Bound to you

Вашему Величеству. Говорят, корона меняет форму черепа, но я не думал, что она сдавливает и память. Впрочем, этот лист не для упреков. Прошло достаточно зим, чтобы мальчишеская обида переплавилась в холодную, тяжелую сталь. Когда-то вы знали меня другим — мягким, готовым делить с вами и хлеб, и юношеские мечты. Но наследство, упавшее на ваши плечи, воздвигло между нами стену, сквозь которую вы предпочли меня не заметить. Что же, это был ваш выбор. Моим же решением стало выжить и переродиться. Сегодня я возглавляю элитный полк гвардии в далекой провинции. Здесь, на рубежах, нет места сантиментам. Мальчик, которого вы оставили в тени своего величия, вырос. Я стал прямым, как полет стрелы, и жестким, словно кованый доспех. Я научился говорить мало, но каждое мое слово теперь имеет цену и вес. Вокруг меня много людей: одни ищут моей благосклонности, другие — трепещут и боятся моего взгляда. Но никто, слышите, никто не смеет упрекнуть меня в бесчестии. Я заслужил свое право стоять прямо. Я пишу это анонимно не из трусости — мое имя вам отлично известно, если вы еще помните вкус верности. Я пишу, чтобы вы знали: тот, кого вы вычеркнули из жизни за ненадобностью, стал человеком, перед которым преклоняют колена. У вас есть трон, Ваше Величество. У меня — моя честь и верный клинок. И теперь мы квиты.

***

— Кого ты представляешь, когда стреляешь? — Свист пущенной стрелы подобно грому разорвал тишину густой чаши вечернего леса. Снаряд, выпущенный секундой ранее, прилетел четко в цель. Это исправляло два прошлых промаха, когда до самого центра не хватило ровно ногтя. Не критичный результат, но терпимый для его гордой души. — Разве пристало пускать стрелу, представляя чужое лицо или тело, Ваше Высочество, господин Ли Минхо? В глаза смотреть себе не позволяет. Стыдливо отворачивается к широкому дереву, где на коре вырезаны четкие шесть кругов мишени. Стреляет, расщепляя надвое точно в центре древко предыдущей стрелы. — Ты снова слишком красноречив, расслабься. Держать статус перед стаей сосен — бессмысленная затея. — Бессмысленная затея, говорите? — Парень горько усмехнулся, наконец отрывая взгляд от расщепленного древка. — Мой отец, великий генерал Хан, засек бы меня плетью прямо у этих сосен, заметь он хоть каплю неуважения к королевской крови. Минхо опустил лук, внимательно разглядывая своего спутника. В сумерках фигура Джисон казалась монолитной. Этот парень дышал всеми оружиями на земле в свои почти семнадцать. Занимаясь боевыми искусствами с самых первых шагов, вырос отважным воином, чье тело было соткано из шрамов, тяжелых тренировок и железной дисциплины. Отец воспитывал его не как сына, а как живой щит для будущей короны. — Старик Хан слишком строг, — тихо произнес принц, делая шаг навстречу. — Но именно благодаря его жестокой науке ты сейчас лучший боец в этих землях. Ты не просто воин, Джисон. Ты тот, кому я доверяю свою спину. Младший Хан поправил кожаные наручи, намертво въевшиеся в запястья от многолетней борьбы. В его глазах, отражавших закатное солнце, не было страха перед врагами. тихое и вечное решение, выжженное отцом преданность наследнику престола. — Мой отец воспитал меня, чтобы я побеждал, Чоха. Но стрелять, думая о мести или чужой плоти — это удел палачей, а не защитников. — Вы правы, но за подобными суровыми речами вам не скрыть своей давней страсти к ночным часам в тиши коронованной библиотеки. — Как же легко мы сменили тему разговора, — едва слышно рассмеялся Джисон, опуская взгляд на примятую его тяжелыми сапогами траву. Минхо медленно повернул голову, и в его темных глазах, привыкших к полумраку дворцовых палат, блеснул опасный, но восхищенный огонек. Принц сделал два размеренных шага, сокращая дистанцию до того предела, где нарушался всякий придворный этикет. Шелковый подол его судейского халата мазнул по кожаным накладкам на поножах Джисона. — Мы не меняли тему, друг мой, — голос Минхо стал тише, но обрел весомость литого золота. — Мы лишь перевели взгляд с наконечника стрелы на руку, которая её направляет. Мой разум питают свитки ушедших династий, твои мышцы закалены безжалостной сталью твоего отца. Но ответь мне, воин: если великий генерал Хан выковал из тебя клинок, способный сокрушить любого мятежника, почему твоя рука дрогнула на ширину ногтя, когда ты целился в мертвую кору сосны? Джисон резко вскинул голову. Смех мгновенно испарился с его лица, уступая место той самой гранитной маске, которую в него годами вбивали на плацу. Взгляд парня, тренированного замечать колыхание травинки за сотню шагов, намертво сцепился со взглядом наследника. — Моя рука не дрожит никогда, Ваше Высочество. Спросите у тех сорока разбойников, чьи глотки я перерезал в ущелье Кимхо, когда они пытались перекрыть путь вашему кортежу, — чеканно, слово за словом произнес Джисон, с эхом в его голосе отозвалась гордость рода Хан. — Промах в ширину ногтя — это не слабость. Если бы я пустил стрелу точно в центр с первого раза, звук удара выдал бы мою позицию птицам. Мой отец учил меня не просто убивать. Он учил меня выигрывать войны до того, как враг поймет, откуда пришла смерть. Ошеломлено замолчал принц. Он знал, что за этой безупречной логикой скрывается страшная правда: Джисон не имел права на ошибку, не имел права на простые человеческие чувства. Вся его жизнь, начиная с разбитых в кровь младенческих кулаков о деревянные манекены и заканчивая изощренными стратегическими трактатами, которые отец заставлял его заучивать наизусть под угрозой голода, была подчинена одной цели — безопасности престола. — Выходит, великий стратег просчитал даже направление ветра, — принц протянул руку и коснулся пальцами холодного железа наплечника Джисона, слегка надавливая, словно проверяя крепость его духа. — Но ты уходишь от моего первого вопроса, Джисон. Чьё лицо ты видел перед собой, когда натягивал тетиву? Генерала Хана, который видит в тебе лишь идеальное орудие? Или министров, что шепчутся за моей спиной, приближая день моей коронации и твоей гибели на передовой? — Когда я держу лук, я не вижу лиц врагов. Я вижу только вашу тень за мной. И пока эта тень падает на землю нашей страны, моя стрела найдет любого, кто осмелится сделать шаг навстречу. Даже если этим врагом окажется весь мир. Даже если мне придется направить стрелу в собственное сердце. — Желаю, чтобы стрела никогда там не оказалась, — тихо произнес Минхо, убирая руку с его плеча. — Живи себе во благо и продолжай любить чтение. Литература вовсе не является слабостью. — Меня все еще удивляет ваша осведомленность об этом секрете, — Джисон слегка прикусил губу, уводя взгляд в сторону темнеющих крон деревьев. — Раз уж я знаю о твоей тайне, раскрою тебе свою: я часто забредаю туда, когда стража уже нехотя засыпает, а дворцовые двери перестают шуметь. Мне скоро восемнадцать. Почти взрослый муж по законам предков. И не было ни дня, когда бы я не думал о плетеном переплете старой книги в моих руках. Мои мысли там, даже когда я сижу на Главном совете или нахожусь на малой охоте моего отца. Джисон издал короткий, глухой смешок, осторожно опуская лук и упирая его нижнее плечо в носок своего сапога. Напряжение, царившее между ними секунду назад, сменилось странной, заговорщической атмосферой. — Дворцовые двери не шумят, говорите? — Джисон покачал головой, в его голосе прорезалась ирония человека, — Чоха, северные ворота библиотеки смазывают гусиным жиром раз в лунный цикл. Старый кастелян Пак крадет этот жир с кухни, чтобы продавать его на нижнем рынке Хансона, поэтому петли вечно скрипят на высокой ноте «ми». Если вы проскальзываете туда бесшумно, значит, вы либо научились летать, либо третья смена стражи у правого крыла снова перебрала ячменной настойки. — Капитан стражи Кан слеп на левый глаз, а сержант Чхве страдает одышкой после каждого сытного ужина, — лениво парировал Минхо, закидывая лук за спину. — Им платят пять ян за дежурство. За пять ян человек готов не замечать даже слона, если тот одет в темный шелк и не наступает на сухие ветки. — Вы подкупаете собственную гвардию ради пары часов с китайскими трактатами по орошению полей? — Джисон недоверчиво прищурился, вытаскивая из-за пояса небольшой холщовый мешочек с сушеным мясом вяленого фазана, смешанным с дикой солью. Он протянул его принцу, делясь скудным пайком воина без всякого чинопочитания. — Мой отец за такие геополитические маневры заставил бы меня чистить конюшни до конца династии. Возьмите, вы наверняка пропустили ужин из-за этих ваших заседаний. Минхо без брезгливости взял двумя пальцами жесткий кусок мяса, отправил его в рот и принялся медленно, задумчиво жевать. Специфический вкус дичи, пропитанной солью и дымом костра, сильно отличался от изысканных фазанов, которых подавали на золотых блюдах во дворце. — Твой отец мыслит категориями фронта, — прожевав, ответил принц, слизывая соль с губ. — Для генерала Хана мир делится на тех, кто идет в авангарде, и тех, кого нужно закопать в ров. Но в тех плетеных книгах, Джисон, написано то, чего твой отец никогда не поймет. И почему-то, глядя в эти сверкающие, живые глаза, Джисон ощущал всем своим нутром абсолютное спокойствие. В этот миг он верил, что выбор, сделанный его сердцем, — единственный правильный. Принц Минхо всегда казался ему невероятно красноречивым и отважным на фоне всего остального мира. Он был ярок, как полуденный день, и спокоен, как глухая ночь. Он никогда не осуждал Джисона, уважая чужие решения, и одним своим присутствием дарил силу и веру в себя. Неудивительно, что Минхо окружали толпы восторженных дам, а во дворце ему без конца возносили заслуженные похвалы. Именно таким Джисон его и запомнил. Запомнил до того, как страсть в глазах принца погасла навсегда, а на её место пришла холодная тьма той самой кровавой ночи. Ночи, которая унесла жизнь верного народу старого генерала и выжгла всё чистое и светлое в некогда доброй груди наследника. В тот роковой момент Джисон навсегда попрощался с прежней беззаботной жизнью. Смирившись с неизбежным и признав вынужденное восхождение Минхо на трон, Джисон окончательно шагнул на путь воинов и рыцарей. Он принес нерушимую клятву — стать для нового короля живым щитом и любой ценой защитить его от новой пролитой крови. Так резко в свои смелые девятнадцать лет он разрушил собственную веру на полное, простое человеческое счастье. Частое, привычное тепло в груди от присутствия Минхо испарилось без следа. Оно оставило после себя лишь медленно пропадающий вкус вяленого мяса, съеденного на природе у лесной беседки. Забылись вечерняя стрельба из лука, тихие разговоры и сокровенные секреты, некогда посвященные друг другу. Их солнце окончательно опустилось. И дружба, ковавшаяся на протяжении всего взросления, безвозвратно превратилась в пепел среди пламени горящего камина. Едва только застоявшиеся кони были окончательно запряжены и готовы к долгой дороге, а нехитрые пожитки прислуга наспех уложила в холщовый мешок и окованный железом дорожный сундук, наглухо обшитый грубой медвежьей шкурой, пробил час расставания. Джисон подошел к отцу. Прощание вышло скупым на слова: юноша склонил голову под строгим, но преисполненным нескрываемой гордости отцовским взором. Затем он обернулся к матери и позволил, облаченной по случаю его отъезда в ее любимый сиреневый летник, чей богатый шитый ворот наглядно заявлял о весьма зажиточном и состоятельном положении их семьи, — припасть к себе, Джисон ощутил на лбу ее горячий, мокрый от беззвучных слез поцелуй. Следом он крепко прижал к груди плачущую навзрыд младшую сестру, хрупкую Мирославу. Ей исполнилось уже одиннадцать лет — возраст, когда девице пора бы учиться степенности и строгости нрава, но в ту минуту, содрогаясь от горьких рыданий, она плакала навзрыд, точь-в-точь как испуганный младенец. А после, уже сидя в душном, темном нутре шатающегося на каждом встречном камне дорожного возка, Джисон никак не мог обрести покой. Колеса безжалостно бились о валуны, карету швыряло из стороны в сторону, но его растревоженную душу куда сильнее терзали горькие, безответные раздумья. Сердце сжималось от глухой обиды и непонимания: почему же Минхо даже на прощание не спустился к крыльцу? Почему не вышел за ворота, оставив его одного в этот переломный момент? Ведь Минхо всегда, сколько Джисон себя помнил, клятвенно обещал ему перед каждой, даже самой короткой дорогой лично являться и дарить на счастье удачу, оберегая от любых путевых невзгод своим присутствием. Джисон горько усмехнулся про себя, кутаясь в дорожный плащ от проникающей сквозь щели возка сырости. Он отчетливо понимал: цепляться за прошлое больше нет никакого смысла. О нем просто забыли, оставив один на один со своей неприкаянной преданностью. Его отложили в сторону, словно старую, некогда любимую детскую игрушку, которая внезапно наскучила повзрослевшему хозяину. Но судить Его Величество — своего верного друга детства и человека, ставшего единственным истинным утешением его растревоженного сердца, — Джисон не мог. Он не имел на это права и не позволял себе совершить подобное кощунство даже в мыслях. Покорно соглашаясь оставаться в тени, на обочине чужой королевской жизни, он безмолвно принимал этот удар. Если такова его судьба, если так ему суждено свыше и если для нового правителя так будет лучше — он примет эту участь со всем возможным достоинством. И прямо там, под мерный, усыпляющий стук бьющихся о камни колес, Джисон поклялся самому себе навсегда похоронить и забыть все, что между ними было. Дорога неумолимо бежала вперед, уводя возок все дальше от затянутых туманом стен королевского дворца. Шум столицы остался позади, сменившись заунывным свистом ветра в оголенных кронах деревьев. Джисон прикрыл глаза, пытаясь унять дрожь в пальцах, но память, вопреки только что данной клятве, упрямо возвращала его в те дни, когда Минхо еще звался Наследным принцем — их сиятельным Чоха. Тогда, в залитых солнцем садах, они были равны в своей искренности. Минхо смеялся, обещал разделить с ним и бремя, и радость, и клялся, что никакая корона мира не заставит его отвернуться. Теперь же на плечи Минхо легла тяжелая мантия правителя. Видимо, золото престола и впрямь выжигает в людях способность помнить тех, кто остался внизу. Вдруг возок резко тряхнуло, да так сильно, что кованый сундук у ног Джисона жалобно звякнул замками. За окном послышался тревожный окрик кучера, призывающий лошадей замедлить ход. Сквозь мутное слюдяное окошко юноша разглядел, что они подъезжают к развилке у старой пограничной заставы. Что означало для него началом нового пути. Возок вез его навстречу пяти годам суровой, безжалостной службы в отдаленной провинции Чхунчхон, где глубоко в горах скрывался лагерь Элитной королевской гвардии. Пять долгих лет Джисону предстояло провести среди лучших клинков королевства, забыв о мягких постелях и дворцовых интригах. Там, среди изнурительных тренировок от рассвета до заката, марш-бросков в тяжелых доспехах и опасных ночных патрулей на границах провинции, он должен был переплавить свою душевную боль в стальную волю. Отец отправил его туда, чтобы сделать из него безупречного защитника короны, но Джисон знал: за эти пять лет в глуши он либо окончательно сотрет из памяти образ своего Чонха, либо его преданность станет опасным, каленым оружием. Пять лет в элитной королевской гвардии выжгли из него остатки прежней мягкости, но так и не дали ему чувства дома. Он нигде не был своим. Обученный с самых малых лет держать в руках кремневый мушкет и тяжелое ружье, твердо знающий цену пороху и свинцу, он совершенно не вписывался в стандартную, размеренную учебу других кадетов. Пока те заучивали парадные шаги и фехтовали на легких шпагах по учебникам, Джисон мыслил категориями реального боя. На фоне остальных он казался чужаком, человеком другой породы. Его выделяло всё: плотная, мощная комплекция, лишенная юношеской угловатости, и то, как стремительно он возмужал под палящим солнцем провинции. За эти годы он вытянулся так, что стал выше почти каждого в своей группе на целую голову. Эта разница в росте и выправке делала его отстраненным и пугающим. Впрочем, зависть сверстников его не задевала. Джисона скорее тешили, чем раздражали слова наставников, которые то и дело ставили его в пример, призывая остальных поступать и тренироваться так же. Разумеется, когда тебя постоянно превозносят учителя, обзавестись верными приятелями или найти искренних друзей среди равных становится невыполнимой задачей. Зависть рождала глухую стену отчуждения. Единственным исключением стал Крис. Он был года на два старше, смотрел на мир проще и не пытался соревноваться с Джисоном в силе или меткости. Крис просто стал рядом и со временем превратился в самого близкого человека во всем лагере. Именно поэтому сейчас, когда провинциальный этап службы подошел к концу, Крис ехал с ним бок о бок в тяжелой, обитой темной кожей карете, мерно покачивающейся на ухабах по дороге к столичному дворцу. Дорога к столице казалась бесконечной. Тяжелая карета то и дело подскакивала на ухабах, и этот мерный, раздражающий стук колес мешал сосредоточиться. Джисон смотрел в окно, лениво разглядывая мелькающие за стеклом перелески и старые постоялые дворы. Когда-то, еще до гвардии, он знал здесь каждый поворот ведь скакал тут верхом на своей любимой лошади. Теперь же ландшафт казался чужим, словно стертым из памяти за пять лет службы на глухих границах. — Слушай, а там, во дворце, конюшни действительно такие огромные, как о них судачат? — Крис нарушил тишину, устраиваясь поудобнее на кожаном сиденье. — Говорят, туда три сотни племенных жеребцов помещается. — Не считал. Но места там хватает. — Тебе-то ладно, ты там вырос, все углы знаешь, — Крис негромко хмыкнул, поправляя воротник мундира. — А я дальше нашей провинции и носа не совал. Впервые буду служить при дворе. Немного дико, если честно. Все эти караулы у королевских покоев, парадные разводы, вечные поклоны... Надеюсь, нас не заставят носить эти дурацкие напудренные парики? — Нас — нет, — Джисон слегка усмехнулся, — Гвардии на рубежах положена походная форма. Так что от шелка и кружев ты избавлен. А к караулам привыкнешь за неделю. Там то же самое, что в лагере, только стены из мрамора и чихать нужно тише. Крис тихо рассмеялся, качнув головой. — Ну, хоть в этом повезло. Главное — под ноги какому-нибудь важному графу не вписаться в темноте. Они же там все ходят так, будто у них спицы вместо позвоночника. — Главное — ружье держи крепко и смотри прямо, — Джисон снова отвернулся к окну, провожая взглядом покосившийся путевой столб. — Дворцовые этого не любят. Они привыкли, что солдаты отводят глаза. А ты не отводи. — Понял, командир, — Крис улыбнулся, глядя на то, как впереди, сквозь дорожную пыль, начинают проступать массивные серые башни королевской резиденции. — Посмотрим, чем нас встретит эта столица. Карета с глухим стуком преодолела подъем и въехала через массивную арку во внутренний двор королевской резиденции. Лошади фыркали, перебирая копытами по гладкому серому камню, а тяжелые колеса наконец замерли. Вокруг суетились слуги, но Джисон не смотрел на них. Окно кареты остановилось как раз напротив парадной лестницы, у подножия которой ждали двое. Джисон толкнул тяжелую дверцу и первым шагнул на каменные плиты, поправляя мундир. Крис вышел следом, мгновенно вытянувшись по струнке, как и подобает гвардейцу при виде благородных дам. У ступеней, слегка отстраненно от остальной дворцовой суеты, стояла его мать. На ней было то самое старое лиловое платье из плотного тяжелого шелка. Матушка смотрела на него спокойно, с легкой, едва заметной гордостью, словно и не уезжал он на долгие пять лет в глухую провинцию. Но больше всего взгляд Джисона приковала девушка, стоявшая рядом с ней. Мирослава. Его младшая сестра выросла настолько, что он не сразу узнал в ней ту маленькую угловатую девчонку, которая когда-то путалась под ногами. Ей исполнилось шестнадцать лет ровно два месяца назад — эту дату он помнил четко, хоть и проводил тот день на учениях под проливным дождем. Теперь перед ним стояла взрослая, статная девушка с длинными волнистыми волосами, спускавшимися по плечам. На ней было легкое голубое платье, ткань которого красиво переливалась и словно светилась изнутри под яркими полуденными лучами солнца. — Ну здравствуй, брат, — тихо, но уверенно произнесла Мирослава, сделав шаг вперед. На ее губах играла легкая улыбка, а в глазах светилось любопытство — она явно пыталась разглядеть в этом высоком, широкоплечем гвардейце прежнего Джисона. Парень замер на секунду, окинув сестру долгим взглядом, а затем едва заметно улыбнулся углами губ. — Ты стала выше, Мира. Мирослава улыбнулась и сделала шаг навстречу. Она порывисто протянула руки, крепко прижимаясь к его груди, обтянутой плотным сукном мундира. Джисон почувствовал, как она едва заметно всхлипнула, уткнувшись носом в его плечо, но тут же взяла себя в руки. Справившись с нахлынувшими чувствами, сестра счастливо отстранилась и уступила место матушке, которая едва сдерживала волнение. Женщина подошла ближе, снизу вверх всматриваясь в лицо сына. Ее теплая ладонь коснулась его головы, аккуратно зачесывая назад слегка отросшие темные волосы. — Ты очень изменился, Джисон, — тихо произнесла матушка, — Провинциальное солнце определенно пошло тебе на пользу. Ты возмужал, кожа потемнела от долгих походов, а плечи стали широкими, как у истинного витязя. Ты стал настоящим мужчиной. Джисон перехватил бережно ее руку, крепко сжав пальцы. — Буду плохим сыном, если совру, что не вспоминал о доме, матушка. Женщина чуть прищурилась, уловив эту новую, строгую интонацию, и перевела взгляд на Криса, который все это время неподвижно стоял чуть позади парня, держа руку на эфесе полусабли. — А это, надо полагать, твой верный соратник, о котором ты упоминал в редких письмах? — спросила она, разглаживая складки своего лилового платья. — Кристофер, старший унтер-офицер нашей роты, — Джисон коротко кивнул в сторону друга. — Моя правая рука в лагере и единственный человек в этой провинции, чьей спине я доверяю так же, как своей собственной. Крис тут же сделал четкий шаг вперед и склонил голову в глубоком, благородном поклоне, прижав ладонь к сердцу. — Для меня великая честь лицезреть вас в здравии, сударыня. Ваш сын заставлял весь округ трепетать перед законом, но, видит бог, здесь он мгновенно превращается в послушного отрока. Мирослава тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью, а матушка лишь понимающе улыбнулась, качнув головой. — Ну полно вам, господа офицеры, — мягко осадила она их, жестом указывая на парадные двери резиденции. — Дорога от рубежей долгая и пыльная. Распорядитель уже подготовил для вас покои в восточном крыле, поодаль от королевских залов, как ты и просил в рапорте, Джисон. Идемте внутрь, пока здешние ищейки не начали собирать сплетни о вашем приезде. Джисон бросил короткий, оценивающий взгляд на окна верхних этажей дворца, где за тяжелыми бархатными занавесями могла скрываться чья угодно тень. Даже у стен есть уши. — Хорошо, — отрезал он, слегка поправляя перевязь ружья за спиной. — Крис, забирай подорожные грамоты и проконтролируй разгрузку наших сундуков. Встретимся в казарменном корпусе через час. Матушка, Мира — я провожу вас. Сестра подхватила его под руку, увлекая к высоким ступеням, и Джисон поймал себя на мысли, что мраморные плиты дворца под его сапогами кажутся куда более скользкими, чем каменистая земля лагеря. — Накануне в кулуарах только и говорили, что о грядущем королевском пире в честь выпуска молодых витязей, — негромко произнесла женщина, когда они вошли в прохладную анфиладу дворца. — Слуги шепчутся, будто к парадному крыльцу подадут семь тяжелых карет с будущими защитниками короны. Местные фрейлины и знатные девицы уже потеряли покой: болтают без умолку, примеряют лучшие наряды и мечтают выйти замуж за доблестных воинов. Она на мгновение замолчала, внимательно вглядываясь в суровый профиль сына, после чего тихо вздохнула: — Тебе и самому, сынок, давно пора подумать о супруге. Двадцать четыре года — возраст зрелый, мужской. Пора бы обзавестись семьей и продолжить род. — Я не могу, матушка, и ты сама это прекрасно понимаешь, — ответил он, — Служба на рубежах перекрыла мне все дороги к мирной жизни. Наша гвардия всегда на передовой. Каждый день идти под мечи и рисковать головой, чтобы в итоге оставить вдову с сиротой на руках — это чистой воды эгоизм. Я не стану обрекать женщину на вечный траур ради собственного утешения. Моя невеста сейчас — это моя сталь. — Долг перед короной суров, Джисон. Но неужели в твоем сердце совсем не осталось места для простого человеческого тепла? Неужели ты готов навсегда остаться один среди своих клинков и лагерных костров? Джисон остановился у поворота к восточному крылу и повернулся к матери. Его высокая фигура в строгом походном доспехе на мгновение полностью заслонила свет из узкого дворцового окна. — На рубежах тепло дают костры, матушка, а выжить помогает холодный рассудок, — прямо ответил он. — Другого тепла мне не нужно. По крайней мере, пока это королевство лихорадит от скрытых войн. В этот момент в дальнем конце коридора послышался уверенный, размеренный стук сапог по мрамору. Джисон мгновенно подобрался, рука привычно легла на рукоять меча на поясе. Из-за поворота показался дворцовый глашатай в роскошном пурпурном кафтане — цветах личной свиты молодого короля. — Мир вашему дому, благородные господа, — глашатай остановился на положенном расстоянии и отвесил чинный поклон, шурша дорогими тканями своего пурпурного кафтана. Его взгляд сразу зацепился за суровый доспех парня. — Позвольте узнать, являетесь ли вы тем самым рыцарем из пограничного полка, что прибыл сегодня в карете? Джисон утвердительно кивнул. Подбородок слегка приподнялся, а ладонь так и осталась лежать на эфесе тяжелого меча. — Я Джисон Хан, — коротко и прямо отрезал он, избавляя вестника от необходимости зачитывать длинные официальные приветствия. — В таком случае, доблестный рыцарь, мне велено вручить вам это, — глашатай протянул плотный свиток, скрепленный тяжелой королевской печатью из красного воска. — Его Величество созывает всех вернувшихся воинов на праздничный пир в главном зале. Ваше присутствие обязательно. Приняв пергамент, Джисон коротко склонил голову в знак того, что послание принято. Выполнив свой долг, глашатай развернулся и ушел обратно по гулкому коридору, чеканя шаг. Как только стук его сапог затих в отдалении, Мирослава звонко рассмеялась. Она заговорщически подтолкнула брата локтем в бок, лукаво поглядывая на свиток в его руках. — Ну надо же, наш суровый рыцарь, который только что красноречиво рассуждал о холодной стали и лагерных кострах, первым получил пропуск на пир! — подколола она его, весело сощурив глаза. — Смотри, братец, как бы какая-нибудь знатная графиня не растопила твой хваленый лед прямо за праздничным столом. Матушка, глядите на него, он уже держит это приглашение так, словно это боевой приказ, а не зов на бал! — Тебе бы, Мира, поменьше думать о графинях и побольше — о собственных манерах. А то, я гляжу, за два месяца в свои шестнадцать лет ты научилась только языком чесать. Если на этом пиру ты так же будешь ухмыляться местным лордам, они решат, что тебя воспитывали в казарме среди конюхов, а не в благородном доме. Мирослава картинно округлила глаза и шутливо схватилась за сердце, прижав ладонь к нежно-голубой ткани. — Какая жестокость! Матушка, вы только послушайте его! Наш великий рыцарь вернулся с рубежей не любящим братом, а грозным полковым судьей. Командуй своими оруженосцами в походах, господин гвардеец, а меня твои суровые нотации не пугают. При дворе дамы ценят живой ум, а не каменные лица! — Живой ум и пустая болтовня — разные вещи, — отрезал Джисон, поворачивая в просторную, залитую солнцем галерею. — На границе за такую дерзость мне бы пришлось отправить тебя чистить конюшни или точить мечи до самого рассвета. Так что цени, что я сегодня добрый и просто провожаю вас до дверей. — Ах, конюшни! — Мирослава звонко рассмеялась, поудобнее перехватывая его под руку. — Ну конечно! Ты ведь теперь у нас гроза всей провинции, грозный воин, перед которым трепещут враги. Только не забывай, братец, кто тайком таскал тебе сладкие пироги с кухни, когда отец наказывал тебя за разбитые витражи в старой башне. Кто тогда сидел в углу и шмыгал носом, а? Напомнить? Джисон слегка приподнял бровь, и уголок его губ дрогнул в едва заметной, редкой для него улыбке. — Это было тактическое отступление, а не трусость, — сухо парировал он, хотя его тон стал чуть мягче. — И пироги те были сгоревшей брусникой, если мне не изменяет память. Так что твой вклад в мое спасение сильно преувеличен. — Сгоревшей? — Мира оскорбленно хмыкнула, — Какая неблагодарность! Матушка, скажите ему! Он совершенно растерял все благородство среди своих лагерных костров. Матушка, шедшая чуть позади и придерживая подол своего лилового платья, лишь тихо качала головой, с улыбкой наблюдая за их перепалкой. — Перестаньте препираться, вы уже не дети, хотя ведете себя в точности как пять лет назад, — с мягким упреком прервала она их, когда они наконец подошли к высоким дубовым дверям женских покоев. — Джисон, не слушай её, она просто слишком долго ждала твоего возвращения. Ступай теперь к себе, приведи себя в порядок после дороги. Время летит быстро, а королевский герольд не станет объявлять начало пира дважды. — Отдыхайте, — негромко произнес он. — Встретимся в главном зале. Развернувшись на каблуках, он направился в сторону восточного крыла.

