посмотрела на бутылку, потом на него. В голове пронеслась глупая мысль: «Он носит с собой воду. Даже в этом он идеален». Она взяла бутылку дрожащими пальцами и сделала глоток. Вода была прохладной, чистой, и на мгновение ей стало легче.       — Почему вы пришли на пару в таком состоянии? — спросил Леви. Он стоял рядом, не отходя ни на шаг, и смотрел на неё сверху вниз. — Вы явно нездоровы. Вам следовало остаться в постели.       — Не могла пропустить, — ответила Близа, возвращая бутылку. — Зачёт. Посещаемость.       Леви взял бутылку, но продолжал смотреть на неё. Что-то в его взгляде изменилось. Он стал менее холодным. Менее отстранённым.       — Посещаемость можно отработать, — сказал он. — Здоровье — нет. Запомните это.       Близа подняла на него глаза. В его лице не было ни мягкости, ни сочувствия в привычном понимании этого слова. Но было что-то другое. Что-то, что она не могла точно определить. Скорее, твёрдая, сдержанная забота — такая, какую проявляют не к близким людям, а к тем, за кого чувствуют ответственность.       — У вас есть кто-то, кто может забрать вас отсюда? — спросил Леви. — Родители? Родственники?       Что-то промелькнуло в глазах Близы. Мгновенное, почти невидимое — но Леви заметил. Он всегда замечал такие вещи. Тень. Затвор. Мгновенное сжатие зрачков, которое говорило больше, чем любые слова.       — Нет, — ответила она коротко. — Никого.       Леви не стал уточнять. Он услышал в этом «нет» гораздо больше, чем просто ответ на вопрос. Он услышал целую историю, которую Близа не собиралась рассказывать.       — Тогда дождитесь медпункта, — сказал он. — Если понадобится, я вызову такси до больницы.       — Не надо, — Близа покачала головой. — Я справлюсь. Правда. Это просто простуда.       Леви смотрел на неё несколько секунд. Потом кивнул — коротко, сдержанно — и отошёл к кафедре собирать вещи.       Близа сидела, приходя в себя. Голова всё ещё кружилась, но сознание прояснилось. Она чувствовала странную смесь эмоций: смущение, благодарность, злость на себя за слабость и что-то ещё — что-то тёплое, что разливалось в груди от мысли, что он не остался равнодушным. Что он заметил. Что он помог.       Вернулась Мина, запыхавшаяся, с медсестрой — пожилой женщиной с усталым лицом и большим чемоданчиком в руке. Медсестра измерила Близе температуру, покачала головой, достала какие-то таблетки и велела немедленно идти в общежитие.       — Тридцать восемь и пять, — объявила она. — Постельный режим, обильное питьё. Если завтра не станет лучше — в больницу.       Близа кивнула, принимая таблетки. Мина помогла ей встать, накинула на плечи свою куртку — Близа забыла свою в аудитории, — и они медленно двинулись к выходу.       У двери Близа обернулась.       Леви стоял у кафедры, перебирая бумаги. Он не смотрел на неё. Но когда она сказала «спасибо» — тихо, почти шёпотом, — он поднял голову. Их взгляды встретились. И в этот короткий миг между ними пронеслось что-то, чему ещё не было названия. Что-то, что не имело отношения ни к лекциям, ни к зачётам, ни к профессиональной этике.       Леви кивнул — всё так же сдержанно, официально. Но его глаза сказали больше. Они сказали: «Я вижу тебя. Я понимаю. Ты не одна в этой пустой аудитории».       Дверь закрылась.       Леви остался один. Он стоял, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри что-то медленно, неотвратимо сдвигается. Какая-то старая, устоявшаяся конструкция, которую он строил годами — стена между ним и окружающим миром, — дала крошечную трещину.       Он не должен был подходить к ней. Не должен был предлагать воду. Не должен был спрашивать о родителях. Всё это выходило за рамки его обычного поведения. Всё это было... лишним.       Но он не мог иначе. Он видел её — бледную, дрожащую, с тёмными кругами под глазами, — и что-то внутри него отозвалось. Что-то старое, почти забытое. Воспоминание о том, каково это — быть одному, когда тебе плохо. Когда нет никого, кто мог бы помочь. Когда приходится справляться самому, стиснув зубы, не показывая слабости.       