Эвкалиптовое чудо

Ты просыпаешься в Италии, Лечче. В городе с девизом «Piano, piano», где обыденность и спокойствие превращаются в грацию и что-то особенное. Солнце здесь не щадит — палит, словно хочет всеобщего негодования и раскола планеты, однако жители, что смотрели на всё с лёгкой улыбкой и будто принимали тяжёлые травы для пущего эффекта умиротворения, прятались под огромные плетёные шляпы, носили только светлое и бесконечно улыбались, пытаясь победить лучезарным улыбками в неравной борьбе. Может быть, когда-нибудь они расколят солнце, а оно разобьётся об песчаные земли с крошкой ракушек, как фарфоровая ваза, и перестанет светить. А что будет тогда? А тогда все просто пожмут плечами, невзирая на всеобщее призрение к независящему от Солнца народу, а затем найдут новый принцип, порядок и, возможно, станут улыбками высекать витамин Д друг для друга. Так и проживут, как жили и раньше с тихим девизом по жизни «Piano, piano». Старая хлюпкая лестница, что вот-вот отживёт своё и со скрипом пойдёт на металлолом, увитая глициниями, до сих пор жила, выдерживая на себе ещё парочку потёртых вазонов с зелёными, местами сухими, цветами. Нельзя было доверять ей свою жизнь и тяжёлые ступни, под которыми она прогнётся, однако так было бы намного быстрее, хоть и не столь безопасно для юной и свежей жизни Кристофера, который не рисковал переломать ноги даже чтобы полить те же самые цветы. Надеялся на дождь, который сделает эту работу за него и без лишних потерь. Жёлтый, медовый свет, заливает пыльное окно позади. Лучи тонко ложатся белёсыми полосками на руки, пальцы, что зажимают сигарету, путаются в волосах и забываются. Голова пригревается, а рассуждения об солнечном ударе становятся вполне реальными: от жары тошнило. Бан Чан, пытаясь заткнуть кричащий ком в горле, курил беспощадно и бесконечно. Подойдёт ли сюда слово «безгранично»? Курил без границ, становясь прозрачным в этой обыденности. Вот бабулька выбивает ковёр на широкой и шероховатой ветви долголетнего дуба, который лишь солнечно вздыхал, склоняя ветви вниз — ещё чуть-чуть и согнётся. Мужики на бетонных ступеньках соседнего дома играют в домино, раздумывая над партией так, словно это был чемпионат мира среди курящих и выпивающих, точащих зубы об зелёные стекляшки. Ресницы опускаются, кажется, Бан Чан уснёт или солнце ударит в голову и отрезвит полуживые, хрустящие конечности, свалив с хризолитовых ног. Но тут слышится или чудится, как что-то хрустит и скрипит ярче суставов Кристофера. Старый, с обшарпанной синей краской велосипед катился вдоль узкой улицы прямо к нагретой, металлической лестнице. Этот монстр кряхтел не хуже курильщика с туберкулёзом и стажем в пятьдесят лет. Кажется, что этот чудо-транспорт развалится на глазах, однако, на всеобщее удивление, он прослужит ещё всю оставшуюся жизнь. Обладатель подобного чуда тормозит резко, крутанув пластиковые педали назад. Потеряв равновесие, на что он потом отмахнётся как «проверил гравитацию. Работает», юноша валится, разодрав ладони, корки покрылись вязкой кровью. От такой картины Крис хмыкает в кулак, затуманив сигаретой весь обзор на зрелище, от чего лениво разгоняет табак в воздухе ладонью. Ян Чонин, мальчик с порваными сухожилиями и разноцветными пломбами во рту, хлюпает носом, вставая на ноги. Шаткая лестница никогда его не пугала, поэтому, погладив нагретые перила, он обжигается, но всё-таки ступает. Единственный укротитель этой конструкции был полон решимости, которой боялся даже металл под эвкалиптовыми ступнями. — Откуда тебя принесло на мою больную голову? – выдыхает, подмечая испарину на лбу юноши, что дышал через раз, вздымая грудь. Наверное, он как можно торопился сюда. — Заткни-и-сь, – тянет эвкалиптовый мальчик, отбирая сигаретку и лукаво стреляет глазками. Его сухожилия хрустят, а он закуривает с таким видом, словно делает что-то особенное. Ему бы вместо сигареты мыльные пузыри — полезнее, Чонину подходит, он ведь и не умеет курить, а только импровизирует, – я принёс свежие вести горячего Лечче. Бан Чан поводит плечами и смотрит на