***

— Правду глаголили про яркий чертог, наполненный златом. Басни сочиняли не просто так, это явно, — негромко произнес Кристофер, завороженно озираясь по сторонам. Джисон шел следом, и посещать подобный королевский пир плечом к плечу с другом казалось ему чем-то чуждым. Весь их прежний строгий уклад — совместные скудные трапезы за грубыми столами пограничной столовой, изнурительные тренировки на плацу и ночевки вповалку в суконных палатках во время лесных вылазок — остался далеко позади, за крепостными стенами провинции. Здесь, в столице, привычный ритм гвардейской жизни дал сбой, уступая место совершенно иному. — Дамы здесь просто завораживают своей красотой. Атмосфера вокруг буквально цвела роскошью и беззаботным весельем. Огромная пиршественная зала поражала своим размахом: к высокому сводчатому потолку взмывали исполинские мраморные колонны, искусно украшенные гирляндами из живых цветов. В воздухе стоял густой, пьянящий аромат благовоний, спелых фруктов и жареного ягненка. Всюду звенел искренний, громкий смех, утопающий в гуле сотен голосов. Гости выглядели абсолютно счастливыми: знатные лорды и прекрасные девицы без умолку болтали, лакомились изысканными заморскими сладостями с серебряных подносов, осушая кубки, до краев наполненные старым терпким вином. — Я думала, ты не придешь, — раздался за спиной чистый, знакомый голос. Джисон повернул голову и встретился взглядом с сестрой. Мирослава преобразилась до неузнаваемости, сменив свое дневное платье на куда более пышное, дорогое парадное убранство из тяжелого шелка. Ее длинные волнистые волосы теперь были уложены в искусно растрепанный, небрежный пучок, в который служанки вплели мелкие живые цветы, пахнущие весной. Голубая ткань ее юбок шуршала при каждом шаге, собирая на себе золотые блики от сотен дворцовых свечей. Мира лукаво оглядела брата, а затем перевела взгляд на его спутника и мягко улыбнулась: — Кристофер, выглядите очень хорошо. Ваш полковой мундир среди здешних шелков смотрится куда достойнее всех этих напыщенных кафтанов. — Вы лучше, госпожа, — Крис тут же прижал ладонь к груди и склонил голову в безупречном поклоне, отставив ногу назад, как того требовал строгий этикет в присутствии знатных девиц. — Здешний чертог блестит золотом, но истинное его украшение только что соизволило к нам подойти. Мирослава тихо рассмеялась, прикрыв рот веером из белых перьев, и погрозила Крису пальцем. — Оставьте эти придворные речи, Кристофер, они вам не идут. Я знаю, что вы с моим братом привыкли отдавать приказы, а не сыпать комплиментами столичным девицам. Джисон, ну почему ты стоишь у самого входа, словно каменное изваяние на карауле? Наслышана, что господа рыцари с рубежей должны открывать этот пир, а ты прячешься в тени колонн. — Мы не прячемся, Мира, — сухо ответил Джисон, слегка поправляя тяжелую перевязь меча на плече. — Воины не прыгают в омут праздника с порога. К тому же, здешний шум утомляет быстрее, чем дневной переход в полном доспехе. Все эти люди... они смеются так громко, будто завтра не может наступить война. — Опять ты за свое, — Мирослава шутливо вздохнула и поджала губы, обмахнувшись веером. — Матушка права, ты стал невыносимо жестким за эти годы тренировок. Неужели этот блеск, вино и музыка совсем не радуют твое сердце? Посмотри на столы — там сладости, привезенные из заморских стран, а вино льется из серебряных кувшинов так, словно это обычная вода. Люди счастливы, Джисон. Они празднуют выпуск новой смены защитников, которых взрастили на рубежах. Вас празднуют. — Они празднуют иллюзию, — отрезал Джисон. Он перевел взгляд на кружащиеся в центре залы пары, где знатные лорды бережно вели своих дам под звуки лютен. — Пока они здесь пьют терпкое вино и едят сахарные яства, на учениях в провинции нас заставляли проверять остроту клинков перед каждым ночным караулом. Мне сложно радоваться золоту, когда я знаю, каким трудом и потом окупается право стоять здесь. Мы пять лет провели в грязи и на плацу, Мира. Я разучился понимать этот блеск. Крис деликатно кашлянул, пытаясь разрядить обстановку, и ободряюще коснулся плеча друга. — Ну полно тебе, Джисон. Мирослава права в одном — мы прибыли сюда по королевскому зову, и негоже новоиспеченным рыцарям выказывать пренебрежение к гостеприимству двора. Госпожа Мирослава, не принимайте его ворчание близко к сердцу. Ваш брат просто отвык от мягких подушек и красивых нарядов за время нашей лесной учебы. Дай ему волю, он бы и здесь разбил палатку прямо посреди мраморного зала и развел костер из этих резных стульев. — Я вижу, Кристофер, что только вы способны удержать его от того, чтобы он не начал строить здешних слуг в шеренгу. Матушка ждет нас у главного стола в глубине залы. Идемте со мной, я проведу вас через эту толпу, пока местные графы не начали расспрашивать вас об учебных походах. Они ведь только и умеют, что слушать басни, а настоящие мечи видели разве что на картинах. Когда они подошли к богато убранному столу, из-за спин столичных дворян неожиданно выступил отец Джисона. Его могучая фигура, облаченная в парадный рыцарский доспех с золоченой чеканкой, излучала неподдельную, суровую гордость. Завидев сына, старый воин остановился. Его строгий, повидавший немало битв взгляд медленно оглядел Джисона с головы до ног, оценивая широкие плечи, выправку и ту зрелую силу, которую парень обрел за годы суровой учебы. Удовлетворенный увиденным, отец сдержанно, но весомо кивнул. Джисон тут же выпрямился, чеканя шаг. Прижав ладонь к рукояти меча, он склонился в глубоком, уважительном поклоне, подобающем сыну и молодому рыцарю. — Приветствую вас, отец, — негромко произнес Джисон, подняв на него прямой взгляд. — Рад видеть вас в добром здравии. Отец шагнул навстречу и тяжело, по-мужски постучал его по плечу ладонью в кованой перчатке. От этого крепкого удара металл доспехов глухо звякнул. — Добро пожаловать домой, сын, — густым басом отозвался мужчина. — Вижу, рубежи пошли тебе на пользу. Спину держишь как надо, взгляд верный. Из тебя вышел достойный защитник короны. Затем старый рыцарь перевел свой тяжелый, проницательный взор на Криса, который все это время стоял чуть позади, сохраняя безупречную воинскую стойку. Кристофер не заставил себя ждать. Он сделал четкий шаг вперед, прижал руку к сердцу и склонился в благородном поклоне перед главой рода. — Кристофер, — почтительно, но уверенно представился парень. — Сын благородного дома с южных окраин. Имел честь проходить пятилетнюю учебу и лесные вылазки бок о бок с вашим сыном, милорд. Отец Джисона не сводил с Криса пристального, оценивающего взгляда. Он медленно убрал руку с плеча сына, перенеся все свое тяжелое внимание на молодого южанина. В военных кругах фамилия Криса, хоть и принадлежала скромному роду с окраин, всегда ассоциировалась с упрямыми, прямолинейными людьми, которые не гнулись ни перед врагом, ни перед обстоятельствами. Старый рыцарь опустил взгляд на ладони Криса — мозолистые, огрубевшие от постоянного соприкосновения с рукоятью меча и уздечкой коня. Настоящие руки воина, а не столичного бездельника. — Южные окраины, значит. Суровые земли. Там рождаются либо хорошие следопыты, либо покойники. Рад встрече, Кристофер. Мой сын в своих редких вестях писал, что на рубежах у него появился соратник, который не бросит в беде и не станет кривить душой ради выгоды. Теперь я вижу, что Джисон не ошибся в своем выборе. — Для меня это высшая похвала, милорд, — ответил Крис, твердо держа голос. — Но справедливости ради стоит сказать, что это еще вопрос, кто из нас двоих кого вытаскивал из передряг. Ваш сын на учебных маневрах в чащобе действовал так, будто у него вместо сердца холодный расчет, а вместо глаз — соколиное зрение. — Расчет — это хорошо. Настоящему рыцарю горячая голова только мешает, — старый воин нахмурил густые седые брови, всматриваясь в суровое лицо младшего Хана. — Ну, рассказывай, сын. Наставники присылали мне отчеты, но я хочу услышать это от тебя. Хватило ли тебе пяти зим, чтобы понять, как ведет себя сталь в руке, когда ты истощен до предела? Каковы были ваши последние испытания перед тем, как вас посадили в кареты до столицы? — Нас не щадили. В последние два месяца наставники гоняли нас по болотам в полном облачении. Спали мы по три часа в сутки прямо на сырой земле, укрываясь походными плащами. Финальные состязания на мечах шли до первой крови, без поблажек на усталость или благородное происхождение. Трое кадетов из нашей группы сошли с дистанции еще до конца седмицы — не выдержали темпа. Но мы с Крисом выстояли. — Хорошо, — веско подытожил мужчина, и на его суровых губах появилась едва заметная улыбка. — Дворец полон интриг и фальши, но здесь, на пиру, на вас будут смотреть сотни глаз. Вы — новая кровь этого королевства. Ведите себя так, как вас учили на рубежах. Прямо, гордо и без уверток. Пусть видят, что из провинции вернулись не испуганные мальчишки, а готовые к любым битвам мужи. В этот момент со стороны главных дверей залы раздался оглушительный, чистый звук серебряных труб. Королевский герольд приготовился объявить о начале торжественной части пира, и вся толпа гостей вокруг них мгновенно притихла, обращая взоры к королевскому возвышению. — Три зимы назад молодой король Ли Минхо заключил брачный союз с прекрасной юной девой, объединив их вотчины, — негромко произнесла матушка, придвинувшись чуть ближе к сыну. — Земли её рода невелики, и большую их часть покрывают вековые леса, однако, как шепчутся при дворе, Ли Минхо сочетался с ней по чистой любви. Она редкой красоты: пышные темные локоны, смуглая кожа, а в жилах течет смешанная кровь дальних южных племен. Смотрятся они на диво ладно. С наследником пока не спешат, живут в согласии. Ты, Джисон, с ним так более и не держал слова? Наши семьи издавна дружны, всё детство ты провел бок о бок с Его Величеством, а ныне я не вижу между вами былой связи. Даже тайных писем друг другу не шлете. Что-то развело вас? Матушка едва заметно улыбнулась и перевела взор на тяжелые резные двери в дальнем конце залы. Джисон проследил за ее взглядом. Двери распахнулись, и оттуда вышла молодая, статная чета. Время безжалостно стерло с лица молодого монарха былую отроческую округлость, превратив его черты в точеный, безупречный мрамор. Его кожа осталась благородно-светлой, прямой нос и высокие скулы придавали лицу хищную, горделивую остроту, а в уверенном, пронзительном взгляде читалась привычка повелевать. Если в отрочестве Минхо слыл просто красивым юношей, то ныне его облик превосходил любые описания: он сочетал в себе утонченное изящество истинного правителя и могучую, неоспоримую силу. Плечи его раздались, под тяжелым, расшитым золотом пурпурным кафтаном угадывалось крепкое тело мужчины, знающего вес оружия. Он выглядел ослепительно, приковывая к себе взгляды всей залы, словно само солнце сошло к смертным. За правую руку короля держалась его супруга — та самая дева, о которой говорила матушка. Юная королева шла легко, мягко ступая по коврам, и ее смугловатый оттенок кожи контрастировала со светлым ликом мужа, подчеркивая его царственную стать. — Ничего не случилось, матушка, — ровным, сухим голосом ответил Джисон, не отводя взгляда от вошедших. — Детство осталось в детстве. Ныне он — государь, венчанный на царство, а я — подданный, присягнувший мечом короне. У нас разные дороги и разные заботы. Писать письма королю без веской воинской надобности рыцарю не пристало. Отец, стоявший рядом, коротко и одобрительно качнул головой, соглашаясь с суждениями сына, а Крис лишь бросил на Джисона быстрый, понимающий взгляд. Королевская чета тем временем медленно шествовала по главному проходу под оглушительные приветствия придворных, направляясь прямиком к возвышению, у подножия которого стоял род Ханов. К сожалению для Джисона, сбежать незамеченным из ярко освещенного чертога было невозможно. Любая попытка покинуть залу сейчас означала бы нарушить устав и попасться на глаза с поличным перед всей столичной знатью. Когда королевская чета поравнялась с их семьей, Джисон вместе со всеми преклонил голову в знак почтения и поднял её только тогда, когда сквозь общий гул голосов и переливы лютен до него донесся мягкий женский голос молодой. — Рад видеть Его Величество в добром здравии, — густым, почтительным басом произнес старый воин, обращаясь к монарху, после чего с легким поклоном повернулся к его спутнице. — И рад лицезреть, что ваша супруга все так же сияет первозданной красотой, затмевая золото этих стен. Я лишь сегодня вернулся в чертог после своего месячного уезда, но слухи о вашем благополучии долетали и до моих дальних земель. — Рад видеть вас во дворце, господин Хан, — звучно ответил Минхо. — Нам не хватало вашего верного совета, пока вас не было этот месяц. Рассказывайте, как обстоят дела в ваших владениях? Все ли спокойно на границах, откуда вы держите путь? Между королем и старым рыцарем завязался неспешный, объемный диалог о государственных нуждах, налогах провинций и укреплении застав. Джисон молча наблюдал за Минхо со стороны, подмечая детали. Осанка короля была безупречной, в каждом жесте сквозила царственная стать, но когда он смотрел на свою молодую жену, его взгляд на мгновение становился мягче. Слегка отстранившись от вежливых речей, Джисон скосил глаза в сторону и едва заметно усмехнулся про себя. Крис времени даром не терял. Пока старшие воины вели светскую беседу, его ушлый друг уже успел познакомиться с какими-то знатными столичными дамами в пышных нарядах и теперь мило беседовал с ними чуть поодаль, заставляя фрейлин кокетливо прикрывать лица веерами. Под конец разговора с отцом, Минхо, плавно поведя головой, наконец перевел свой пронзительный взор в сторону и заметил стоящего рядом Джисона. Пришлось вежливо, но холодно поклонился, как того требовал строгий этикет, полностью игнорируя то, как чужие темные зрачки Минхо на секунду расширились от неожиданного узнавания. — Мой сын со своим верным другом Кристофером и остальными молодыми рыцарями прибыли во дворец ранним утром, Ваше Величество, — гордо добавил мужчина, заметив, как государь замер. — Они успешно завершили пятилетнюю суровую учебу на рубежах и готовы служить короне. — Похвально, — кивнул он. — Рад видеть вас во дворце, Джисон семейства Хан. — Благодарю за вашу милость, Ваше Величество. Для меня и моих соратников великая честь вернуться в столицу, дабы применить все те умения, коим нас обучали на рубежах, во благо вашего престола и процветания государства. — Годы учения в провинции суровы, — медленно произнес король, слегка качнув головой, отчего золотое шитье на его пурпурном кафтане тускло блеснуло. — Наставники докладывали, что вы проявили усердие, кое ставили в пример остальным. Надеюсь, столица не покажется вам слишком мирной после застав? — Меч рыцаря должен оставаться острым вне зависимости от того, где он находится — в лесной чащобе или под мраморными сводами, Государь, — сухо и прямо парировал Джисон. — Дисциплина, в которой нас взрастили, не позволяет расслабляться. Мы прибыли сюда не ради праздных пиров, но ради несения службы и охраны ваших границ, если на то будет ваша воля. Королева, стоявшая рядом с Минхо, внимательно переводила взгляд с мужа на молодого воина, улавливая странный, едва осязаемый гул напряжения, повисший между ними. Она мягко сжала ладонь супруга, безмолвно напоминая о времени и сотнях гостей, ожидавших начала торжества. Минхо едва заметно сжал губы, принимая эту холодную, безупречно формальную манеру общения. Былой мальчик Джисон действительно исчез, оставив вместо себя взрослого, жесткого защитника, с которым теперь приходилось говорить на языке устава и чести. — Верные слова, рыцарь Джисон, — сдержанно ответил король, возвращая своему лицу маску царственного спокойствия. — Нам нужны люди, знающие цену долгу. Мы найдем достойное применение вашей верности и вашей стали. Отдыхайте сегодня по праву. — Служу короне, Ваше Величество, — коротко отрезал Джисон, в последний раз склонив голову в знак завершения аудиенции. Праздник гремел вовсю. Вокруг нескончаемым потоком лились новые знакомства, громкие беседы и хмельное вино. Устать от этого шумного водоворота Джисону удалось довольно быстро. Впрочем, виной тому было не только суетливое торжество, но и утренний приезд, после которого ему так и не удалось толком отдохнуть. Одно наложилось на другое, и вскоре в голове разлилось легкое хмельное головокружение. Пить он никогда особо не любил, да и сегодня вовсе не планировал притрагиваться к кубку, но дворцовые приличия требовали своего. Ближе к глубокой ночи, когда праздничный угар стал угасать, а гости начали потихоньку расходиться по своим покоям, шум в зале наконец поутих. Джисон поднялся с нагретой шелковой подушки. Вежливо, одними губами улыбнувшись сидевшим рядом столичным девицам, он незаметно двинулся к выходу. Поймав на себе мимолетный взгляд Криса, он коротко кивнул другу, давая понять, что уходит, и через мгновение полностью растворился в полумраке гулких замковых коридоров, оставив Кристофера наедине с его новыми знакомыми. Толкнув тяжелую дубовую дверь своих покоев и шагнув в благословенную прохладу комнаты, первым делом он направился к массивным стрельчатым окнам. Потянув на себя кованые ручки, Джисон настежь распахнул створки, впуская внутрь густой, свежий ночной воздух, пахнущий сырой землей и весенней листвой. Стянув с плеч тяжелую портупею с мечом, он бережно прислонил оружие к стене у изголовья. Мысль о том, чтобы пойти смыть с себя дорожную пыль и хмель, промелькнула в голове, но тело, измученное сегодняшним бесконечным днем, окончательно взбунтовалось. Решив отложить баню на следующее утро, Джисон прямо в походных штанах и тонкой рубахе с наслаждением завалился на постель. Мягкая, застеленная чистым полотном перина показалась ему величайшим благом после жесткой земли провинциальных лагерей. Он вытянулся во весь свой рост, блаженно прикрыл глаза и укрылся краем одеяла. Под мерный шелест ветра в кронах деревьев за окном и далекий, едва слышный стрекот сверчков Джисон мгновенно провалился в глубокий, спокойный сон, впервые за долгое время снова завалил голову вопросами.