Он знал это чувство. Знал слишком хорошо.       Леви резко выдохнул, сунул бумаги в портфель и вышел из аудитории. В коридоре было пусто. Он шёл быстрым шагом, не глядя по сторонам, пока не оказался в своём кабинете. Там он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и на мгновение прикрыл глаза.       Ему нужно было взять себя в руки. Напомнить себе, кто он и зачем здесь. Он — преподаватель. Она — студентка. Между ними не может быть ничего, кроме профессиональных отношений. Он должен быть холодным, отстранённым, безупречным.       Но где-то внутри звучал тихий, предательский голос: «Ты уже не холоден с ней. Ты уже не отстранён. Ты уже нарушил своё правило».       Леви открыл глаза, подошёл к окну, достал сигарету. Руки не дрожали. Они никогда не дрожали. Но внутри всё вибрировало от напряжения.       Он закурил, выпуская дым в холодное осеннее небо, и подумал о том, что эта девушка — Близа Раус — становится проблемой. Не потому, что она делала что-то неправильно. А потому, что она заставляла его чувствовать. А Леви Аккерман не позволял себе чувствовать уже очень, очень давно.       Пятница прошла размыто.       Близа пролежала весь день в постели, следуя указаниям медсестры. Мина приносила ей чай, бульон из столовой и таблетки каждые четыре часа, заботливо оставляя их на тумбочке рядом с кроватью. К вечеру температура спала, голова прояснилась, и Близа наконец-то смогла думать о чём-то, кроме собственного плачевного состояния.       И первое, о чём она подумала, был Леви.       Она вспомнила вчерашний день — медленно, фрагментарно, как перебирают старые фотографии. Вспомнила, как он стоял рядом с её партой. Как протягивал бутылку воды. Как смотрел на неё — без холода, без осуждения. Как спросил о родителях и как она ответила «нет».       Она не хотела, чтобы он знал. Не хотела, чтобы кто-то знал. Её семейная история была закрытой темой, которую она не обсуждала ни с кем — ни с Миной, ни с другими студентами, ни с преподавателями. Это было её личное. Её больное. Её спрятанное в дальний ящик.       Но Леви каким-то образом заглянул в этот ящик. Не открыл, нет — просто заглянул в замочную скважину. И от этого было не по себе.       «Он слишком наблюдательный, — думала Близа, глядя в потолок. — Слишком внимательный. Это опасно».       Но вместе с этим чувством опасности было и другое — чувство странного, непривычного комфорта. Мысль о том, что кто-то заметил её состояние и не прошёл мимо, грела изнутри, как горячий чай. Она не привыкла к заботе. Она не ждала её ни от кого. Но когда Леви протянул ей бутылку воды, она почувствовала то, чего не чувствовала давно: что она важна. Что её благополучие имеет значение. Хотя бы для кого-то.       В субботу утром Близа уже была на ногах. Слабость ещё чувствовалась, но температура прошла, и она решила, что валяться дальше нет смысла. Мина ушла на какой-то внеклассный семинар, и Близа осталась одна в комнате — сидела на подоконнике, завернувшись в плед, и смотрела на кампус, залитый бледным осенним солнцем.       В окнах восточного крыла света не было. Суббота — выходной. Даже Леви Аккерман, наверное, отдыхал.       Или нет.       Близа почему-то была уверена, что он работает и по выходным. Такой человек, как он, не стал бы тратить время на безделье. Он, наверное, сидит сейчас где-нибудь в библиотеке или в своём кабинете, проверяет работы, пишет статьи, курит в открытое окно, глядя на пустой кампус.       Она поймала себя на том, что улыбается. И тут же стёрла улыбку с лица.       «Прекрати, — приказала она себе. — Ты ведёшь себя как одна из тех студенток, над которыми смеялась. Он твой преподаватель. Забудь».       Но забыть не получалось.       