зелёную листву деревьев. Кажется отпустило. Чонин пахнет эвкалиптом и вечностью. Может поэтому его велосипед проживёт ещё долго. — Первое: я безгранично тебя люблю. Ян Чонин любил тараторить без умолку. А ещё он любил персики. — Второе: я неимоверно хочу тебя. И голос у него медовый, как те же лучи Солнца. И взрывной характер, как бомбочка для ванны — никогда не узнаешь, какой цвет внутри и на что он разложится. — Третье: я не придумал, но ты меня уже понял, правда? И пахнет он эвкалиптом и вечностью.. Да! Вечностью! И браслеты его вечно звенят, а бусины распростёрты — кусается иногда, зубки режутся. — И ты меня не слушаешь. — Слушаю, – Крис кидает взгляд на растрёпанную макушку с лисьими глазами, которая дует губы, ни за что не поверив, – и я тоже безгранично люблю. От тебя, до Луны и обратно. И если ты хочешь.. – качнул бёдрами в сторону, – то можно. Чонин успокаивал лучше любых медитаций. Стоило ему прийти, он разговаривал об дисках и эфирных маслах. А ещё имел особенность: быть грубым, но с нежностью. Нежностью, которой он сейчас обсасывал кадык Бан Чана на кровати под собой. Подреберье лучше не разглядывать — там запала хна и худоба. Впалые щёки, изнутри искусанные, так же покрываются поцелуями. Лёгкие, невесомые и сладкие, они проходятся дорожкой к шее и яремной ямке. Под ними простыни скомкались, а душная комната, которая выходила на солнечную сторону, наполнилась тяжёлыми и хриплыми выдохами. Чонин всегда целовался так, будто он лисица — игриво, кусаясь, впиваясь в губы с земляничным блеском напористо. Крис же, что был старее примерно на тысячу лет в душе, отвечал нежнее, поглаживая рёбра, от чего Ян постоянно отстранялся и тихо цедил сквозь зубы: — Не смей.. – но всё равно хихикал. Не идёт ему быть угрожающим. Он отсасывает Бан Чану, давясь вспенившейся слюной во рту. Щёки алеют, а губы опухают. Если бы каждый их день заканчивался бы так, то Чонин бы предпочёл попросить на день рождения новые губы и ротовую полость. Хотя лучше ничего не просить. Цветные пломбы его привлекали больше, чем здоровые ровные зубы. Уж лучше носиться, улыбаясь и показывая миру брекеты, которые вечно царапали член. Чан шикал от боли, а Ян кидал лишь робкое «сории..» и они продолжали. Из-за эвкалиптового мальчика эмоции брали верх и плыли в потоке между старым, сломанным вентилятором, и тёплым воздухом. И если бы кто-нибудь спросил, что Бан Чан курит, он бы несомненно ответил с некой иронией:«губы эвкалиптового мальчика.» Потому что Чонин неземной. Эдакое чудо-юдо, которое мило матерится, круто отсасывает и дарит нежность между пальцев и звёзд в волосах. Он играет в дартс и ненавидит основной свет, кутается в цветные гирлянды. Заглядывается на DVD диски и говорит об композиторах восемнадцатого века. У него тысяча скелетов в шкафу, красные глаза, наверное он так много плачет. А ещё он прекрасен, как серена. И был бы Бан Чан хоть немного похож на моряка, он бы несомненно утонул, забыв, кто он такой. Потому что эвкалиптовое чудо случается не каждый день. Оно приходит мгновениями, ест на твоей кухне, крадёт твою одежду и разминает хрустящий позвоночник с таким азартом, что от нежно-грубых рук хочется трястись и кричать. То-ли от боли, то-ли от больной расслабленности. И если трахаться и царапать широкую бледную спину Чонин умел искусно, то примерно так же он умел и обнимать до хруста костей, чем сейчас и занялся, пока Бан лишь расцеловывал прекрасное невидимое лицо, щекоча своим дыханием и смущая. Запалые щёки выцеловывались с прикусами, пока на шее и под ухом уже красоввлись багровые следы. Ян Чонин любил метки, любил показывать, что он чей-то и нужен кому-то. Бан Чан для того и тщательно оставлял алые следы, но без фанатизма — кровоподтёки порой могли выглядеть пугающе. А Чонин не любил быть один и пугать людей. Он любил Бан Чана. Шмыгнув эвкалиптовым носом, Чонин лежит на животе, зачитывая вслух названия журналов в пыльном серванте. Почему Кристофер вообще хранит журналы в серванте? Они пылятся там и становятся одинокими. А Чонин не любит одиночество. Он любит Бан Чана.