***

Конец беззаботных дней наступил стремительно и незаметно. Джисон официально заступил на свою рыцарскую службу при дворе. Для молодого воина его статуса и выучки лучшим назначением стала караульная служба в Зале Совета и Оружейной палате, а также инспектирование почетного караула у внутренних ворот резиденции. Эта работа требовала безупречной выправки, долгих часов неподвижного бдения и регулярного контроля за состоянием гарнизонного оружия — обязанность суровая, монотонная, но почетная. Весь день пролетел в строгом, привычном ритме. Джисон проверял посты, лично осматривал стойки с тяжелыми секирами и мечами в Оружейной, а после полудня сменил уставший караул у высоких резных дверей, ведущих в королевские покои. К концу этого бесконечного рабочего дня, когда мышцы под доспехом приятно поднывали от усталости, а столичный зной за окнами сменился вечерней прохладой, Джисону приказали сдать пост и явиться в Малую галерею для финального обхода. — Погода сегодня замечательная, — Крис по-свойски закинул руку на плечо младшего Хана и посмотрел в узкое стрельчатое окно, за которым весеннее солнце щедро заливало внутренний двор крепости. — Обещали сегодня отпустить пораньше, сказали, есть кому работать на вечерней смене. Думаю избавиться от этих тяжелых доспехов сразу после обхода и просто пройтись по двору. Составишь компанию? — Не обещаю. Отпускать раньше меня никто не будет, у меня еще проверка инвентаря в Оружейной. Да и, возможно, навещу матушку с сестрой, если выкрою часок. — Ясно, — Крис понимающе хмыкнул и убрал руку, поправляя портупею. — Если что, присоединяйся ко мне. Буду у фонтана в нижнем саду. Джисон проводил друга коротким взглядом. Шаги Криса эхом разнеслись по длинной галерее, пока он не скрылся за массивным поворотом. Младший Хан остался один посреди гулкого коридора. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь толстые каменные стены, ложились на его начищенные наплечники яркими бликами, но внутри у Джисона по-прежнему царила привычная, выученная за годы службы прохлада. До конца обхода оставалось всего ничего. Проверив замки на дверях архивной палаты и убедившись, что часовые на промежуточном посту стоят ровно, Джисон направился к Малой галерее, чтобы сдать ключи смотрителю. Это был самый тихий и уединенный коридор замка, куда редко заглядывали праздные придворные. Почему именно сейчас здесь стоял король, замерев к нему спиной со сложенными руками у витражного окна? Джисон не планировал этой встречи, но отступать было поздно. Стоило каблукам его кованых сапог замедлиться, как на этот глухой звук к нему повернулись. Закатное солнце мягко очертило силуэт государя. Его точеное, острое лицо вполоборота освещало солнце, выделяя безупречные скулы и прямой нос, а в темных, глубоких глазах, которые на секунду расширились при виде рыцаря, промелькнуло что-то живое. Это длилось лишь мгновение, прежде чем Минхо успел вернуть лицу привычную маску величия. Джисон замер за три шага до него. Ни один мускул не дрогнул на его обветренном лице. Он вскинул руку к груди и склонил голову: — Ваше Величество. Не ожидал встретить вас в этом крыле. Мой дневной обход завершен, порядок на вверенной территории соблюден. — Джисон, — негромко произнес король в пустом коридоре неожиданно мягко. — Оставь устав. Здесь нет лишних ушей. Неужели за пять лет на границе ты разучился говорить со мной как с человеком, а не как с королевским титулом? — Кем я был пять лет назад, Государь, имеет мало значения для того, кто я сейчас. На рубежах нас учили, что у рыцаря есть только его долг и его верность присяге. Вы — мой король. Я — ваш щит. Иных разговоров между нами устав не предполагает. Минхо едва заметно усмехнулся, сделав шаг вперед. Расстояние между ними сократилось, и теперь король всматривался в его непроницаемые глаза напротив, пытаясь отыскать в них хотя бы тень былой и давно пропавшей близости. — Ты стал жестким, Хан. Слишком жестким. Корона требует от меня многого, но я не думал, что она заставит тебя смотреть на меня так, словно я твой заклятый враг. Неужели в твоей памяти не осталось ничего от прежнего тепла? Ничего, кроме лагерных костров и стали? — Моя память на месте, Ваше Величество. Но она научила меня одному: у королей плохая память на лица тех, кто уезжает на рубежи. Вы сделали свой выбор пять зим назад, извините за грубость, оставив меня одного с обещаниями и отгородив стеной забот о государстве. Моим выбором стало выжить и стать тем, кто достоин носить это оружие. Мы оба получили то, к чему стремились. — Ты прав. Но я хочу исправить свою ошибку. Хочу, чтобы боль, доставшаяся тебе по моей вине, отразилась на мне. Я нагло забыл о том, кто был рядом в момент моей самой страшной слабости. Те обещания, что я давал в жасминовом саду, не спасают от яда и заговоров. Я оставил тебя одного, Джисон. И эта стена между нами — только моя вина. Я не жду, что ты вернешь мне прежнее тепло, но я хочу, чтобы ты знал обо всем. Джисон слушал его молча, глядя прямо перед собой. Все пахло фальшивыми словами, брошенные на просто так, но хотелось верить, что это лишь глупые мысли от безысходности. Пылающий закат за витражным окном окрашивал их темные мундиры в багровые тона, создавая иллюзию того, что они оба объяты невидимым пламенем. Рыцарь не дрогнул, но внутри его монолитной брони что-то глухо отозвалось на этот надлом в голосе короля. — Я знаю, Государь. И я не держу на вас зла. Но то, что выросло во мне на рубежах, под проливными дождями и ледяными ветрами, уже не переделать под дворцовые нужды. Как бы я ни хотел порой увидеть вас прежнего и вернуться назад, в то беззаботное лето... мое тело больше не откликается. Смотрю назад и отчетливо вижу: я больше не тот, кто вам нужен. Сейчас вас окружает благородная госпожа, ваша красивая супруга, рядом с которой вы буквально светитесь. Дарите ей и тем, кто действительно в этом нуждается, свое внимание, но никак не мне. Позвольте мне откланяться. Матушка и сестра заждались моего визита. Сделав четкий шаг назад, Джисон попытался уйти от этого удушающего разговора, разорвать невидимые путы прошлого. Но стоило ему развернуться, как его локтя коснулись пальцы. Хватка Минхо была слабой, но заставила замереть на месте. — Прости, что не позвал на свадьбу. — Дело вовсе не в этом, Ваше Величество. — Дело во внимании, — выдохнул Минхо. Король медленно отступил на шаг назад, упираясь поясницей в холодный подоконник. — Ты всегда был к этому чертовски внимателен. К обещаниям, к деталям, к каждому моему слову. А в итоге того, чего ты всегда желал больше всего, ты лишился по моей вине. Я забрал у тебя право на простую человеческую жизнь, отправив на эти проклятые рубежи. — Вы путаете понятия, Государь, — сухо отозвался Хан. — На рубежах я лишился иллюзий, а не того, чего желал. Да, я ценил обещания. Но там, где мужчины умирают от одного неверного взмаха меча, слова теряют свой вес. Я научился ценить действия. Вы укрепили границы, вы сохранили мир в государстве и заключили сильный союз — как король, вы поступили безупречно. Моя обида умерла три зимы назад, сменившись сухим расчетом. Не нужно корить себя за то, что выросла хорошая сталь. Вы хотели, чтобы я стал сильным щитом? Я им стал. Мне правда пора идти. — Ирония в том, Джисон, что этот щит теперь защищает тебя от меня самого, — негромко произнес король, ведя ладонью по ткани своего темного камзола. — Я вижу перед собой безупречного рыцаря. Мой отец гордился бы таким воином. Но я... я чувствую себя нищим, стоя перед тобой, хотя на моей голове корона. Я могу приказать тебе остаться. Могу приказать тебе говорить со мной до рассвета. Но я знаю, что твоя душа при этом останется в пограничном лагере. — Силой можно удержать только пленника, но не соратника, Ваше Величество, — прямо ответил Джисон, — Вы выстроили этот замок из обязанностей и долга. Я просто научился в нем жить по вашим правилам. Не ищите во мне того, кого вы сами вычеркнули из свитков своей памяти. Это бремя правителя — оставаться одному, даже когда чертог полон людей. — Обещай, что подумаешь над нашей встречей наедине. — Я не смогу обещать того, в чем неуверен. — Ты сбегаешь? — Матушка волнуется. Моя караульная смена в Зале Совета и Оружейной палате близится к концу. Если Кристофер начнет искать меня по всем постам, а слуги донесут матушке, что её сын бесследно исчез со службы среди бела дня, это породит ненужные слухи. Ей ни к чему лишние тревоги в этих стенах. — Ты всегда находишь благородные причины, чтобы закрыться от меня, Хан. Раньше это был устав, теперь — покой твоей семьи. Но ты ведь понимаешь, что мы не сможем просто делать вид, будто этого часа не было? Завтра на совете, на плацу, перед лицом вельмож… ты снова будешь смотреть на меня как на чужого? — Я буду смотреть на вас так, как требует моя присяга, Ваше Величество. И вы поступайте так же. Ради блага вашей короны и ради моей чести. Не дожидаясь ответа, Джисон коротко склонил голову в безупречном поклоне, развернулся и бесшумно скрылся за тяжелой портьерой, ведущей к потайному выходу из Малой галереи. Стоило выйти за тяжелые дубовые двери, как ему наконец стало легче дышать. Свежий воздух прохладной замковой галереи мгновенно остудил лицо. Он сделал глубокий вдох, спешно возвращая привычную, каменную маску строгого рыцаря, но стоило сделать пару шагов, как он неожиданно встретился со своей сестрой. Мирослава стояла у противоположной стены в своем пышном голубом платье, и выглядела та испуганно. В её широко раскрытых глазах застыло такое потрясение, что Джисон все понял сразу. Ему не нужны были допросы — одного взгляда на побледневшее лицо сестры хватило, чтобы осознать: она была здесь всё это время. Она видела, как он покидал пост, и знала, с кем именно он провел этот получас. Мира сделала робкий шаг навстречу. Она прошептала извинения, поджав губы, и виновато опустила взгляд в каменный пол, не придумывая никаких оправданий. Джисон промолчал. Его челюсти крепко сжались, но он лишь молча жестом приказал ей следовать за собой. Они прошли в абсолютной, звенящей тишине до самого конца коридора. Только у самого поворота к семейному крылу, где их точно не могли услышать посторонние слуги или часовые, Мирослава наконец остановилась. Она робко потянула брата за край мундира, заставляя его обернуться. — Я... я всё слышала, Джисон, — произнесла Мира, по-прежнему не поднимая на него глаз. На её ресницах заблестели непролитые слезы, а пальцы мелко дрожали, сильнее сжимая сукно его формы. — Мне ужасно жаль. Правда, очень жаль... Я не хотела подслушивать, просто искала тебя. Я не знала, что... что всё это время ты нёс в себе такую тяжесть. — Ничего страшного в этом нет. Забудь, — мягко подтолкнул он сестру ладонью в спину, заставляя её возобновить шаг. — Что ты вообще здесь делаешь в это время? Это крыло предназначено для охраны и советов, а не для праздных прогулок. Мирослава покорно пошла вперед по гулкому коридору, аккуратно придерживая пышные складки голубого платья, но лица к нему так и не повернула. Она по-прежнему смотрела себе под ноги. — Я пришла встретить тебя, просто встретить, — отозвалась она, убирая со лба непослушную волнистую прядь. — Мы ведь ждем тебя вместе с мамой в наших покоях. Ты обещал заглянуть сразу после своего дневного обхода, а тебя всё не было и не было. Матушка уже посылала служанку на кухню, чтобы обед не остыл. Крис на тренировочном плацу сказал, что ты ушел проверять посты в Зал Совета, вот я и решила дойти до Оружейной палаты, сократив путь через эту галерею. Я ведь не думала, что наткнусь здесь на… на Его Величество. Она осеклась на полуслове, вовремя прикусив язык. — Ты не должна была этого слышать, — глухо добавил Джисон, глядя прямо перед собой на серые каменные плиты. — То, что происходит между мной и королем, касается только службы и нашего прошлого. Для всех остальных этого разговора не существовало. — Но он ведь говорил о вине, Джисон, — тихо возразила Мира, на мгновение подняв на него свои большие, полные тревоги глаза. — Он сказал, что пытался тебя отпустить, потому что считал себя ужасным человеком. Это правда? Из-за этого ты уехал на рубежи на пять лет? Из-за него ты стал таким… холодным? — На рубежи меня отправил отец, чтобы я научился держать меч и защищать свою честь, — отрезал рыцарь. — А холодным меня сделали пограничные ветра и суровая дисциплина, а не чьи-то чужие терзания. Минхо — государь. У него свои причины поступать так, как он поступает. У меня — свои. — Но тебе ведь больно, я же видела, как ты отстранился, — Мирослава не унималась, упрямо качнув головой, из-за чего цветы в её небрежном пучке тихо зашуршали. — Ты ведь сам сказал ему, что твое тело не откликается, хоть ты и хотел бы вернуться назад. Ты заставляешь себя быть каменным, брат. Матушка тоже это замечает, хоть и молчит. Она видит, что ты вернулся чужим. — Мира, довольно, — Джисон остановился посреди коридора и повернулся к ней, мягко, но крепко перехватив её за плечи. — Жизнь во дворе устроена иначе, чем в наших детских сказках. Здесь каждое лишнее слово может стоить головы не только мне, но и всей нашей семье. Ты увидела слабость. Забудь о ней. Я — рыцарь короны. Моя обязанность — подчиняться и защищать. Все остальное — пустая болтовня, которая не имеет значения. Мы идем к матушке, и там ты будешь улыбаться так, словно ничего не произошло. Ты меня поняла? Сестра внимательно всматривалась в его строгое, обветренное лицо. Проглотив подступившие слезы, она медленно кивнула. — Поняла, — едва слышно ответила она. — Я буду молчать. — Вот и отлично. Матушке скажем, что я просто застрял со смотрителем Оружейной палаты из-за новых отчетов по инвентарю. Ей ни к чему лишние тревоги. Мира лишь молча и понимающе кивнула, поудобнее перехватывая его под руку, и они вместе вышли к залитому солнцу парадному коридору семейного крыла. В любом случае приятнее скрыть все от посторонних глаз. Все, через что пришлось пройти, было исключительно его делом, никак не семьи и кого-то еще. Меньше всего Джисон хотел, чтобы его старые раны или минутные слабости ложились грузом на плечи матушки или заставляли шестнадцатилетнюю сестру вникать в изломанные дворцовые тайны. Да, было. Между ним и Минхо произошло слишком многое, чтобы вычеркнуть это одним днем, но сейчас не об этом. Есть только «сейчас», а завтра и вчера нет. Прошлое осталось на белом полотне в жасминовом саду и на холодных заставах, будущее — скрыто за мраморными стенами дворца, а прямо сейчас нужно было просто держать строй. — Давай наперегонки? Постараемся, чтобы нас не заметили охранники. Кто проиграет — танцует эстампи на следующем пиру перед всеми. — Ты что, еще ребенок? — Хватит тебе, Джисон, в душе ты ничем не лучше. — Эстампи, значит? — Джисон негромко хмыкнул. Он поудобнее перехватил тяжелую портупею, прижимая ладонью ножны, чтобы меч не бился о колено при беге. — Смотри не растянись на этих гладких столичных плитах, Мира. Танцевать этот прыгучий шутовской танец на потеху фрейлинам придется именно тебе. Я поддаваться не намерен.