Она достала телефон, открыла университетский портал и нашла расписание консультаций. Пятница, с трёх до четырёх. Кабинет 412. Запись у лаборанта.       Близа смотрела на эту строчку несколько минут. Потом заблокировала телефон и отложила его в сторону.       Нет. Она не будет записываться. Не будет искать встреч. Это неправильно. Это глупо. Это опасно.       Она спрыгнула с подоконника, оделась и вышла на улицу — просто чтобы проветрить голову и перестать думать о том, о чём думать не следовало.       Воскресенье тянулось долго и лениво. Близа провела его в библиотеке, навёрстывая пропущенный материал. Она прочитала две главы из учебника, переписала конспекты у Мины и даже начала готовиться к следующему семинару по аналитике. Учёба всегда была её убежищем — когда становилось тяжело, она погружалась в книги и забывала о реальности.       Но сегодня даже книги не помогали. Мысли всё время возвращались к одному и тому же.       К тому, как Леви сказал: «Это хорошая работа». К тому, как он стоял рядом, когда ей было плохо. К тому, как его глаза на мгновение потеплели, когда она сказала «спасибо».       «Он просто выполнял свою работу, — говорила она себе. — Преподаватель обязан помочь студенту, которому стало плохо. Ничего личного».       Но внутренний голос, тот самый, нашёптывал другое. Он нашёптывал, что Леви не обязан был предлагать ей воду. Не обязан был спрашивать, есть ли кто-то, кто может её забрать. Не обязан был смотреть на неё так — с этой странной, сдержанной тревогой в холодных серых глазах.       Он сделал больше, чем требовала его работа. И это «больше» не давало Близе покоя.       В понедельник она пришла на пару с замиранием сердца. Она не знала, чего ожидать. Будет ли он вести себя так же, как раньше? Или вчерашний случай что-то изменил между ними?       Ответ она получила быстро.       Леви вошёл в аудиторию ровно со звонком, как всегда. Положил портфель на кафедру, открыл ноутбук, обвёл аудиторию взглядом. Его глаза скользнули по Близе — быстро, профессионально, без каких-либо эмоций. Он не задержался на ней ни на секунду дольше, чем на других. Не подал виду, что между ними что-то произошло.       Лекция прошла как обычно. Чётко. Структурировано. Холодно.       Близа сидела на своём месте и записывала материал, но внутри у неё что-то сжималось. Она не знала, радоваться этому или огорчаться. С одной стороны, она хотела, чтобы всё осталось по-прежнему. Чтобы дистанция сохранилась. Чтобы не было никаких осложнений.       С другой стороны, ей было больно. Больно от того, что он смотрел на неё так же, как на всех остальных. Будто ничего не случилось. Будто тот момент в пустой аудитории ничего не значил.       «А чего ты ждала? — спросила она себя. — Что он подойдёт к тебе и спросит, как ты себя чувствуешь, при всех? Что он выделит тебя среди других? Ты же сама говорила Мине, что ничего нет и ничего не будет».       Да, говорила. Но, кажется, сама в это не верила.       Леви, стоя у доски и объясняя новую тему, изо всех сил старался не смотреть в сторону окна. Он знал, что она там. Знал с того самого момента, как вошёл в аудиторию и скользнул взглядом по рядам. Она сидела на своём обычном месте — бледнее, чем обычно, с всё ещё заметными тенями под глазами, но явно здоровая. Собранная. Внимательная.       Она поправилась.       Он почувствовал облегчение и тут же разозлился на себя за это. Какое ему дело до здоровья одной конкретной студентки? У него их больше сотни. Он не может переживать за каждую. Он не должен.       Но он переживал. И это было проблемой.       Всю неделю он боролся с собой. Он стал ещё холоднее по отношению к Близе — намеренно, осознанно, расчётливо. Он не задерживал на ней взгляд. Не обращался к ней с вопросами, даже когда она поднимала руку. Он делал вид, что её не существует — той самой девушки, которая спорила с ним о «форме подачи», которая заснула на его лекции от истощения, которой он протянул бутылку воды в пустой аудитории.       