***

— Я не хочу жениться. Камень, брошенный им в небольшое озеро, послушно и легко отразился от зеркальной поверхности воды несколько раз, оставив круги, а затем с тихим плеском провалился на самое дно. Минхо резко повернул голову, заставляя Джисона замереть на месте. — Мне отец несколько лет напоминает о моей женитьбе, твердит, что мне стоит думать о наследнике и престоле, что ради этого придется всё бросить. Но я не хочу, Джисон. — Его глаза впервые настолько сильно засверкали от подступивших чувств и отчаянного протеста, но разглядеть в них скрытой тайны, которую будущий король уже тогда нес на своих плечах, у Хана не получалось. Минхо казался абсолютно беззащитным перед надвигающейся бурей. — Я хочу быть с тобой, всегда, — продолжал шептать принц, ловя его взгляд. — Мне не нужна женитьба, и этот дворец тоже не нужен. Я хочу быть рядом, просто рядом. — Минхо, это же просто слова, да? Не стоит их так просто распускать, — улыбается он и смотрит на слепящее солнце, лениво щурясь. На своем виске он отчетливо ощущает теплое, размеренное дыхание друга, от которого по коже пробегают легкие мурашки. — Распускать? Ты моё всё, Джисон, моё всё, это не шутки! — Он позволяет своим рукам коснуться его тонкой полотняной сорочки и крепко, надежно сжать талию. Одним резким движением Минхо перевернув на мягкую зеленую траву теперь уже звонко смеющегося Хана, увлекая его за собой на белоснежное полотно. — Я всегда буду выбирать тебя, — горячо выдохнул Минхо, фиксируя его руки своими. Его губы мягко коснулись лба Джисона, а сердце в чужой груди стало биться сильнее, передавая свой бешеный ритм. Джисон, в отчаянной попытке удержать себя от внезапного вихря в голове и рваного стука собственного пульса, крепче сжимает руками чужие плечи и счастливо улыбается в ответ, полностью растворяясь в этой иллюзии вечного лета.

***

Джисон твердил себе, что места в жизни короля для него нет. Жена, вероятно, скоро появятся дети, но от этих мыслей голова трещит и становится тяжело дышать. Оставаться в стороне от того, к кому тянешься душой, невыносимо — так же тяжело, как нести на себе кучи грязных мешков, взвалившихся на спину. Твердил и при этом всё равно раз за разом оказывался в полумраке замковой библиотеки. Прячась за высокими деревянными стеллажами, парень часами наблюдал за тем, как король в тишине уединенного угла читает книгу с банальным названием. Как тихо бормотал себе под нос, увлеченный текстом, и карандашом отмечал строки на полях. Но единственное, что пришлось заметить Джисону за всё это время — королевы рядом с Минхо никогда не было. Не разделяла она любовь к его занятиям или оставалась на другой стороне огромного замка, Хан знать не знает. Зато благодаря этому подлого, удушающего чувства при виде неё в душе не оседает. Нет чувства отвращения к себе, нет обязательства отводить взгляд, вспоминая все свои мысли. С одной стороны, это было избеганием проблем, с другой — по-другому он просто не мог. В те далекие годы любовь к своему полу именовалась суровым и зловещим словом мужеложство, которое каралось народом и властью свыше самым жестоким образом. Стоило кому-то узнать, кто он такой на самом деле, и его безжалостно выкинут в открытое море на растерзание стихии. Весь Кэген навечно запомнит его лицо, а все его хваленое умение владеть ружьем обернется для него лишь глубокой, смертельной раной в области груди. И все же Джисон не верит, что нет на этой огромной земле другого человека, в ком не жило бы такое же сильное, непреодолимое притяжение к своему полу. Эта запретная тяга, которую церковники и судьи клеймили страшным грехом, для него самого была естественной, как дыхание. Он смотрел на королеву, и внутри вопреки всему не зарождался страх перед неминуемой казнью или позором. Взгляд Беатрисы, заставший его врасплох одним взглядом в алле, не нес в себе презрения, свойственного судьям Кэгена. Вместо этого крылось нечто более пугающее и одновременно освобождающее — признание его подлинной сути. Была ли она понимающим человеком, проверять не хотелось, да и обычному воину сближаться с королевой идет на полный бред и свое вероятное исчезновение. Просто надеяться надо, что его не посадят за содомский грех, публично проведя по улице со стражей, чтобы видели все его лицо. Чтобы все знали разрушителя семейства Хан, и сестру его никто замуж после такого позора не взял. Приложившись головой об книжный стеллаж, он плотнее сжал губы и отвел взгляд в ночное небо за высоким архивным окном, вслушиваясь в перелистывание страниц недалеко от себя. Шорох плотной бумаги в тишине библиотеки казался сейчас самым громким звуком во всем Кэгене. Джисон стоял в глубокой тени, чувствуя, как деревянное дерево полки холодит лоб, и пытался унять бешено колотящееся сердце. Король Минхо сидел всего в нескольких шагах, полностью погруженный в чтение, даже не подозревая, какие мрачные мысли терзают его верного воина. Законы этих лет были беспощадны: за содомию и осквернение святых устоев карали без суда, лишая человека не только жизни, но и чести всего его рода. Судьба младшей сестры, которая могла остаться проклятой вечной старой девой из-за его запретных чувств, давила на плечи сильнее любого кованого доспеха. Он поклялся себе, что изменился, стал другим и больше не подпустит к себе так просто, но в итоге сам же стал зависим еще сильнее, тихо наблюдая со стороны за своим королем и желая зарыться в чужих волосах. Но страх, что его не поймут, что тогда в аллее это была просто молодая ошибка и человек стал другим, его беспокоил еще сильнее. Эта мимолетная близость в темной аллее много лет назад, когда они оба были лишь юнцами без груза ответственности, теперь казалась Джисону призрачным сном. Тогда Минхо не был обременен короной, а его взгляд не отражал холод государственных забот. Теперь же, глядя на точеную линию профиля правителя в полумраке библиотеки, Хан мучительно пытался разглядеть в нем прежнего юношу. Что, если для Минхо те отчаянные, робкие поцелуи под покровом ночи остались лишь глупым воспоминанием юности, смытым годами и взрослыми обязанностями? Невыносимо было осознавать, что человек, к которому он тянулся каждой клеточкой своего существа, сидел так близко, но между ними пролегала невидимая пропасть из королевского титула, законов Кэгена и чужих ожиданий. Джисон сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Зависимость от этих редких минут созерцания отравляла его, но лишить себя возможности хотя бы просто дышать одним воздухом с королем он был не в силах. С их последней встречи лицом к лицу он больше к нему не приближался. Позорно избегал, прячась в тени дворцовых колонн и превращаясь в блуждающий призрак пустынных коридоров. Сказать ему было абсолютно нечего, а слушать чужие доводы, терзая свою и без того оголенную душу, казалось непосильной ношей. Хан не желал слышать правду. Не хотел, чтобы король сознавался в своих поступках и пытался искупить вину перед ним. Джисон заранее знал, что простит, ведь в глубине сердца давно это сделал. Той острой, режущей боли внутри больше не осталось; парень давно всё принял, попытался понять и осознать, что рисковать вот так они двое просто не имели права. За себя ему не было страшно ни на миг. Но за короля — до безумия, до леденящего ужаса. Если тайну раскроют, Минхо признают врагом народа, осквернившим святой престол суровым содомским грехом Кэгена, и тогда тот себе этого никогда не простит — даже под дулом оголенного ружья в последние секунды жизни. Оградить его от самого себя — вот в чем заключался единственный, отчаянный план Джисона. Стать чужим, больше не быть тем близким, родным человеком, чье присутствие дарило покой. Заглушить в собственной груди разбушевавшуюся бурю, стереть все чувства и воспоминания ради блага того, кто точно не заслужил подобного кошмара в своей жизни. Внутренние терзания, тяжесть прошедшего турнира и изнуряющая духота доспехов, которые он снял лишь недавно, окончательно истощили тело и разум воина. Сидя в уединенном углу архива за массивным стеллажом, Джисон прислонился затылком к прохладному дереву полки. Закрытые веки казались свинцовыми. Он планировал переждать здесь суету праздничного вечера, дождаться, пока затихнет музыка в главном зале, а затем незаметно уйти к себе. Мозг вяло прокручивал варианты их возможного разговора, которого Хан так сильно боялся, но бесконечное мысленное обсуждение этой неразрешимой ситуации постепенно превратилось в глухой, неразборчивый гул. Тьма за окном сгущалась, утягивая его за собой. Поддавшись накатившей слабости, Джисон неожиданно заснул. Проснулся он очень глубокой ночью от тепла чужого кафтана сверху на себе. В библиотеке стояла оглушительная, мертвая тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием догорающей свечи на столе вдалеке. Комната погрузилась в густой сумрак. Джисон слегка повел плечами, ощущая приятную, тяжелую плотность дорогой ткани, которая бережно укрывала его от ночной прохлады. Парень осторожно коснулся пальцами расшитого золотой нитью ворота. Это был дорогой кафтан, накинутый тем вечером на Минхо — роскошное королевское одеяние, сохранившее тонкий, едва уловимый аромат чужих благовоний и тепла. Хан резко выпрямился, и кафтан скользнул по его груди. Сердце испуганно пропустило удар, а сонный туман мгновенно выветрился из головы. Но самого того не было рядом, по крайней мере, он не видел его поблизости. Минхо ушел, оставив после себя лишь этот безмолвный, заботливый жест, который разрушал весь план Джисона стать чужим с сокрушительной, безжалостной легкостью. Король знал, что он прячется здесь, караулил его сон и укрыл собственной вещью, наплевав на условности и опасность быть замеченным слугами. Джисон медленно поднялся с места, бережно придерживая тяжелую ткань руками, чтобы она не соскользнула на пыльный пол. Окружающая прохлада старинного архива мгновенно напомнила о себе, но парень не спешил снимать королевское одеяние. Поднеся расшитый ворот ближе к лицу, он осторожно понюхал кафтан, чувствуя легкий, едва уловимый приятный аромат дорогого заморского мускуса и сухих библиотечных трав. Хан замер, боясь разрушить хрупкую ночную тишину, а затем медленно поднял глаза. Вдали высоких деревянных стеллажей, где тускло догорала последняя свеча, стоял сонный Минхо с раскрытой книжкой в руках и молча смотрел на него. Джисон затаил дыхание и внимательно осмотрел его. На короле больше не было пышной парчовой мантии и тяжелых регалий власти, в которых тот восседал на турнирных трибунах. В полумраке библиотеки Минхо казался непривычно домашним и беззащитным: тонкая полотняная рубаха с расстегнутым воротом мягко облегала широкие плечи, а темные волосы были слегка растрепаны после долгого чтения. В его уставшем, подернутом сонной дымкой взгляде не было величия грозного монарха Кэгена. Одной рукой он прижимал к груди старинный переплет, а второй слегка придерживал край полки, не сводя глаз с поднявшегося воина. Весь отчаянный план Джисона стать чужим и оградить правителя от опасности рушился прямо сейчас, под этим тихим и пронзительным взором в глуши ночного архива. — Ты же следил за мной, верно? — Минхо поджал губы, когда пришлось тому убрать кафтан от носа. — Твоя, — протянул он дорогую ткань, удерживая её на вытянутых руках. — Спасибо, что укрыл. Минхо не шевельнулся, чтобы забрать вещь. Он даже не взглянул на золото вышивки, продолжая сверлить Джисона своим проницательным, темным взглядом. Книга в его левой руке оставалась полуоткрытой, а пальцы сильнее сжали кожаный переплет. — Будешь убегать от ответа? — повторил король. — Ты прячешься за этими стеллажами неделями, Хан. Избегаешь меня на пирах, исчезаешь в коридорах, едва завидев мою стражу. Думаешь, я слеп? Или корона отбирает у человека способность чувствовать чужое присутствие? — Мне нечего тебе сказать, — глухо отозвался Джисон. Оголенная душа требовала бросить кафтан, сократить это ничтожное расстояние и зарыться пальцами в растрепанные волосы Минхо, но разум оставался беспощаден. Парень сделал глубокий вдох, заставляя себя отступить на шаг назад, намереваясь навсегда раствориться в темноте ночной библиотеки и уйти, пока буря внутри не прорвалась наружу. Он уже развернулся, чтобы уйти вглубь книжных лабиринтов, как вдруг Минхо стремительно шагнул вперед. Тяжелая книга с глухим стуком упала на пол, раскрывшись на случайной странице, а сильные пальцы короля намертво перехватили запястье Джисона. Хватка была железной — Минхо учился владеть оружием вместе с ним, и его сила не уступала силе лучшего турнирного бойца. — Не смей уходить, — Он дернул Хана на себя, заставляя повернуться лицом к лицу. — Не смей снова трусливо сбегать в тень, Джисон. Мы больше не мальчишки в той темной аллее, у нас нет права просто делать вид, что ничего не происходит. — Ваше Величество, пустите, — Джисон попытался высвободить руку, но суровый взгляд Минхо заставил его замереть. Хан тяжело дышал, чувствуя, как тепло чужого тела обжигает даже сквозь тонкую ткань рубахи. — Вы рискуете всем. Одного шепота слуг за этими дверями хватит, чтобы весь Кэген содрогнулся. Минхо горько усмехнулся, исказив свое красивое лицо. — Ты думаешь, меня волнует престол, когда ты изнываешь от боли в паре шагов от меня? Думаешь, я не вижу, как ты ломаешь себя ради моего блага? Беатриса... она знает всё, Хан. И она оказалась милосерднее, чем все судьи этого проклятого королевства, вместе взятые. Она не станет преградой. Преграду строишь ты сам, прямо сейчас, выдумывая этот нелепый план одиночества. — Ты знаешь, что я не прощу себе этот риск. Не из-за ужаса перед возможной карой, не из-за боли, что ты причинил мне. Мой долг — стать щитом для своего рода и оставаться верным слугой твоего величества. Наше общение продолжится, но прежняя близость исчезнет. Между нами встанет невидимая преграда. Биатриса... Даже если она хранит молчание сейчас, можем ли мы безоговорочно доверять ей? — Этот брак заключен исключительно ради расширения вотчин и взаимной безопасности, — ответил он, покачав головой. — Биатриса бесплодна. Сколько бы усилий мы ни прилагали, престолонаследника в этом союзе не будет. Если подданные узнают правду, поднимется ропот, и церковь объявит этот брак незаконным. Мой священный долг перед государством — хранить эту тайну любой ценой. Джисон молча смотрел в чужие красивые глаза, пытаясь отыскать в них хотя бы искру лжи. За высокими стрельчатыми окнами замка мрак ночи начал рассеиваться. Солнце медленно поднималось над горизонтом, окрашивая верхушки вековых деревьев в багровые тона. Первые лучи коснулись холодного каменного пола, безжалостно освещая ту самую черту, которую они оба поклялись больше никогда не переступать. — Тайны имеют свойство становиться явными, когда наступает рассвет, — Джисон первым отвел взгляд, устремив его на восходящее светило. — Если заговорщики прознают о недуге королевы, они используют это как повод для мятежа. Хватит ли у нас сил удерживать эту преграду, когда весь мир ополчится против престола? — Пусть ополчится весь мир, пусть бароны обнажат мечи, а церковь предаст меня анафеме, — голос Минхо стал тише, приобрел пугающую глубину, от которой у Джисона всегда перехватывало дыхание.— Ты говоришь о преграде, Джисон. О долге, о верной службе, о расстоянии. Но разве ты не видишь, что этот кафтан душит тебя так же, как меня душит моя золотая корона? Пять лет. Пять долгих, невыносимо холодных лет я заставлял себя быть чужаком для тебя. Я совершил роковую ошибку, думая, что смогу вытравить тебя из своего сердца ради блага короны. Моя холодность была моим щитом, но она ранила тебя глубже любого клинка. И сейчас, когда государственные брачные узы оказались лишь пустой оберткой, когда на кону стоит само выживание династии, я больше не намерен отдавать тебя этому призрачному долгу. Я совершил грех отчуждения и готов искупить его. Каждый прожитый день, каждый твой вздох в моем присутствии я буду завоевывать заново. Я знаю все риски. Я знаю, что шпионы караулят у дверей, что совет жаждет моей ошибки, а Биатриса может обернуть наше прошлое против нас. Но я не отпущу тебя обратно в тень. Будучи твоим королем, я повелеваю тебе остаться, а будучи человеком, который предал твое доверие, я умоляю тебя позволить мне быть рядом. Больше никакой лжи между нами. Если суждено пасть, мы падем вместе, но преграды, о которой ты говоришь, я не допущу. Опустив глаза, Джисон заметил старинный фолиант в кожаном переплете, который Минхо, должно быть, обронил в порыве чувств. Он наклонился, поднял упавшую книгу и бережно стряхнул с обложки невидимые пылинки. Шагнув вперед и тем самым окончательно разрушая выстроенную ранее дистанцию, он протянул книгу королю на раскрытых ладонях. — Я действительно все понял, Минхо, — тихо произнес он, впервые за долгое время назвав правителя по имени. — Не нужно громких жертв и падения королевств. Просто продолжай, как раньше, делить со мной чтение. Минхо принял фолиант, но его пальцы на мгновение коснулись его рук. — Книжные романы пишут о рыцарях, что даруют своим дамам прекрасные лилии в знак вечной верности. Но я не стану просить тебя принять мой цветок, зная, сколько шипов принесла тебе моя корона. Вместо этого я предлагаю тебе разделить со мной весь мой сад, пусть даже он полон сорняков и опасностей. Солнце окончательно взошло, заливая комнату ярким, теплым светом и стирая последние тени пятилетней зимы между ними. — Ты рушишь стены, которые мы возводили годами, и зовешь меня в свой сад. Я пойду за тобой, вопреки законам и шпионам Биатрисы. Но помни: если ты вновь отступишь назад, если ты первый отвернешься от меня под тяжестью своей золотой короны, я пропаду. Но уже не на пять лет, Минхо. Навсегда. Ты больше не найдешь меня ни в этом дворце, ни среди живых. — Не смей равнять мое прошлое отчуждение со смертью, Джисон. Не говори о небытии так легко, будто твоя жизнь принадлежит лишь твоей обиде. — А для меня оно именно так и ощущалось, Минхо. Когда тот, ради кого ты готов принять любой удар, смотрит сквозь тебя как на пустое место пять зим подряд — это и есть смерть. Медленная, каждодневная, забирающая по капле воздух. Ты спасал мое тело для службы короне, но убивал то, что делало меня живым. Поэтому не проси меня разделять твой сад, если при первой же буре ты снова решишь похоронить меня ради моего же блага.

***

Спустя пару дней Джисон поймал себя на удивительной мысли: груз, который он годами носил на своих плечах, исчез без следа. Возможно, все те былые страхи и леденящие душу предчувствия были лишь плодом его собственного измученного разума или накрученными в голове чужими, брошенными вскользь словами. Но теперь, после того памятного рассвета и честного разговора с Минхо, навалившаяся тяжесть испарилась моментально, оставив после себя лишь звенящую свободу. Вместо уединенной прогулки по королевской аллее, судьба забросила его в совершенно иное, непривычное место. Джисон сидел в полумраке аутентичного средневекового бара — скрытой от посторонних глаз портовой таверны, где пахло выдержанным элем, жареным на вертеле мясом и старой дубовой древесиной. Это было уютное помещение с низкими потолками, подпираемыми массивными, почерневшими от времени балками. Вдоль стен тянулись грубо обтесанные деревянные столы, заросшие слоями застывшего воска от толстых сальных свечей, которые едва разгоняли густой полумрак. За стойкой, уставленной тяжелыми глиняными кувшинами и пузатыми бочонками с железными обручами, суетился грузный трактирщик. На стенах, покрытых копотью от очага, висели старые рыболовные снасти, потемневшие от морской соли щиты и пожелтевшие карты дальних земель. Джисон сидел за самым дальним столом прямо напротив Криса, сжимая в ладонях тяжелую оловянную кружку с отменным, прохладным пивом, на поверхности которого колыхалась густая белая пена. Юноша был неожиданно, искренне радостен. Когда друг прислал ему короткую записку с предложением сбежать на вечер из душного замка, бросить все дела и просто выпить здесь, пришлось согласиться не раздумывая. По правде говоря, он никогда раньше не бывал в подобных заведениях — его жизнь всегда протекала в рафинированных, холодных дворцовых залах, и этот визит в шумный бар казался ему настоящим глотком свежего воздуха. — Знаешь, Крис, — Джисон весело прищурился, ставя кружку на потемневший стол. — Если бы мне еще неделю назад сказали, что я буду сидеть в портовом кабаке и пить пиво из оловянной посуды, я бы счел этого человека безумцем. Но сейчас... проклятье, это лучшее место, где я когда-либо был. Спасибо, что вытащил меня. Крис добродушно усмехнулся, внимательно разглядывая непривычно расслабленное и светлое лицо Джисона. — Рад служить проводником в мир приличного хмеля, — сделав глоток, уперся локтями в липкий от старого меда стол. — Но давай на чистоту. Ты еще пару дней назад ходил по замку чернее грозовой тучи. Твой кафтан выглядел так, будто под ним спрятана кольчуга весом в три пуда, а на лице было написано «приговорите меня к плахе прямо сейчас». А сегодня ты светишься ярче, чем золотой трон в полдень. Что произошло, Джисон? Неужели казначей наконец выплатил тебе жалование за прошлый год? Джисон тихо рассмеялся, прикрывая рот ладонью — привычка, которую дворцовый этикет вбил в него намертво. — Бери выше, Крис, — он снова пригубил пиво, наслаждаясь его плотным, хлебным вкусом. — Я просто понял, что большинство призраков, от которых я бегал, жили исключительно в моей голове. Знаешь, как бывает? Накрутишь себя, напридумываешь чужих смыслов, поверишь в холодные взгляды, а потом оказывается, что преграда... ну, она просто растаяла под первыми лучами солнца. — Растаяла, говоришь? — Крис слегка понизил голос, подаваясь вперед. — Это хорошо. Главное, чтобы после этой оттепели не началось наводнение. Во дворце сейчас слишком скользко, Джисон. Совет баронов во главе с людьми королевы Биатрисы роет землю носом. Они ищут любую щель в стенах, любой повод, чтобы заявить, что престол под королем шатается. Сама королева — прекрасная, благородная женщина, но волки из ее свиты слишком амбициозны и жаждут власти. Джисон на мгновение посерьезнел, но былая паника даже не коснулась сердца. Он лишь крепче сжал пальцами прохладное олово кружки, решительно сворачивая опасный разговор в совершенно иное русло. — Ну, домыслы придворных — это вечная забава для бездельников, — снисходительно усмехнулся. — Давай оставим этих волков грызться за пустые кости. Мы пришли сюда точно не для того, чтобы обсуждать чужие браки и плести заговоры. Лучше расскажи, как продвигается обучение твоих новых рекрутов? Слышал, на прошлых учениях твой конь устроил на плацу настоящее представление? Крис на мгновение замер, а затем его обветренное лицо расплылось в широкой, громогласной улыбке. Мрачные тени дворцовых интриг мгновенно рассеялись. — О, это была лучшая комедия, которую этот гарнизон видел за последние годы! — Крис со смехом всплеснул руками, отчего пена из его кружки брызнула на столешницу. — Мой Буцефал наотрез отказался подчиняться молодому сержанту, который решил привязать к его седлу парадную попону. Конь просто понесся через весь плац, сшибая тренировочные чучела и загоняя бедных новобранцев прямо в навозную кучу! Джисон весело, искренне рассмеялся, откинувшись на спинку тяжелого стула. Слушая сочные армейские байки Криса, вдыхая сытный запах жареного мяса и хмеля, он окончательно почувствовал, как остатки дворцовой копоти покидают его мысли. Но, к сожалению, ненадолго. — Кстати, о нашем государю, — друг понизил голос до вкрадчивого шепота, оглядываясь по сторонам. — Ты ведь постоянно крутишься в главном крыле, Джисон. Не замечал ничего странного в последние дни? Среди гвардейцев на плацу такие слухи бродят — уши вянут. — Слухи? — Джисон удивленно приподнял бровь, искусно разыгрывая легкое любопытство. — Крис, в замке каждый день рождается по сотне сплетен. То казначей якобы утаил сундук с налогами, то фрейлина королевы потеряла подвязку. И что же на этот раз шепчут о короле Минхо? — Да если бы фрейлина, — Крис хмыкнул и завертел в пальцах оловянную ложку. — Парни из ночного караула клянутся, что наш «железный король» знатно переменился. Говорят, его величество уже пять лет ходил как живое изваяние — холодный, застегнутый на все пуговицы, взгляда не поднимешь. А тут пару дней назад его увидели на рассвете у восточной галереи. Шел к себе, и... улыбался. Не той дежурной улыбкой для послов, от которой мороз по коже, а как человек, который сбросил с плеч мешок с камнями. Стражники говорят, у него даже походка другая стала. Словно он помолодел лет на пять. Джисон внимательно слушал, пряча лицо за краем оловянной кружки. Он слишком хорошо знал, почему Минхо улыбался в то утро и какой именно груз они оставили в тех покоях. Но выдать себя было нельзя. — Улыбался? — тихонько рассмеялся он, качая головой. — И это весь повод для заговора на плацу? Может, его величество просто остался доволен новыми отчетами по торговым пошлинам. Ты же знаешь, как Минхо радеет за казну. Или, может, леди Биатриса порадовала его добрым словом с утра? — Ой, не скажи, — друг многозначительно прищурился, качнув головой. — Насчет пошлин сомневаюсь, от цифр так не цветут. Слушай дальше. На конюшне шепчутся, что король лично приказал подготовить его любимого вороного жеребца к исходу недели, но не для охоты или парада. Сказал, просто выедет в дальние сады, и строго-настрого запретил назначать большую свиту. Только пара гвардейцев для видимости. Конюхи в недоумении: государь никогда не тратит время на пустые прогулки. Всегда только государственные дела. Как думаешь, к чему такая таинственность? Джисон сжал пальцами прохладную ручку кружки. Мысли стремительно унеслись к той самой аллее роз, о которой Минхо говорил ему перед расставанием. Значит, король действительно всё подготовил. — Хм, это действительно любопытно. Но, с другой стороны, разве король не имеет права на глоток свежего воздуха? Он пять лет без устали тащит на себе всю страну. Осады, бароны, бесконечные суды... Может, он просто решил уединиться, чтобы обдумать следующий шаг перед советом? Наедине с природой мысли приходят быстрее. Что еще болтают в казармах? — Болтают, что у короля появилась какая-то тайная опора, — Крис подался еще ближе, так что его обветренное лицо оказалось в паре дюймов от огонька свечи. — Понимаешь, Джисон, среди старых вояк есть мнение: мужчина так резко меняется, только если находит кого-то, ради кого готов горы свернуть. Кого-то, кто принимает его без этой дурацкой короны. Шепчутся, что в замке появился человек, к мнению которого Минхо начал тайно прислушиваться. И этот некто явно вернул нашему королю вкус к жизни. Джисон почувствовал, как к щекам приливает тепло, но портовый полумрак надежно скрыл его смущение. Он заставил себя открыто и твердо посмотреть на Криса, поддерживая его тон. — У короля есть леди Биатриса, Крис, так что он вовсе не одинок на этом престоле, — рассудительно заметил он, искусно уводя подозрения друга в сторону законной супруги монарха. — Мы ведь только что говорили, какая она чуткая и мудрая женщина. Возможно, именно ее поддержка и забота в последнее время помогли Минхо наконец сбросить это пятилетнее оцепенение. Они правят вместе, разделяя бремя власти, и нет ничего удивительного в том, что государь стал мягче и счастливее рядом с хорошей женой. Крис на мгновение задумался, почесывая затылок, а затем согласно кивнул, признавая правоту друга. — Хм, а ведь верно, — согласился Крис, и его лицо расслабилось. — Мы, солдаты, вечно ищем заговоры и тайны там, где все гораздо проще. Действительно, леди Биатриса способна растопить любой лед. Наверное, их союз наконец окреп, и Минхо просто почувствовал себя увереннее, зная, что дома его ждет надежный тыл. — Вот именно, — с облегчением улыбнулся Джисон, радуясь, что разговор вернулся в безопасное русло. — Так что пусть в казармах шепчутся сколько угодно. Главное, что в королевской семье царит лад, и это идет на пользу всему государству. А наше дело — держать мечи острыми и охранять их покой. Вместо ожидаемого смеха и привычного звона оловянных кружек за столом внезапно повисла тяжелая, звенящая пауза. Веселье, царившее в глазах Криса мгновение назад, испарилось, уступив место мрачной, глубокой серьезности. Его обветренное лицо резко помрачнело, а в зрачках отразился тусклый, тревожный блеск догорающей свечи. Он медленно опустил руки на потемневшую дубовую столешницу, сцепив пальцы в замок, и подался вперед, заставляя Джисона замереть под этим суровым, проницательным взглядом. — Лад, говоришь? Знаешь, Джисон, многие в ночном патруле видели его пару дней назад. Стражники клянутся, что на самом рассвете, когда туман еще окутывал замковые рвы, видели нашего короля с каким-то парнем в галерее восточного крыла. И после этого Минхо долго, может быть, и улыбался, но... ответь мне честно, нашему ли королю влюбляться? Нашему ли государю позволено иметь слабости, когда вокруг его трона кружат стаи стервятников? Хмель мгновенно испарился из его мыслей. Дыхание перехватило, а ткань тяжелого кафтана снова показалась непомерно душной, но он отчаянно заставил себя держать спину ровно и не отводить взгляда от друга. — Ты его друг с самого детства, Джисон, — продолжал Крис, — Я слишком хорошо помню о словах, когда вы были неразлучны. Застать тебя с ним счастливым когда-то давно, до того как на его голову возложили этот проклятый венец — это многое объясняет для меня лично. Но сейчас, когда государь тайно, под покровом ночи, с кем-то бродит по темным коридорам собственного дворца... это выглядит подозрительно. Это вызывает глухой ропот среди тех, кто охраняет его покой. Пойми ты, друзей близких сейчас у короля нет, он сам оттолкнул всех ради престола, заковал себя в лед и остался один на один со своей властью. И эта внезапная ночная тень, возникшая за его спиной, вызывает огромные сомнения у гвардии. Совет баронов только и ждет, чтобы уличить Минхо в бесчестии, слабости или измене королеве Биатрисе. Если вспыхнет скандал, полетит не одна голова, Джисон. И твоя может оказаться первой. Огонек свечи между ними жалобно дрогнул от сквозняка, бросая на лица мужчин длинные, ломаные тени, словно предвещая бурю, которая вот-вот должна была ворваться в их хрупкое уединение. Джисон молчал, сжимая пальцами прохладное олово кружки, понимая, что Крис подошел к самой опасной, запретной черте, но двигал им исключительно страх за жизнь самого Джисона и судьбу королевства. — Ты видишь заговоры там, где их нет, Крис, — произнес Джисон, подаваясь вперед, чтобы его голос не вышел за пределы их стола. — Патруль видит лишь тени впотьмах и придумывает им лица. Король Минхо несет на себе бремя, о котором гвардейцы на плацу не имеют ни малейшего представления. То, что они называют «тайными прогулками», — лишь ночные доклады и дела государственной важности, которые не должны ложиться на столы совета баронов при свете дня. А его улыбка... возможно, государь просто нашел способ решить очередную тяжелую задачу, грозившую нашей границе. Лишние слухи в казармах ни к чему сейчас, Крис. Стража должна бряцать оружием и охранять стены, а не перемывать кости человеку, который обеспечивает им этот мир. Если ропот дойдет до ушей послов или свиты леди Биатрисы, это ослабит нас всех. Забудь об этих тенях. Ради короля, ради меня и ради собственной безопасности. Старый солдат глубоко вздохнул, и жесткие складки у его губ наконец разгладились. Он понимающе, тяжело кивнул, признавая поражение перед этой железной дворцовой дипломатией, и откинулся на спинку стула, окончательно отпуская напряжение. — Ладно. Твоя правда. Меньше знаешь — крепче спишь перед караулом. Не мое это дело — ловить призраков в королевских коридорах. Мое дело — следить, чтобы эти самые коридоры не разнесли к чертям заговорщики. Будем считать, что ночной патруль просто перебрал дешевого кисляка и им померещилось лишнее. Он сделал внушительный глоток эля, с удовольствием крякнул и шумно поставил глиняный сосуд обратно на дубовую столешницу, полностью меняя выражение лица на более благодушное. Мрачная тень, висевшая над их столом, рассеялась, уступая место привычной, сытой и хмельной атмосфере портовой таверны. — Хватит о политике, у меня от нее уже зубы ломит. Лучше скажи мне, ты ведь наверняка слышал, что на следующей неделе в замок прибывает караван из южных земель? Говорят, они везут партию породистых скакунов и какое-то невероятное заморское вино, которое слаще меда. Маршал уже весь извелся, пытается составить смету, чтобы выбить у казначея золото на покупку новых жеребцов для авангарда. Джисон с облегчением перевел дыхание, чувствуя, как невидимые тиски, сжимавшие его грудь, наконец разжались. Он с готовностью подхватил новую, безопасную тему, радуясь возможности просто побыть обычным человеком, а не хранителем королевских тайн. — О да, об этом только и говорят в канцелярии. Казначей, если честно, заперся у себя в кабинете и делает вид, что заболел лихорадкой, лишь бы не подписывать эти бумаги. Маршал грозился выбить его дубовую дверь бедром Буцефала, если тот не выделит средства. Так что на конюшнях скоро будет не протолкнуться. Ты сам-то планируешь присмотреть себе нового подопечного из этого каравана, или твой разбойник так и останется единственным хозяином твоих нервов? — Ну уж нет, одного Буцефала мне хватит до конца моих дней. Если я возьму второго такого же безумца, гарнизон просто разбежится. Но вот посмотреть на южную выучку я бы не отказался. Говорят, эти лошади могут скакать по песку три дня без капли воды и слушаются малейшего движения поводьев. А еще, поговаривают, купцы везут шелка такой тонкой работы, что их можно спрятать в кулаке. Весь женский пол во дворце, от фрейлин до кухарок, только об этом и шепчется. Леди Биатриса, наверное, захочет обновить гардероб к летнему собору. — Безусловно, — кивнул Джисон, подперев подбородок рукой и с удовольствием слушая мирный, житейский гул голосов вокруг. — Южный шелк всегда ценился у дам. Думаю, замок на пару недель превратится в шумную ярмарку. И это к лучшему. Праздничная суета всегда отвлекает людей от ненужных мыслей. Они просидели в таверне еще долго, обсуждая грядущую ярмарку, цены на овес, новые доспехи, которые сковали в городской кузнице, и забавные привычки старых гвардейцев. Хмель приятно согревал изнутри, стирая остатки многолетней усталости. Джисон чувствовал, что этот вечер вернул ему то, чего он был лишен так долго — простую, крепкую дружбу и уверенность в том, что даже в самом темном омуте дворца у него есть на кого положиться. — Погляди-ка, Лили, какие благородные рыцари почтили своим присутствием нашу скромную обитель, — заговорила золотоволосая девушка, плавно опускаясь на скамью подле Джисона и обдавая его шлейфом сладких лавандовых духов. — Сразу видно — воины короны. Такие мечи на поясах, а лица хмурые, точно перед генеральным сражением. Неужто столь прекрасным господам некому скрасить этот холодный вечер? Крис, чье обветренное лицо мгновенно преобразилось, расплылся в широкой, белозубой улыбке. Он вальяжно откинулся на спинку стула, подмигивая шатенке, севшей рядом с ним. — Ну что вы, прекрасные леди. Какое может быть сражение, когда перед нами предстали две такие жемчужины портовой гавани? С вашим появлением этот темный эль стал слаще южного вина. Меня зовут Крис, а это мой самый верный и, как видите, самый неразговорчивый соратник. — Я — Мила, — кокетливо отозвалась шатенка, коснувшись пальчиками рукава Криса. — А твой друг всегда такой угрюмый? Или дворцовая служба совсем лишила его вкуса к радостям жизни? Мы ведь просто хотели предложить вам разделить с нами кубок хорошего вина. — О, поверь мне, Мила, в его жилах течет не кровь, а чистый лед королевских указов. Но не переживай, за двоих у нас сегодня отдуваюсь я. Расскажите-ка лучше, откуда у вас такие дивные лавандовые духи? Неужто тот самый южный караван уже тайно прислал своих гонцов? Пока Крис увлеченно поддерживал легкий флирт, со смехом расспрашивая девушек об их житье, Джисон моментально замкнулся в себе. Вся эта внезапная женская красота, лукавые полувзгляды и кокетство его совершенно не интересовали. В его мыслях, как нерушимый монолит, жил лишь один образ — глубокие, красивые глаза короля Минхо, его тихий шепот на рассвете и обещание встретиться в аллее роз. Для Джисона в целом мире больше не существовало чужого очарования. Золотоволосая Лили придвинулась чуть ближе, заглядывая Джисону под капюшон кафтана и лучезарно улыбаясь. — А вы, благородный господин, так и будете молчать весь вечер? — ласково спросила она, протягивая руку к его оловянной кружке. — Позвольте мне пригубить вашего пива за ваше здоровье и за ваше скорое повышение по службе. — Не стоит, — односложно ответил Джисон, даже не повернув головы в ее сторону. — Пиво уже остыло. И я не ищу повышения. — Какая жалость, — Лили разочарованно надула губы, но не отступила, пытаясь поймать его ускользающий взгляд. — Такой красивый юноша, а сердце, кажется, заперто на сто замков. Неужели ни одна дама в замке не смогла подобрать к нему ключ? Может, я попробую? — Ключ давно потерян, — отчеканил он. — И замок этот не предназначен для чужих рук. Шумные разговоры утомляют меня после службы. Если вы ищете веселья, Крис с радостью уделит вам всё свое внимание. — Ох, Лили, оставь его, — вмешалась Мила, со смехом перебирая тяжелые пряди волос Криса. — Видишь же, мальчик грезит о высокой дворцовой чести. Крис, скажи мне, неужели все гвардейцы в вашей личной охране такие же неприступные крепости? Или они становятся шелковыми, когда снимают доспехи? — Ну, за весь гарнизон я ручаться не стану, — весело отозвался Крис и мягко перехватив ладонь Милы. — Но уверяю тебя, под доспехами у нас бьются самые горячие сердца в королевстве. Просто некоторым из нас требуется чуть больше времени, чтобы привыкнуть к столь яркому свету, какой исходит от вас двоих. Лили разочарованно вздохнула, понимая, что Джисон окончательно превратился в мраморное изваяние. Она перевела взгляд на Криса и лукаво прищурилась: — Что ж, Крис, тогда вся надежда этой ночи ложится на твои плечи. Расскажи нам, каково это — охранять королевские покои? Говорят, там за закрытыми дверями происходят самые невероятные вещи. — О, тайны двора — это опасная монета, прелестная Лили, — мастерски подхватывая нить разговора и полностью переключая внимание девушек на себя. — Но если вы согласитесь послушать о моих скромных подвигах на южной границе, я поведаю вам историю, от которой у вас точно захватит дух. Джисон безмолвно слушал этот легкий, звенящий диалог, продолжая неподвижно смотреть на догорающий огонек свечи. — Прошу меня простить, прекрасные леди, — негромко