Он стирал её из своего поля зрения. Методично. Жёстко.       И это работало. Почти.       Днём, на лекциях, он держал себя в руках. Но вечерами, когда он оставался один в своём кабинете, мысли снова возвращались к ней. Он вспоминал, как она сказала «нет» — коротко, резко, захлопывая дверь в какую-то свою личную историю. Он видел этот момент снова и снова: тень, пробежавшая по её лицу, мгновенное сжатие зрачков, быстрый ответ, за которым пряталось гораздо больше, чем она хотела показать.       У неё не было никого, кто мог бы её забрать.       Эта мысль не давала ему покоя. Она цеплялась за край сознания, как репей, и он не мог от неё избавиться. Он знал, каково это — быть одному. Знал слишком хорошо. И мысль о том, что Близа Раус, со всей её дерзостью и упрямством, тоже была одна в этом мире, вызывала у него что-то, чему он не мог подобрать названия.       Жалость? Нет, не жалость. Он не жалел её. Он уважал её — за прямоту, за ум, за ту внутреннюю силу, которую она так старательно прятала за сарказмом. Но вместе с уважением приходило что-то ещё. Что-то более глубокое. Что-то, что он отказывался признавать.       Леви сидел в своём кабинете во вторник вечером, глядя на стопку непроверенных работ. Окно было приоткрыто, впуская холодный воздух и запах дождя. На подоконнике стояла пепельница с двумя окурками. Он много курил в последние дни. Слишком много.       Он взял верхнюю работу из стопки. Близа Раус. Её фамилия, выведенная аккуратным почерком в правом верхнем углу, смотрела на него как немой укор.       Леви открыл работу и начал читать. Это был анализ статьи — одно из еженедельных заданий. Он читал медленно, вдумчиво, и чем дальше продвигался, тем сильнее становилось чувство, которое он не хотел испытывать.       Восхищение.       Она писала блестяще. Её анализ был глубоким, нестандартным, с неожиданными поворотами мысли. Она видела то, чего не видели другие. Она задавала вопросы, которые не приходили в голову даже ему. Она мыслила как исследователь — не как студентка, которая просто хочет получить оценку, а как человек, которому действительно интересно докопаться до сути.       Леви отложил работу и потёр переносицу. Он не мог поставить ей плохую оценку. Не мог даже придраться к мелочам — она учла все его прошлые замечания и исправила ошибки. Её работа была одной из лучших на курсе. Возможно, лучшей.       И это делало ситуацию ещё хуже.       Потому что теперь он не мог игнорировать её. Не мог делать вид, что она — просто одна из многих. Она выделялась. Она блистала. Она была той студенткой, о которой мечтает каждый преподаватель, — умной, мотивированной, думающей.       И она ему нравилась.       Эта мысль, которую он так долго гнал от себя, наконец прорвалась сквозь все барьеры. Леви закрыл глаза, откинулся на спинку стула и позволил себе признать правду.       Да, Близа Раус ему нравилась. Не как студентка. Как человек. Как женщина. Ему нравилась её прямота. Её упрямство. Её нежелание прогибаться под обстоятельства. Ему нравилось, как она смотрит — прямо в глаза, не отводя взгляда. Ему нравился её сарказм, за которым пряталась усталость. Ему нравилось в ней всё — даже то, что она засыпала на его лекциях и спорила с ним о методах преподавания.       И это было катастрофой.       Леви открыл глаза и посмотрел на тёмное небо за окном. Он знал, что должен делать. Он должен держаться от неё подальше. Должен сохранять дистанцию. Должен быть профессионалом.       Но уже на следующее утро, войдя в аудиторию и увидев её на обычном месте, он понял, что это будет сложнее, чем он думал. Потому что она подняла глаза, и их взгляды встретились, и в этих тёмных глазах промелькнуло что-то — что-то быстрое, почти неуловимое, — что заставило его сердце пропустить удар.       «Держись от неё подальше, — повторил он себе, отводя взгляд. — Это приказ».       Но он уже знал, что не сможет его выполнить.