произнес он, поймав удивленные взгляды Лили и Милы. — Боюсь, я не смогу уделить вам должного внимания, которого вы, несомненно, заслуживаете. Дворцовая служба не терпит сонных слуг, и мне пора возвращаться под своды замка. Желаю вам отлично провести это время. Крис, оставляю этих жемчужин на твое попечение. Крис понимающе кивнул, салютуя ему кружкой, а девушки разочарованно, но благосклонно заулыбались в ответ на столь галантное прощание. Джисон достал из кожаного кошеля несколько потемневших серебряных монет, с тихим звоном опустил их на липкий дубовый стол, полностью оплачивая их с Крисом трапезу, и неторопливым, уверенным шагом направился к выходу. Тяжелая дубовая дверь таверны со скрипом отворилась, и Джисон шагнув во влажную ночную прохладу портовой улицы. Он сделал глубокий, жадный вдох, с удовольствием чувствуя, как свежий, напитанный морской солью воздух проникает в легкие, выветривая удушливый запах жареного мяса и чужих духов. Замковый холм вдали тонул в чернильной темноте, усыпанной редкими огоньками факелов. Отойдя в глубокую тень каменной арки, Джисон запустил пальцы в потайной карман кафтана и достал небольшую коробочку из полированной кости. Внутри лежали тонкие полоски сухой пергаментной бумаги и щепка крепкого, ароматного южного табака, привезенного купцами из-за моря. Он привычным движением расправил бумагу на ладони, насыпал темные хлопья и тонкими пальцами ловко закрутил аккуратную папиросу — ту самую самокрутку, которую в гвардейских кругах называли «самосадом». Чиркнув кремнем о кресало, он поднес огонек к сухому кончику. Первая глубокую затяжка. Горьковатый, терпкий дым мгновенно обжег горло, заставляя зажмуриться, а затем мягкой волной заполнил все сознание. В ту же секунду его напряженные плечи заметно осели под тяжелым парчовым кафтан. Все тревожные мысли, слухи о ночных караулах, баронах и шпионах, которые еще мгновение назад роились в голове, стремительно побежали прочь, растворяясь в темноте ночи вместе с серым табачным дымом. На смену им пришло отчетливое, плотное подвыпившее состояние. Пиво, выпитое в тепле таверны, наконец полностью взяло верх на свежем воздухе. Голова приятно и легко закружилась, земля под сапогами показалась покачивающейся палубой южного корабля, а мир вокруг потерял свои четкие, пугающие границы. Джисон прислонился затылком к прохладной каменной стене, держа тлеющую самокрутку между пальцами, и впервые за долгое время позволил себе просто плыть по течению этого хмельного, благословенного тумана, полностью отдаваясь долгожданному покою. К удивлению, нос его кто-то плотно сдавил, и дыхание прервалось. Терпкий дым вырвался наружу вместе с кашлем от неожиданности, глаза резко открылись, и среди темноты улиц чья-то сильная ладонь перехватила его рот взамен носа, прерывая легкий вскрик. Голова прижалась к холодному камню здания, все тело мгновенно напряглось, и непонятное теплое дыхание обожгло его открытую шею с ухом, заставляя по коже пробежать колючей волне крупной дрожи. — Не бойся. Перед его глазами в полумраке подворотни блеснули чужие, но бесконечно знакомые глаза. К огромному удивлению и полнейшему смятению, это был Минхо. Но что он здесь делал в такой глухой час, в самом центре портового шума, прямо рядом с грязным баром, полностью обделенный охраной и привычной помпезной свитой? На нем был лишь простой темный плащ из плотного сукна, капюшон которого едва скрывал королевские черты лица. — Я хочу тебя украсть, — его пальцы чуть ослабили хватку на губах, но так и не выпустили его из этого тесного, душного плена у каменной стены. Джисон судорожно глотнул прохладный ночной воздух, все еще сипло откашливаясь от попавшего не в то горло дыма «самосада». Хмельное головокружение, окутавшее его разум в таверне, моментально испарилось, уступив место оглушительному, дикому стуку сердца. Он испуганно огляделся по сторонам, вглядываясь в чернильные тени переулка — страх, что их застанет патруль Криса или шпионы, на секунду сковал его сознание. — Вы безумны, Минхо... — едва слышным, сорванным шепотом выдохнул он, не смея повысить голос. — Оставить замок ночью, без стражи, в одном лишь плаще? Если бароны или люди королевы узнают, что правитель бродит по портовым трущобам, начнется катастрофа. Возвращайтесь, прошу вас. — Пусть начнется. За стенами дворца у меня нет короны, а у тебя нет долга слуги. До первых лучей солнца я беру то, что принадлежит мне по праву. Идем. Минхо резко перехватил его за запястье, увлекая за собой вглубь неосвещенного, петляющего между складами проулка, прочь от спасительных огней таверны. Джисон шел следом, едва поспевая за его широким, уверенным шагом, чувствуя, как легкое головокружение возвращается, но теперь уже совсем по иной причине. — Как... как вы вообще узнали, что я здесь? Кто-то из шпионов донес? Или Крис проговорился вашей страже? — Твой Крис предан тебе не меньше, чем престолу, он бы не стал болтать. Мне не нужны шпионы, чтобы знать, где дышит мой самый верный человек. Твоя записка казначею о вечерней отлучке лежала на моем столе. Я просто проследил за тобой от самых замковых ворот, Джисон. Король мягко коснулся ладонью щеки юноши, его пальцы скользнули к линии челюсти. Взгляд красивых глаз стал глубоким, осязаемым по своей тяжести. — Я безумно скучал, — тише, на грани выдоха дополнил Минхо. — Все эти два дня в замке тянулись как вечность. Государственные советы, отчеты послов, бесконечные пустые разговоры... Я смотрел на твое пустующее место у дверей канцелярии и понимал, что больше не могу и не хочу ждать нашей назначенной встречи. Мне нужно было увидеть тебя сейчас, вдали от чужих глаз и душных стен. В этот момент земля под ногами Джисона снова предательски качнулась. Расслабляющее тепло от портового эля и резкий прилив адреналина сотворили свое дело — он неловко покачнулся вперед, едва не теряя равновесие. Минхо среагировал мгновенно, силой перехватив его под плечо, надежно прижимая к своему сильному телу и не позволяя упасть. Свободной рукой аккуратно забрал из пальцев Джисона тлеющую самокрутку и решительно затушил окурок о холодный каменный пол под их сапогами, раздавив последние искры подошвой. — И как давно ты куришь эту дрянь? Неужели те пять зим отчуждения заставили тебя искать утешение в крепком портовом самосаде? — Сейчас мне все это уже действительно ни к чему. Но привычка есть привычка, Минхо. Когда зимними ночами стены канцелярии становились слишком ледяными, этот горький дым оставался единственным, что хоть немного согревало изнутри. Избавиться от этого не так просто, как забыть старую обиду. Минхо ничего не ответил на это горькое признание, но его взгляд стал еще темнее. Он позволил себе перехватить юношу более удобно, уверенно скользнув сильной ладонью на его талию и прижимая к своему боку. Почувствовав надежную опору, Джисон окончательно сдался: его силы иссякли, и он позволил своей отяжелевшей голове безвольно упасть на крепкое плечо короля, утыкаясь носом в плотное сукно темного плаща. Правитель тихо, бархатисто посмеялся прямо ему на ухо. — Пусть бросает. Посмотри на себя, тебя ведь совсем уносит с этой дряни. Нам только не хватало, чтобы личный помощник государя не мог прямо держать спину на портовых улицах. — Я просто напился пивом с Крисом, — честно признался он, зарываясь лицом глубже в королевское плечо, чтобы спрятать глупую улыбку. — Отличный, плотный эль. А потом свежий воздух, эта самокрутка... всё подействовало разом. Голова кружится так, словно я нахожусь на палубе во время шторма. Минхо ласково провел ладонью по его спине, ощущая, как парча кафтана больше не отделяет их друг от друга невидимой стеной долга. Он приподнял лицо Джисона за подбородок, заставляя заглянуть в свои красивые, сияющие нежностью глаза. — Подождешь ли ты до дворца? Мой вороной ждет у коновязи за углом, мы доберемся до замковых ворот до того, как сменится ночной караул. Джисон замер на мгновение, борясь с накатившей негой, но остатки врожденной осторожности заставили его отрицательно покачать головой. Он уперся ладонями в грудь Минхо, пытаясь вернуть хотя бы каплю прежней дистанции. — Нет, нам лучше сейчас отстраниться, Минхо, — с трудом подбирая слова, прошептал Джисон, испуганно оглядывая чернильные углы проулка. — Пожалуйста. Если нас увидят в таком положении, люди поймут все неправильно. Слухи уничтожат репутацию престола быстрее, чем армия бунтовщиков. Мы не можем так рисковать прямо у дверей кабака. — Успокойся, — тон моментально подействовал на растрепанные чувства юноши как успокоительное. — Здесь никого нет. Ночной патруль Криса ушел в сторону набережной, а шпионы Биатрисы не заглядывают в эти грязные тупики. К тому же, нам вовсе не обязательно возвращаться в душные покои замка прямо сейчас. Вообще поблизости, на самом краю портового квартала, есть один мой дом, о котором не знает ни одна живая душа во всем королевстве. Старое прибежище, купленное через подставных лиц еще до моей коронации. Там мы будем в абсолютной безопасности. Идем со мной. Джисон спрятал свое лицо на крепком плече Минхо, утыкаясь носом в пахнущее дорожной пылью сукно плаща, и прижался к нему еще плотнее. Пока король уверенно нес его на руках сквозь густые ночные тени безлюдных переулков, юноша тихо, взволнованно зашептал, делясь наболевшим. Его голос тонул в шорохе их одежд и далеком шуме прибоя. — Тебя это совсем не пугает, Минхо?.. Нас ведь и так уже видели во дворце вместе, прямо на рассвете в восточной галерее. Гвардейцы шепчутся, Крис сегодня в таверне прямо спросил меня о тех ночных встречах. Сейчас любая наша неосторожность послужит безупречным правом для новых, куда более опасных слухов. Совет баронов только и ждет повода для обвинений. — Пусть говорят что хотят, Джисон. Хватит с меня пяти лет оглядки на чужие рты и страха перед капризами баронов. Моя корона устоит, а за твою безопасность отныне отвечает мой собственный меч. Молчи и просто доверься мне. Через несколько минут петляния по самым глухим и темным закоулкам портовой окраины они наконец оказались у цели. Минхо остановился перед неприметным, простым деревянным домом, скрытым за высоким забором от праздных глаз. Легким толчком руки король отворил массивную дверь, увлекая их внутрь сухой, пахнущей старой хвоей и воском прохлады. Внутри царил глубокий покой. Пройдя в небольшую, уединенную комнату, Минхо наконец аккуратно спустил Джисона на деревянный пол. Оказавшись на ногах, юноша сильно покачнулся, хмель снова ударил в голову от резкой смены движения, но он сумел удержать равновесие, ухватившись пальцами за плотную парчу собственного кафтана. Сделав глубокий вдох, Джисон поднял глаза и замер. Он теперь уже совершенно спокойно, без былого страха и суеты, разглядывал стоящего перед ним правителя. Минхо откинул капюшон назад, являя взору свои безупречные, красивые черты. Его щеки и кончик носа заметно покраснели от долгой прогулки на свежем ночном воздухе, дыхание все еще оставалось слегка прерывистым от тяжелой ноши, но на губах цвела самая искренняя улыбка, которую Джисон не видел на его лице целую вечность. — О чем ты думаешь? — Думаю о том, что больше никогда не хочу уходить от тебя. Ни ради государственных советов, ни ради призрачного блага короны. Мое место здесь. Джисон на мгновение растерялся от такой прямолинейности, а затем мягко, с напускной строгостью закатил глаза, пытаясь скрыть смущение и ту безумную радость, что ярким пожаром разгоралась в груди. Он чуть покачнулся и неторопливо двинулся вглубь просторной комнаты, позволяя своим пальцам скользить по деревянным стенам тайного прибежища. Вдруг его взгляд замер: у дальней стены возвышалась массивная, резная полка, до отказа забитая самыми разными книгами. Здесь были и тяжелые старинные фолианты в потертых кожаных переплетах, и тонкие свитки, перевязанные шелковыми лентами, и хроники далеких южных земель. С искренним, детским интересом Джисон пробежался глазами по позолоченным названиям на корешках, чувствуя, как его тянет к страницам, пахнущим сухими чернилами и вековой мудростью. — Смогу ли я почитать что-то из этого? — Джисон обернулся через плечо, указывая на стройные книжные ряды. Минхо, подошедший со спины, остановился в шаге от него, окутывая своим теплом. — В этом доме ты можешь делать абсолютно всё, Джисон, — бархатным голосом произнес король, и его ладонь бережно легла поверх руки юноши, коснувшейся корешка одной из книг. — А в особенности — разделить со мной чтение, как ты сам просил меня на рассвете. Каждая строчка здесь принадлежит тебе так же, как и мне. — Тогда открой для меня ту страницу, Минхо, где наше прошлое больше не имеет власти над настоящим. Пусть чужие чернила ведут нас сквозь темноту этого мира, но только обещай: какую бы главу мы ни читали дальше — счастливую или полную тревог — мы перевернем этот лист вместе, держась за руки. — Нам не нужны чужие чернила, чтобы писать то, что суждено прожить, — ответил Минхо, увлекая Джисона за собой к невысокому, застеленному мягкими шкурами дивану у кирпичной кладки камина. — Пусть бароны составляют свои бесконечные трактаты о праве и законе, а фрейлины плетут кружева из пустых сплетен. Моя главная летопись началась в тот день, когда ты впервые согласился подать мне руку на дворцовом плацу. Всё остальное — лишь пустые поля, которые мы вольны заполнить любыми словами. Джисон опустился на мягкие шкуры, чувствуя, как приятное хмельное расслабление окончательно берет верх над телом. Тяжелый, сковывавший движения парчовый кафтан теперь казался просто ненужной деталью, пережитком того рафинированного, фальшивого мира, который они оставили за порогом портового дома. Юноша откинулся назад, упираясь плечом в деревянную стену, и подтянул к себе одну из подушек. — Если бы пять лет назад мне сказали, что государь станет моим соавтором в столь безумной повести, я бы счел это государственной изменой, — Джисон мягко улыбнулся, наблюдая за тем, как Минхо бережно раскрывает старинную книгу на случайной странице. — Дворец учит нас, что у каждой истории есть свой финал, предписанный протоколом и церковным благословением. Но здесь... мне впервые кажется, что у нас есть право на собственную, незапланированную главу. Минхо расположился рядом, позволяя раскрытому фолианту лечь на их колени, связывая их воедино этой осязаемой тяжестью вековой мудрости. Его пальцы медленно очертили витиеватую заглавную букву на пожелтевшем пергаменте. — Протоколы пишутся для тех, кто боится сделать шаг в сторону от протоптанной колеи. Корона дает власть над землями, но лишает права на слабость. А я слишком долго притворялся каменным изваянием на глазах у собственного народа. Биатриса понимает это, Крис догадывается, но только ты один знаешь, как тяжело дышать, когда каждый твой вдох взвешивается на весах придворной интриги. Какую бы страницу ты ни выбрал, она будет нашей. Джисон опустил ладонь на край пергаментного листа. Вся былая настороженность, заставлявшая его держать дистанцию в портовом переулке, окончательно растворилась в этой абсолютной, звенящей тишине. — Тогда давай начнем с той, где нет упоминаний о титулах и обязанностях, — предложил Джисон, поворачивая лицо к Минхо и встречаясь с ним прямым, открытым взглядом. — Пусть эта ночь станет нашей чистой страницей, на которой никто не посмеет оставить свой грязный след. Минхо осторожно отложил массивный фолиант на небольшой деревянный столик, стоявший у края дивана. Он плавно поднялся и подошел к камину, где уже лежали заготовленные березовые поленья. Чиркнув кремнем, король развел огонь, и через пару мгновений комнату наполнило уютное потрескивание сухих дров. Яркие оранжевые блики заплясали на стенах, стирая последние ночные тени и принося с собой долгожданное тепло. Джисон молча наблюдал за его движениями. Сидеть в тяжелом кафтане у разгорающегося пламени становилось слишком душно. Заметив это, Минхо вернулся к дивану и без лишних слов, потянул за золоченые шнуры на плечах юноши. Джисон благодарно повел плечами, позволяя наконец снять с себя эту плотную, сковывающую движения парчу. Тяжелый кафтан, олицетворявший весь его придворный долг, остался лежать в стороне. В одной лишь легкой льняной рубахе Джисон почувствовал себя невероятно свободным; он уютно устроился среди мягких шкур, подогнув под себя ноги. Минхо сел рядом, опираясь спиной о подлокотник и вытягивая длинные ноги. Он позволил Джисону положить голову себе на грудь, убаюкивая его мерным, спокойным стуком своего сердца. Головокружение Джисона сменилось приятной, согревающей негой. Смотря на то, как огонь пожирает древесную кору, он мечтательно прикрыл глаза. — Знаешь, Минхо... — тихо нарушил тишину Джисон. — Смотря на эти полки, я поймал себя на мысли, которую прятал даже от самого себя. Я ведь всегда хотел не просто делить с тобой чтение. Я хотел бы сам писать книги. Это странно, наверное. Но я ловлю себя на этом постоянно. Иногда я просто сижу в канцелярии, смотрю на самые обычные вещи вокруг и мысленно описываю их так, словно уже пишу главу для романа. Например, как утренний луч солнца пробивается сквозь тусклое, вековое стекло замкового окна и падает на запыленный судейский стол, заставляя кружиться миллиарды мелких пылинок, похожих на крошечные далекие звезды. Или как тяжелое чернильное пятно медленно расплывается по свежему пергаменту, напоминая грозовую тучу над южной границей. Я вижу сюжеты во всем, что нас окружает. Минхо на мгновение перестал перебирать его волосы и крепче прижал юношу к себе, утыкаясь подбородком в его макушку. — В этом нет ничего странного, Джисон. У тебя душа творца, а не серого замкового клерка. Ты видишь поэзию там, где остальные видят лишь скучные отчеты и цифры. Если бы ты записывал всё это, твои хроники стали бы самыми прекрасными во всех пяти королевствах. Расскажи мне, как бы ты описал этот вечер? Если бы прямо сейчас сидел за письменным столом с гусиным пером в руке. — Я бы написал, что двое усталых странников наконец отыскали свой тихий причал на самом краю бушующего мира. Я бы описал этот простой деревянный дом, пахнущий старым воском и сосновой смолой, как самую надежную крепость, которую не сможет взять штурмом ни одна армия баронов. Написал бы о том, как огонь в камине медленно смывает с их лиц усталость прожитых лет, и как тени на стене сплетаются воедино, доказывая, что преграды между ними больше не существует. И обязательно добавил бы, что глаза правителя в этот момент сияли ярче, чем все драгоценные камни в его парадном венце. Потому что в них наконец-то отражается свобода. — Тогда пиши, Джисон, — тихо заключил король. — Начиная с этой ночи, записывай каждый наш день. Я куплю тебе лучший южный пергамент и самые дорогие чернила. — Ты полностью бредишь, Минхо! — сквозь смех воскликнул Джисон, качая головой. — Лучший южный пергамент? Дорогие чернила? Представляю, какой поднимется скандал, когда казначей увидит в счетах графу «на перья для личного писца его величества». Совет баронов решит, что ты готовишь тайный указ о престолонаследии, а не просто потакаешь моим глупым фантазиям. Спасать королевство от скуки моими балладами — это, конечно, царский жест, но абсолютно безумный. Минхо лишь снисходительно улыбнулся в ответ, позволяя юноше отсмеяться и снова уютно устроиться на своей груди. Постепенно разговоры затихли, уступая место мирному, глубокому покою. Мерное потрескивание поленьев в камине действовало убаюкивающе. Хмельной туман и пережитое за долгую ночь душевное потрясение окончательно взяли верх над Джисоном. Его веки отяжелели, дыхание выровнялось, и подкрадывающееся утро застало его уже крепко спящим. Он доверчиво уткнулся носом в плечо короля, полностью расслабившись в этих надежных руках. Солнце стало медленно подниматься, возвещая о приходе нового дня. Первые бледные лучи робко пробились сквозь чистое стекло окна, окрашивая деревянные стены дома в мягкие золотистые тона. Минхо сидел неподвижно, боясь шевельнуться и нарушить чуткий сон Джисона. Осторожно, едва дыша, он потянулся к лежащему на краю дивана теплому шерстяному покрывалу и бережно накинул его на мускулистые плечи юноши, укутывая от утренней прохлады. Оставив одну руку на талии спящего, Минхо повернул голову и стал спокойно смотреть в окно на просыпающийся внизу портовый город. За пределами этой тихой комнаты, мир уже возвращался к своей привычной суете, и замок на холме ждал своего правителя.

***

Подумать только, простить и подпустить Минхо к себе снова кажется самообманом. Снова вера и лишенные здравомыслия мысли, которые Джисон так упорно выжигал из себя на рубежах. И все же прямо сейчас он лежит, впервые за долгое время на чужом бедре читая книгу, поддаваясь ласкам в своих волосах. Тонкие, бережные пальцы короля мерно перебирали его темные пряди, заставляя суровое тело рыцаря предательски расслабляться. Они буквально украли его с караульной службы в Зале Совета и Оружейной палате, выставив в неудобное положение перед всей сменой стражи и Кристофером, которым теперь приходилось закрывать пустующий пост. Джисон перевернул пожелтевшую страницу, стараясь удержать себя. — Разбалуешь же меня. — Должен же я как-нибудь загладить свою вину за свое пустословие, — Минхо едва заметно улыбнулся сверху вниз, не прерывая мягких движений ладони. Его точеное, острое лицо в полумраке ночной библиотеки, лишено той вечной царственной спеси, которую он носил перед двором. — Пустословие королей обходится слишком дорого, Государь, — негромко отозвался Джисон, упрямо переводя взгляд на строчки текста, хотя буквы уже давно плыли перед глазами от хмельного тепла. — Твои ласки не вернут мне те пять зим на границе. Они лишь заставляют меня забыть, кто я такой и зачем я вообще вернулся в эту столицу. — Мне не нужен безупречный рыцарь Хан, когда мы здесь одни, — на мгновение замер он, и его рука осталась лежать на голове. Взгляд короля стал темным, глубоким и пугающе честным. — Пусть на плацу и в залах совета все видят твой ледяной щит. Но здесь, за этими дверями, я хочу видеть того, кто умел улыбаться солнцу. Даже если ради этого мне придется красть тебя с каждого караула и настраивать против себя всю гвардию резиденции. Джисон с глухим стуком закрыл книгу и повернул голову, заглядывая Минхо прямо в глаза. Расстояние между ними снова сократилось до опасного минимума, но теперь их окутывал лишь мягкий свет свечей и застарелая, упрямая нежность, которую они оба так и не смогли до конца похоронить на рубежах. — Ты играешь с огнем, Ли Минхо, — прямо сказал Джисон, и его ладонь, огрубевшая от рукояти меча, поднялась и крепко, перехватила тонкое запястье короля, останавливая его ласку. — Твоя королева ждет тебя в главном крыле. Мои обязанности ждут меня на постах. Мы оба знаем, чем заканчиваются подобные слабости при дворе. — Оставь это на потом, Джисон. Не сейчас, — выдохнул Минхо. Его свободная рука соскользнула с волос рыцаря, но лишь для того, чтобы пальцы мягко, но настойчиво коснулись подбородка Хана, заставляя того смотреть только на него. Было видно, как Минхо пытался проигнорировать силу, с которой Джисон сжимал его запястье. — Не напоминай мне о том, что ждет за этой дверью. Хотя бы в этот час. Двор получит своего государя, королева получит свое почтение, а гвардия — своего безупречного рыцаря. Но сейчас я не хочу делить тебя с твоей службой. И себя делить ни с кем не хочу. Джисон всматривался в его острые черты, чувствуя, как хваленая лагерная дисциплина, которой он так гордился перед Крисом, рассыпается в прах от одного этого шепота. Тело, привыкшее к жесткому доспеху, казалось неестественно тяжелым и уязвимым в одной лишь полотняной рубахе. Ему бы подняться, забрать свой меч у изголовья и чеканным шагом уйти на пост, доказав самому себе, что рубежи изменили его навсегда. Но пальцы Минхо на его подбородке были слишком теплыми. — Ты требуешь невозможного, — глухо отозвался он, однако его хватка на тонком запястье короля медленно ослабла, превращаясь из удерживающего жеста в едва осязаемое, рваное прикосновение. — Ты хочешь, чтобы я разделил себя надвое. Днем я должен стоять каменным изваянием у Зала Совета, безупречно кланяться тебе и твоей супруге, а ночью — лежать здесь, у тебя на бедрах, забыв про пять лет холодных казарм? Это безумие, Минхо. Рано или поздно кто-то из нас совершит ошибку. Твои ищейки не слепые. Крис не слепой. — Пусть смотрят, — Минхо горько и упрямо усмехнулся, наклоняясь еще ниже, так что его дыхание опалило губы Хана. — Пусть ищут заговоры там, где есть только два человека, у которых украли юность. Ты говоришь, что твоя обида умерла, но я же вижу, как ты сжимаешь зубы каждый раз, когда я прохожу мимо твоего караула. Ты наказываешь меня своим холодом, Джисон. Наказываешь за то, что я выжил здесь один. — Я не наказываю тебя, — Позволив наконец себе отвести взгляд в сторону, не выдерживая этого пронзительного, жадного взора напротив. Огрубевшая ладонь рыцаря медленно опустилась на шелковую перину. — Я просто защищаюсь. Когда ты отослал меня на границу, мне казалось, что мир рухнул. А потом я понял, что мир устроен очень просто: если ты не зачерствеешь, тебя сломают. Я стал жестким не для того, чтобы мстить тебе своим равнодушием на пирах. Я стал таким, чтобы не сойти с ума от твоих обещаний, которые ты так легко променял на корону. И сейчас, когда ты просишь меня оставить это на потом... ты снова просишь меня поверить пустословию. Минхо замер, и его пальцы на подбородке Хана дрогнули. Он медленно перевел дыхание, понимая, что каждое слово бьет точнее любого арбалетного болта. Король не мог спорить с этой правдой, но и отпустить рыцаря обратно в его ледяную броню у него уже не было сил. — Я не прошу тебя верить в сказки, — тихо произнес тот, и его ладонь плавно переместилась на щеку Джисона, бережно очерчивая обветренную кожу. — Я прошу тебя дать мне шанс показать, что стена, которую я построил, была нужна не для того, чтобы забыть тебя. Позволь мне хотя бы красть это время у двора. Если это самообман — пусть так. Но это единственный способ для меня не превратиться в то каменное чудовище, которым меня хочет видеть эта столица. Останься. Хотя бы пока не догорят эти свечи. Я правда по тебе скучал. Джисон замолчал, и комната погрузилась в тяжелую тишину, которая наступает после горьких слов. Он медленно качнул едва тяжелой головой, утыкаясь лбом в изгиб королевского плеча. Тонкие, длинные пальцы Минхо продолжали свое неспешное, убаюкивающее шевеление в его растрепанных волосах. Внутри Джисона, где-то у самого сердца, зашевелилось подлое, едкое чувство — осознание того, что он уже проиграл. Он никогда не произнесет это вслух, не признается ни Минхо, ни самому себе, но правда заключалась в том, что он готов был обманываться. Готов был принимать эти украденные урывками ночи, эту фальшивую безопасность деревянных стен и шелковых перин, зная, что на рассвете его снова ждет холодный каменный пол у дверей Зала Совета. Это было малодушием, предательством собственной выстраданной брони, но тепло чужих рук лишало его остатков воли. Джисон сделал глубокий вдох, впитывая в себя родной запах, и приоткрыл губы, нарушая затянувшуюся паузу. — На границе, у нас была старая традиция среди дозорных, — тихо рассказал он, глядя куда-то в пространство перед собой. — Перед тем как заступить на самую долгую, предрассветную смену, гвардейцы тушили все факелы на стене и пару минут сидели в полной темноте. Знаешь зачем? Чтобы глаза привыкли к мраку. Чтобы, когда ты выйдешь на дозорный мостик, черные холмы не казались сплошной бездной, и ты мог заметить малейшее движение чужого клинка. Он чуть отстранился, заставляя Минхо посмотреть на себя, и его обветренная ладонь скользнула вверх, мягко накрывая королевские пальцы на своей щеке. — Я пять лет сидел в этой темноте, Минхо. Мои глаза слишком хорошо привыкли различать опасность впотьмах. И сейчас, когда ты зажигаешь этот яркий, ослепительный свет своих обещаний, мне просто... больно. Я боюсь ослепнуть. Боюсь, что, когда свечи догорят и мне придется вернуться на свой пост, я не увижу удара, который нанесут нам в спину. — Мой свет не ослепит тебя, Джисон, — негромко, но с пугающей своей искренностью отозвался король, наклоняясь еще ближе, так что их лбы соприкоснулись. — Потому что я сам буду твоими глазами, если потребуется. Ты говоришь о дозоре и клинках, но забываешь, что я — тот самый человек, который расставил этих ищеек по углам. Я знаю каждый их шаг. Да, Крис проницателен, но он предан не совету, он предан нам. Если цена этого самообмана — наши головы, то я готов заплатить её палачу. Только не уходи сейчас. Не возвращай мне то каменное изваяние, от которого я едва избавился пару часов назад. Джисон горько усмехнулся, чувствуя, как подлое чувство внутри окончательно затапливает разум, смывая остатки здравого смысла. — Ты неисправим, государь, — прошептал он, и его пальцы наконец переплелись с королевскими, скрепляя этот молчаливый уговор. — Свечи догорят через час. И этот час я отдаю тебе. Но когда солнце полностью встанет над замком... помни, что на плацу мы снова станем чужаками. Для твоего же блага. Минхо резко откинулся назад на шелковые перины, увлекая за собой руку Джисона, но тут же выпустил ее, словно обжегшись. На его красивом лице отразилась такая смесь ярости и глубокого отчаяния, какой Джисон не видел даже в самые тяжелые дни перед коронацией. Он уставился в деревянный потолок дома, тяжело дыша, а затем глухо, с затаенной злостью выдавил: — Ради моего блага... Ради моего блага, — Минхо повторил эти слова дважды, пробуя их на вкус, словно яд, и на его губах зазмеилась горькая, изломанная усмешка. — Какие же это ужасные, фальшивые слова, Джисон. Они смердят дворцовой канцелярией так сильно, что мне тошно дышать. Посмотри на нас. Мы просто два парня. Всего лишь двое мужчин, которые когда-то были друг для друга целым миром, а сейчас... всего для друга просто друзья, вынужденные прятаться в крысиных норах портового квартала. При дворе это норма — фавориты, тайные привязанности, шепотки за портьерами. У каждого барона есть свои грехи и свои постельные тайны. Но стоит мне сделать шаг, как эта проклятая столица исходит желчью! Меня до глубины души достали дворцовские слухи. Меня тошнит от того, что в каждом моем вздохе, в каждом моем решении эти ищейки всегда пытаются найти какие-то страшные темы, заговоры или предательство короны. Они выставили меня чудовищем, лишенным сердца, и теперь ты повторяешь их речи. Минхо резко подался вперед, хватая Джисона за предплечья с силой, что сквозь тонкую ткань льняной рубахи передалось судорожное дрожание его пальцев. — Мне на всё плевать, слышишь? — его голос сорвался на яростный, отчаянный шепот прямо в лицо Хану. — Плевать на совет, на баронов и на то, что они напишут в своих хрониках. Пусть это призрачное благо, о котором ты так печешься, будет во имя твое, во имя его — Джисона. Твоего блага, а не моего! Я хочу, чтобы ты наконец делал то, что хотел со мной, здесь, за этими дверями. Чтобы ты кричал на меня, ненавидел за эти пять лет, целовал или ломал мои пальцы — но делал это сам, по своей воле! А не думал ежесекундно о моем удушающем благе, которое душит меня сильнее, чем золотой обруч на голове. Не смей спасать меня от самого себя, Джисон. Я этого не просил. Джисон замер, оглушенный этим внезапным порывом королевского гнева. Подлое чувство внутри него, заставлявшее подчиняться, на мгновение отступило, уступая место чистой, пронзительной жалости к человеку, который, будучи властелином пяти королевств, сейчас умолял лишь об одном — праве быть просто человеком. Джисон лишь медленно покачал головой, глядя на Минхо с невыносимой, затаенной грустью. Этот жест, такой простой и тихий, подействовал на бушующий гнев короля как ледяная вода, но вместо того чтобы успокоить, он лишь разжег в нем новую волну отчаянного упрямства. — Не качай головой, Джисон. Не смей. Скажи мне всего одно слово. Только намекни, что ты устал прятаться, и я клянусь тебе — я поцелую тебя на виду у всех. Прямо посреди королевского плаца, на глазах у баронов, гвардии и всего двора. Я сделаю это, если ты захочешь, и даже на секунду не подумаю о последствиях, которые полетят в наши спины. Мне плевать на их клинки и их законы. Только скажи. Джисон полностью замер, перестав дышать. Сердце пропустило удар, а перед глазами на мгновение пронеслась эта безумная, страшная и одновременно прекрасная картина: залитый солнцем двор, сотни потрясенных лиц и они двое, окончательно разрушившие всё ради одного мгновения свободы. Но реальность дворцового слуги быстро вернула его на землю. Осознание того, какая цена будет заплачена за такую минутную слабость, ледяной волной окатило разум. Джисон с трудом сглотнул вязкую слюну и снова, уже более уверенно и отрешенно, покачал головой. Минхо внимательно вглядывался в его глаза, ловя эту глухую, непоколебимую защиту, и его хватка на чужих руках медленно ослабла. Он отстранился на несколько вершков и криво, горько улыбнулся, пряча за этой гримасой глубокое разочарование. — Кончено. Конечно, я не сделаю этого. Я не стану ломать твою жизнь ради своего эгоизма, Джисон. Я не сделаю этого, пока мы оба по-настоящему не захотим. — Пока мы не захотим поцеловаться... или пока мы не захотим поцеловаться именно на виду у всех? — Джисон слабо усмехнулся, приподняв одну бровь в попытке придать своим словам легкий, кокетливый тон. Однако шутка повисла в воздухе мертвым грузом. Минхо замер, его лицо осталось абсолютно непроницаемым и серьезным. — Извини. Это была глупая шутка. Мне не следовало этого говорить. — Это не стоит извинений, Джисон. Всё в порядке. Просто... боюсь, за несколько лет беспрерывных заседаний и выслушивания докладов маршала мой разум разучился понимать шутки быстрее, чем государственные указы. Я на мгновение представил, как мы сверяем наши желания по часам караула, и это действительно звучит забавно. — Рад, что ты не приказал казнить меня за дерзость прямо здесь, — Джисон позволил себе ответную, уже более смелую улыбку, поудобнее устраиваясь среди мягких шкур и подтягивая подушку к подбородку. — Хотя, признаться, у казначея точно случился бы удар, если бы он узнал, на какие темы его величество тратит драгоценное предрассветное время в портовом квартале. — Казначей пережил три осады и две реформы, так что его сердце крепче замковых ворот, — Минхо шутливо отмахнулся, окончательно переводя их разговор на более спокойную, мирную ноту. Он откинулся на спинку дивана, заложив руки за голову и с легким прищуром глядя на юношу. — Но ты прав. Если бы двор узнал, что король укрывает в тайном доме бойца, который пьет крепкое пиво с Крисом, а потом критикует монаршие поцелуи, нас обоих сослали бы на дальние виноградники. Кстати, о Крисе... он сильно расспрашивал тебя в таверне? Надеюсь, ты не сдал ему чертежи моих тайных подвалов? Джисон негромко рассмеялся, качнув головой. — Крис искал заговоры и шпионов, как и подобает хорошему солдату. Болтал о рекрутах, о своем безумном Буцефале, который снова разгромил половину плаца, и о том, что ты стал слишком часто улыбаться по утрам. Так что тебе стоит быть осторожнее со своим хорошим настроением, государь. Придворные пугаются, когда железный король внезапно выглядит счастливым. Весь этот долгий, благословенный день протек среди простых, домашних и удивительно теплых забот, о которых в золоченых залах замка они не смели даже мечтать. Время словно замедлило свой безжалостный бег, позволяя им просто быть рядом. Минхо сам, отказавшись от любой помощи, хозяйничал у очага: вдвоем они приготовили нехитрый ужин из того, что нашлось в кладовой — заварили крепкий травяной чай, пахнущий сушеной чабрецом и мятой, и нарезали свежий пшеничный хлеб. Джисон, укутавшись в теплое шерстяное покрывалу, сидел на краю стола, болтал ногами и увлеченно рассказывал какие-то нелепые замковые истории, пока король с тихой, безгранично счастливой улыбкой слушал его, позабыв обо всех государственных свитках и картах. Они читали вслух по очереди, спорили о судьбах героев из старых романов и много смеялись, деля один кубок чистой колодезной воды на двоих. Но упрямое солнце неумолимо завершало свой круг. Ближе к вечеру Минхо, случайно бросив взгляд на чистое стекло окна, увидел, как небо над портовыми доками окрасилось в глубокие, багрово-золотые тона. Дневной свет стремительно угасал, уступая место мягким сумеркам, и прохлада снова начала укутывать деревянные стены их убежища. Король тяжело, с явным неохотным вздохом опустил раскрытую книгу на стол и повернулся к юноше. — Пора во дворец, Джисон. Тени удлиняются, и скоро начнется вечерний развод караула. Нам нельзя заставлять Криса искать тебя по всей столице. Джисон спустил ноги на пол и, помогая Минхо убирать со стола глиняную посуду, тихо спросил: — Скажи... а разве никто во дворце не хватится тебя? Твое отсутствие на дневном приеме у баронов не вызвало подозрений? Знает ли кто-то вообще, что ты весь этот день провел вне стен цитадели? — Матушка знает. Ей единственной я доверился перед уходом. Я сказал ей, что безумно устал от вечных интриг совета и хочу побыть один, якобы в уединенной охотничьей беседке у дальних прудов, чтобы просто перевести дух перед грядущим собором. Она всё поняла без лишних вопросов. Вся государственная волокита, приемы послов и надзор за свитой леди Биатрисы — матушка всё взяла на себя, пообещав баронам, что государя не стоит беспокоить до самого заката. Так что наш секрет остался в самых надежных руках. Упоминание вдовствующей королевы всегда приносило ему чувство прочности; эта мудрая женщина слишком хорошо знала, какую цену ее сын платит за право носить венец. — Твоя матушка — истинное спасение для этого королевства. Она оберегает тебя от двора, пока ты пытаешься спасти меня от моих собственных страхов. Но согласись, Минхо, возвращаться туда после этого дня... будет намного тяжелее, чем обычно. Этот деревянный дом, этот чай, твоя растерянная улыбка у камина — я слишком сильно привык к этому за какие-то несколько часов. На плацу, под тяжестью золотого шитья, мне снова придется выстраивать те самые ледяные стены. Минхо наклонился ниже, прижимаясь своим лбом к его лбу. — Мы вернемся сюда, я обещаю тебе.

***

Увиделись они, конечно, не так быстро и далеко не в том уединенном месте, как ожидали оба. Солнечные лучи золотили аккуратно подстриженные живые изгороди дворцового парка, когда Джисон, исполняя свои привычные обязанности, столкнулся с прогуливающейся четой. Минхо и его супруга неспешно шли по гравийной дорожке; королева Биатриса что-то с живым, одушевленным воодушевлением рассказывала мужу, активно жестикулируя тонкой рукой, украшенной тяжелыми перстнями. Как бы Джисону ни хотелось в эту самую секунду раствориться среди зеленых кустарников, скрыться с глаз и сделать вид, будто его здесь нет, а своего государя он едва знает, удача изменила ему. Счастливая, сияющая улыбкой Биатриса заметила его ладную фигуру и звонко, приветливо позвала юношу к себе. Столько речей лилось с её уст, столько восторженных и мягких слов, что за всю свою жизнь Джисон, мог поклясться, не слышал ни от одной знатной дамы во всех пяти королевствах. Джисону приходилось стоять, почтительно склонив голову, слушать это бесконечное щебетание и изо всех сил держать себя в руках. Это было невыносимо трудно, ведь Минхо, облаченный в парадные одежды, стоял чуть позади супруги и смотрел без остановки прямо на него— глубоким, собственническим и пугающе открытым взглядом. Джисон чувствовал, как под этим пронзительным взором потеют ладони. Каждое слово королевы отзывалось в его сознании тихим эхом, пока он отчаянно пытался сохранять маску безупречного слуги и лишь изредка заставляя себя вежливо улыбаться в ответ на реплики Биатрисы. — ...И поэтому я считаю, что свитки для южных послов должны быть скреплены личной печатью государя до наступления пятницы, — Биатриса наконец сделала короткую паузу, ласково коснувшись локтя мужа и переводя взгляд обратно на притихшего юношу. — Не правда ли, Джисон? Вы ведь как раз заведуете этими вопросами в канцелярии. Мой супруг в последние дни так часто улыбается, погруженный в свои мысли, что я боюсь, как бы он не позабыл о государственных сроках. — Ваше величество преувеличивает мою скромную роль. Государь Минхо никогда не упускает из виду дела короны, какими бы приятными ни были его думы. Все бумаги будут готовы в срок, можете не сомневаться. — Наш верный слуга прав, Биатриса, — произнес король, не сводя глаз с лица Хана. — Мои мысли действительно заняты одним крайне важным и... очень личным проектом, но это никак не повредит делам престола. Напротив, это дает мне силы работать усерднее. — Мы как раз направлялись к дальним террасам, где распустились первые южные цветы, — с живым воодушевлением подхватила Биатриса, поправляя легкую накидку на плечах. Заметив, как от постоянной работы юноша судорожно сжимает в руках свой висящий меч, королева мягко улыбнулась. — Джисон, бросайте вашу броню хотя бы на этот час. Посмотрите, какая благодатная погода! Присоединяйтесь к нашей прогулке. Мне так редко удается поговорить с кем-то, кто знает дворцовые новости из первых уст, а мой супруг сегодня непривычно задумчив и молчалив. Внутреннее напряжение, и без того давившее на плечи Джисона, мгновенно усилилось. Идти рядом с королевской четой по узкой гравийной дорожке, где каждое случайное соприкосновение плеч или неосторожный взгляд могли стать роковыми, казалось чистым безумием. Воздух вокруг сделался густым и душным. Джисон учтиво склонил голову, соглашаясь на приглашение, ведь отказать королеве прямо перед лицом государя было невозможно. Они двинулись вдоль живой изгороди. Биатриса по-хозяйски пошла на полшага впереди, увлеченно рассказывая о привезенных южных семенах и декорациях для грядущего собора. Минхо и Джисон оказались чуть позади нее. Расстояние между ними сократилось настолько, что Джисон кожей чувствовал тепло, исходящее от королевского кафтана. Улучив идеальное мгновение, когда королева чуть отвернулась к пышному кусту роз, полностью увлеченная цветами, Джисон бесшумно скользнул ближе к королю. Почти не шевеля губами, он наклонился к самому уху Минхо, обдав его горячим дыханием. — «Наш верный слуга», значит?.. — ядовито прошептал Джисон, напоминая Минхо его собственные недавние слова. На его губах заиграла дерзкая, скрытая от посторонних глаз усмешка. — Мог бы хотя бы другом назваться перед супругой, это звучало бы не так ужасно. Джисон мгновенно отстранился назад, возвращаясь на положенную дистанцию и вновь принимая образ безупречного придворного. — Я и сам хотел назвать тебя другом, Джисон. Это слово уже жгло мне губы, я был готов сорваться и наплевать на приличия. Но в последний момент я поймал пристальный взгляд главного советника с верхней террасы и вовремя прикусил язык. Назови я тебя другом перед Биатрисой — и к вечеру вся свита баронов начала бы копаться в твоем прошлом, выясняя, за какие заслуги молодой рыцарь удостоился такой чести. Мое слово — это лишь способ не привлекать к тебе лишнее внимание этих ищеек. — Разум берет верх над чувствами, как и подобает великому государю, — с легкой иронией подколол его Джисон, бросив быстрый взгляд из-под ресниц на безупречный профиль короля. — Я, конечно, помню твои недавние клятвы про готовность поцеловать меня на виду у всего плаца, но, видимо, грозный взгляд советника страшнее любого палача. Ничего, ваше величество, я готов побыть безликой тенью еще пару часов, пока ты спасаешь наши головы от бдительных баронов. Главное — не заиграйся в строгого монарха слишком сильно, а то я начну забывать, как звучит твой обычный смех. — Уж я постараюсь не заиграться, — выдохнул король прямо в прохладный воздух парка. — Острый язык у тебя так и остался, рыцарь. Терпи, этот день кончится, и ищейки наконец потеряют наш след. — ...Минхо, дорогой, ты только посмотри на этот куст! — внезапно звонкий голос Биатрисы заставил их обоих мгновенно замолчать и принять самый отстраненный вид. Королева обернулась к ним, сияя счастливой улыбкой, но ее внимательный взгляд вдруг замер на лице воина. Она сделала пару шагов назад, ласково коснувшись руки мужа, и с искренним интересом обратилась прямо к юноше. — Джисон, я всё смотрю на вас и не могу не спросить... Скажите, а почему вы всегда держитесь так обособленно от остального двора? Мои фрейлины шепчутся, что вы проводите на плацу и в караулах дни и ночи, избегая любых празднеств. Неужели воинская доблесть и защита королевства занимают ваше сердце целиком, или в ваших краях, на южной границе, остался кто-то, по кому вы так сильно тоскуете в этих стенах? — Ваше величество видит меня насквозь. Ваши фрейлины абсолютно правы: плац и караулы действительно занимают львиную долю моих мыслей. Видите ли, я просто боюсь, что если задержусь на одном из ваших великолепных празднеств дольше положенного, то ненароком перепутаю изящный танец с боевым построением и приглашу какую-нибудь знатную баронессу на штурм замковой стены. — О, поберегите наших баронесс, Джисон! — отсмеявшись, весело воскликнула королева, качая головой. — Им определенно не под силу ваши суровые маневры. Но вы так и не ответили на вторую половину моего вопроса. Неужели в южных землях не осталось прекрасной дамы, ради которой вы совершаете свои подвиги? Рыцарь без дамы сердца — это ведь вопреки всем старинным балладам. — Моя единственная дама сердца на южной границе — это строгая воинская дисциплина, ваше величество, — без тени сомнения, с безупречной улыбкой отчеканил Джисон. — Она ревнива, не терпит измен и требует, чтобы я каждую ночь проверял посты, вместо того чтобы слагать стихи под окнами. К тому же, здесь, в столице, мне доверена охрана самого государя. Разве может быть более высокая честь для воина, чем оберегать покой королевской семьи? Минхо, не выдержав, тихо и коротко хмыкнул, пряча усмешку в кулак, а затем выступил вперед, мягко обнимая супругу за талию и уводя ее дальше по аллее. — Наш рыцарь слишком предан уставу, Биатриса, — бархатистым голосом произнес король. — Не мучай его расспросами о любви, иначе он действительно сбежит обратно на конюшню к своему коню. Давай лучше вернемся к обсуждению южных роз, пока солнце окончательно не зашло за террасы. — О, вы упрямый воин, Джисон, но баллады не лгут, и даже самое суровое сердце когда-нибудь сдается, — Биатриса лукаво прищурилась, не собираясь так легко отступать от забавной темы. — И все таки.. мне интересно узнать... Если бы вы однажды решились открыть свое сердце, как выглядела бы девушка вашей мечты? Какая дева способна заставить южного рыцаря забыть о воинском уставе? — Что ж, ваше величество, если пофантазировать... Думаю, у неё непременно были бы темные, как вороново крыло, волосы и безупречная, почти фарфоровая кожа, которая так красиво контрастирует с суровостью ее характера. У неё был бы особый, проницательный и вечно прищуренный взгляд, под которым любой воин невольно вытягивался бы в струнку. Знаете, она наверняка обладала бы гордым, царственным нравом, умела бы повелевать и казалась бы неприступной крепостью для всего остального мира. Биатриса слушала с возрастающим интересом, а Джисон, не выдержав, позволил себе еще более дерзкую деталь: — И, без сомнения, она была бы жутко ревнивой, с пугающим, собственническим характером. Из тех, кто не терпит чужих взглядов и требует безраздельного внимания. Но самое главное... по вечерам, когда весь мир наконец затихает, она с удовольствием разделяла бы со мной чтение старинных книг у камина. Королева на мгновение замолкла, и ее улыбка стала чуть более озадаченной. Она медленно перевела взгляд с улыбающегося Джисона на своего супруга, словно в ее мыслях промелькнуло странное, мимолетное дежавю. — Какое... удивительно точное и живое описание, Джисон. Вы говорите о ней так, будто этот человек уже существует в вашей жизни, а не просто живет в воображении. И этот ее собственнический нрав... Вам не кажется, что делить чтение с настолько ревнивой особой может быть весьма опасным занятием для вашей свободы? Джисон, улучив долю секунды, бросил прямой, искрящийся весельем взгляд из-под ресниц на Минхо. Король, стоявший чуть позади супруги, больше не пытался прятать усмешку в кулак. Его пальцы, убранные за спину, судорожно и крепко сжались в кулаки, выдавая бушевавшие внутри эмоции. Он опасно прищурился, глядя прямо на Хана. В его красивых глазах проскользнула целая буря: от искреннего возмущения своей «разоблаченной» ревностью до безумного, горячего желания прямо здесь, на глазах у Биатрисы, наказать этого дерзкого рыцаря за его слишком длинный язык.

***

… Пусть будет так. Мягкий, обжигающий голос шептал эти слова ему на ухо, растворяясь в тишине покоев вместе с горячим, прерывистым дыханием. Он лежал неподвижно, затаив дыхание, пока длинные, безупречно красивые пальцы медленно, с тягучей лаской оглаживали его кожу около пупка. В какой-то момент чужой остро заточенный ноготь намеренно задел нежную плоть, оставляя ровный красный след с легкой царапиной. — Можешь гулять с девчонками во дворе ради своего отца, попрекая ему в указах в свои восемнадцать. Навещай их, улыбайся им на пирах, исполняй волю своего рода. Но никогда, слышишь, никогда не забывай, что ты только мой. Что друзья мы или нет — ты мой. От первой капли крови и до последнего вздоха. Обжигающие поцелуи медленно спускались с его лба, очерчивая скулы, бережно ограждая губы, и уходили ниже, по открытой шее. Там, в ложбинке между ключицами и острым краем плеча, чужие губы прижались с особой, требовательной силой, оставляя яркий, наливающийся багровым цветом красный бутон. Тяжелые стальные доспехи, рыцарские латы и расшитый золотом кафтан, безжалостно сброшенные на пол, сиротливо лежали в стороне. Они полностью игнорировали этот мир, пока вечерний свет, пробивающийся сквозь стрельчатое замковое окно, падал сквозь них на обнаженную, молочную кожу Джисона. Минхо, ведомый лишь своей собственнической страстью, медленно прошелся влажным языком вниз, к надутому от контраста прохладного воздуха соску, заставляя юношу судорожно выдохнуть и выгнуть спину навстречу этому безумию. Но принц вновь вернулся к чужому лицу, заглядывая в затуманенные, темные глаза своего рыцаря. Его дыхание, прерывистое и горячее, опаляло покусанные губы. Ладонь короля, скользнувшая вверх от живота, уверенно легла на вздымающуюся грудную клетку Хана, заставляя того еще сильнее вжаться спиной в шелковые простыни. — Смотри на меня. Не смей закрывать глаза. Не прячься от меня за своей молодой рыцарской гордостью. Ты можешь сколько угодно твердить своему отцу, что выполняешь долг, можешь носить этот тяжелый кафтан на пирах, но здесь... здесь ты будешь дышать только мной. Джисон судорожно сглотнул, чувствуя, как легкая царапина у пупка слабо покалывает, а оставленный на ключице багровый бутон горит первозданным огнем. Он медленно приподнял дрожащие руки, и его огрубевшие от постоянных тренировок с мечом пальцы слабо запутались в темных шелковистых волосах короля, слегка потянув их на себя. — Ты безумен, Минхо, — хрипло выдохнул Джисон, не пытаясь разорвать эту, удушающую близость. — Ты требуешь, чтобы я полностью растворился в тебе, забыв о том, кто мы за этими стенами. Восемнадцать лет — слишком глупый возраст для таких клятв, но я, проклятье, слишком хорошо понимаю, что у меня нет сил тебе отказать. Каждое твое прикосновение стирает из моей головы устав, законы и приказы маршала. Минхо криво, победоносно улыбнулся, ловя губами этот рваный выдох. Он перехватил запястья Джисона, прижимая их к постели по обе стороны от его головы, и наклонился к самому уху, вновь обжигая шею своим голосом: — Если это безумие, то мы разделим его на двоих. Пусть твой отец строит планы на твои будущие браки ради расширения земель, пусть бароны ищут мне выгодную партию среди иноземных принцесс. Пока свет этого окна падает на твои плечи, вся их политика — лишь пустой звук. Ты мой рыцарь, Джисон. Моя личная, неприступная крепость, ключи от которой я никогда и никому не отдам. Минхо окончательно вовлек его в поцелуй, резко и безвозвратно сминая любые попытки разума вернуть контроль. Король целовал его глубоко, собственнически, с той накопленной жаждой, которая пугала и завораживала одновременно. Он всё так же удерживал руки Джисона сверху, намертво прижимая его запястья к шелковым простыням своими сильными пальцами, не позволяя ни отпрянуть, ни защититься от этого оглушительного напора. На мгновение отстранившись лишь на долю вершка, Минхо жадно выдохнул прямо в искусанные, горящие губы Джисона, обжигая их своим прерывистым дыханием. — Я хочу каждый раз быть для тебя всем. Твоим воздухом, твоим уставом, твоей единственной клятвой. Чтобы ты задыхался мной так же, как я задыхаюсь, когда вижу тебя в чужом окружении на плацу. И, не давая ответить, он снова накрыл его рот, углубляя поцелуй до умопомрачения. Джисон чувствовал всё каждой клеточкой своего существа, каждым натянутым, как тетива, нервом. Внутри него бушевал настоящий пожар, разжигаемый тягучим прикосновением. Он ощущал непреклонную, тяжелую силу чужого тела сверху, которая надежно пригвождала его к постели, лишая всякой возможности двигаться, но эта несвобода приносила лишь дикое, подлое наслаждение. Пульс бешено стучал в зажатых запястьях, напоминая о том, насколько они сейчас беззащитны перед своей собственной слабостью. Горьковатый привкус, тепло чужого языка и неистовый, требовательный шепот в губы окончательно стирали из его сознания весь остальной мир. Оставалось только это душное, запертое пространство покоев, трепет в груди от каждого движения Минхо и отчетливое, пугающее понимание того, что отныне он действительно полностью, без остатка принадлежит своему королю.

***

Месяц прошел, а встречи с Минхо происходили все чаще, как в детстве, когда они могли позволить себе бегать по роскошной территории замка. Только вот, в этот раз они не бегали как дети малые, а спокойно виделись поздно ночью в аллеях, покоях, за красным вином и даже в библиотеках, когда Джисон мог прийти со смены в здравии. Ему приходилось ради тещения своего сердца приходить все чаще, и меньше уделять семье, которая до сих пор считает сына трудоголиком и очень беспокоятся его частым исчезновениям. Чувства вины продрало до дыры и он стал инициатором их вечернего ужина, за которым, как обычно, не оказалось отца. Приготовили слуги вкусные блюда и разложили по столу. Вкусные ароматы, тлеющая на столе восковая свеча и счастливая сестра Мира, успевшая покривляться ему. — Я рада видеть тебя, сынок, надеюсь здравие у тебя все также лучшее. — Матушка выглядит улыбчивой и счастливой, что стоит ей эта заветная встреча. Месяц пролетел незаметно, и тайные встречи с Минхо стали происходить все чаще. Это напоминало их далекое детство, когда они часами могли позволить себе бегать по роскошной, залитой солнцем территории замка. Только вот в этот раз они уже не бегали как дети малые. Теперь их свидания были окутаны тишиной поздней ночи. Они спокойно виделись в уединенных парковых аллеях, скрытых густой листвой, в личных королевских покоях за бокалом терпкого красного вина и даже в огромных полумрачных библиотеках, куда Джисон приходил сразу после смены, уставший, но счастливый оттого, что находится в добром здравии. Ему приходилось ради утешения и трепета собственного сердца соглашаться на этот тайный омут все чаще. Из-за этого он стал меньше времени уделять своей семье, которая до сих пор считала сына неистовым трудоголиком, но уже не на шутку беспокоилась его постоянным ночным исчезновениям. Тягучее, липкое чувство вины со временем продрало в душе Джисона настоящую дыру. Не в силах больше выносить собственные терзания, он сам стал инициатором этого вечернего ужина. Отец, как обычно, не явился — государственные дела и служба на дальних рубежах удерживали его вдали от дома. К его отсутствию все давно привыкли. Слуги расставили на массивном дубовом столе множество вкусных блюд: запеченную с травами дичь, пышный домашний хлеб и чаши со спелыми ягодами. Ароматы домашней кухни заполнили комнату, вытесняя въевшийся дворцовый запах. В самом центре стола тихо тлела толстая восковая свеча, отбрасывая мягкие блики на счастливое лицо его младшей сестры Миры. Девушка уже успела покривляться ему из-за своей тарелки. — Я рада видеть тебя, сынок, надеюсь, здравие у тебя все так же лучшее, — матушка выглядела невероятно улыбчивой. Было видно, чего стоит ей эта заветная, редкая встреча за одним столом. Она ласково огладила Джисона по плечу, заглядывая в его уставшие глаза. — Ты совсем осунулся со своими вечными караулами. Мы с Мирой уже начали забывать, как звучит твой голос по вечерам. Джисон мягко перехватил теплую ладонь матери и слегка прижал ее к своим губам, чувствуя, как ком подступает к горлу от ее безграничной, слепой заботы. — Со мной всё в порядке, матушка, уверяю тебя, — Джисон постарался придать своему голосу как можно больше уверенности, хотя внутри всё сжималось от подлого осознания своей лжи. — Здравие меня не подводит, а служба у покоев государя просто требует чуть больше бдительности в последнее время. Южные караваны, грядущий собор баронов... Нагрузка выросла, но я справляюсь. Простите, что заставляю вас волноваться. Этот ужин — лучшее лекарство от любой усталости. Мира за соседним стулом звонко фыркнула, подперев подбородок ладошками и лукаво прищурившись на брата. — Рассказывай больше, братец! «Нагрузка выросла»! Крис заходил к нам на днях за новыми ремнями для седла и проговорился, что ты после смен исчезаешь быстрее, чем маршальский парик во время бури. Он клялся, что на конюшне тебя нет, в казармах тоже. Уж не завелась ли у нашего доблестного рыцаря какая-нибудь прекрасная дама сердца, ради которой он готов жертвовать сном и семейными ужинами? Матушка, посмотри на него, он же точно что-то скрывает! — Мира, твое воображение работает куда лучше, чем твои навыки шитья. Крис просто вечно ищет заговоры, ты же его знаешь. А мои отлучки связаны исключительно с личными поручениями... по устройству порядка в верхнем крыле. Королевская семья требует абсолютной секретности во многих вопросах. Так что давай оставим мои караулы за порогом. Лучше расскажи, как продвигаются твои уроки верховой езды? Слышал, ты вчера чуть не загнала Буцефала Криса в замковый ров? — Во-первых, Буцефал сам понесся к этому несчастному рву, потому что испугался глупой замковой утки! — горячо начала оправдываться Мира, забавно округляя глаза и активно жестикулируя. — Я держала поводья крепче, чем Крис свой парадный меч. И вообще, конюх сказал, что для третьего занятия я держусь в седле просто великолепно. Так что не надо наговаривать на мои успехи, братец. К тому же, если бы ты чаще бывал дома, то заметил бы, что кони на южной границе любят меня гораздо больше, чем тебя. Помнишь твоего старого гнедого? Так вот, вчера он отказался брать у меня яблоко, грустно вздохнул и посмотрел на меня точно так же, как ты, когда казначей урезает жалование гарнизону. У вас даже морщины на лбу сходятся одинаково! Вы с ним точно одной крови. Джисон не выдержал и заливисто рассмеялся, чуть не поперхнувшись глотком воды. Матушка тихо и мягко вторила его смеху, качая головой и ласково глядя на своих детей. Атмосфера за столом окончательно очистилась от наносной дворцовой тревоги. Они принялись вкусно кушать, отдавая должное стараниям слуг. Мясо таяло во рту, ароматный теплый хлеб идеально сочетался с пряными травами, а сладкие лесные ягоды оставляли приятное послевкусие. Огонек восковой свечи мирно подрагивал, освещая их лица и бросая мягкие тени на стены фамильной столовой. — Ну полно тебе, Мира, не изводи брата, — с улыбкой вмешалась матушка, бережно накладывая сыну еще один кусок дичи. — Джисон несет тяжелую службу, и то, что он нашел время разделить с нами этот ужин — уже огромная радость. Её лукавое выражение лица вдруг сменилось. Она внимательно посмотрела на брата через огонек свечи и между делом, понизив голос, спросила: — Слушай, Джисон... А вы с Минхо-то в итоге помирились? В горле мгновенно пересохло, а сердце пропустило сильный удар. Он никак не ожидал услышать имя короля из уст Миры за семейным столом, да еще и в таком контексте. — Что?.. — Да брось ты, я же всё видела пару недель назад. Я шла из библиотеки по южной галерее и случайно заметила вас внизу, у внутреннего двора. Вы стояли так близко, и у Минхо было такое лицо... как у грозовой тучи. А ты смотрел на него так, словно готов был прямо там обнажить меч. Больше пати лет между вами веяло таким ледяным холодом. А в тот день вы спорили о чем-то настолько отчаянно, пусть и шепотом. Я сразу поняла, что ваша старая ссора из детства до сих пор не утихла. Джисон внутренне облегченно выдохнул, и по его телу разлилась спасительная волна облегчения. Он сразу понял, о каком именно моменте шла речь. Мира видела их короткую стычку на стыке караулов, когда Минхо пытался заговорить с ним, а Джисон изо всех сил оборонялся своим напускным равнодушием. К счастью, сестра списала всё на давнюю детскую обиду. — Помирились? Сынок, неужели это правда? Расскажи поподробнее, прошу тебя. Мое сердце всегда болело, когда я видела, как вы с Минхо, выражаясь на плацу как чужаки, проходите мимо друг друга. Вы ведь с самого детства были неразлучны, делили каждую радость и каждую клятву. Когда Минхо взошел на престол и между вами выросла эта ледяная стена отчуждения, мне казалось, что вы оба потеряли часть своей души. — Да, матушка. Вы правы. Время лечит старые раны. Мы... мы действительно снова начали общаться. Прежние обиды остались в прошлом, и мы смогли найти общий язык. Минхо сейчас очень тяжело на престоле, и ему нужны преданные люди, которым он может доверять без оглядки на баронов. Мира тут же радостно захлопала в ладоши, а матушка счастливо улыбнулась, и они обе, перебивая друг друга, стали наперебой расспрашивать его: — И как это произошло? — сгорала от любопытства сестра, подаваясь всем телом вперед. — Кто первый подошел? Неужели наш суровый и железный король сам извинился перед тобой за свои прошлые холодные годы? О чем вы теперь разговариваете, когда наступает затишье после караулов? — Расскажи, Джисон, — мягко поддержала её матушка, внимательно вглядываясь в его лицо. — Он всё такой же закрытый в личных покоях, или с тобой он наконец-то может сбросить эту тяжелую золотую корону и побыть прежним, веселым мальчиком, которого мы все так любили? Джисон снисходительно улыбнулся и поднял ладони вверх, мягко останавливая этот лавинообразный поток девичьего любопытства. — Ничего такого особенного не произошло. И о том, о чем именно ведутся наши беседы, я рассказывать не могу. Как минимум, ради всей нашей дружбы и ради покоя в этом замке. Королевские дела требуют тишины. Я могу сказать лишь то, что мы действительно иногда видимся вместе после моих смен, делимся новыми новостями, обсуждаем положение дел на границах и грядущий собор баронов. Мира хитро прищурилась, лукаво разглядывая брата через подрагивающий огонек восковой свечи. В её глазах явно читалось, что она не поверила ни единому слову про «скучные государственные новости», но, проявив редкую для своего возраста чуткость, девушка промолчала, лишь забавно фыркнув и вернувшись к своей тарелке с запеченной дичью. Матушка же, напротив, отнеслась к его словам со всей серьезностью и глубоким трепетом. Её улыбка стала невероятно теплой, а на ресницах тускло блеснула слеза искренней материнской радости. Она ласково сжала пальцы Джисона, лежащие на скатерти. — Я так рада, сынок, — тихо, но с глубоким чувством произнесла она, переводя взгляд с сына на дочь. — Рада, что вы наконец-то снова стали друг для друга надежной опорой. Ведь наши семьи всегда дружили, сколько я себя помню. Ваши отцы когда-то плечом к плечу прошли через столько сражений и долгих осад, они дружили всю свою жизнь до самого последнего вздоха, а теперь вот — сыновья. Это просто замечательно, Джисон. Преемственность верности и чести — это лучшее, что может быть в наших родах. Теперь мне будет гораздо спокойнее отпускать тебя на ночные дежурства, зная, что ты охраняешь не просто суверена, а своего близкого человека. Слова матери, сами того не ведая, благословили ту самую невидимую нить, которая связывала его с Минхо. За столом снова потекла мирная, легкая беседа. Они вкусно кушали, весело шутили, а ароматный пар от свежего чая смешивался с запахом тающей свечи, укутывая эту маленькую семейную крепость долгожданным уютом.

***

Кажется, все это было просто тихой минутой перед самой настоящей бурей, иначе никто во дворце не мог бы объяснить столь резкий и внезапный конфликт с одной из границ королевств. Ситуация подгорела в считанные дни, и почему-то востоку очень сильно что-то не понравилось в прежних соглашениях, раз они решили нагло отвоевать жалкую пограничную деревню, стягивая туда свои отряды. Выловить Минхо спокойно теперь не получалось ни в его личных покоях, ни в их привычных тайных местах для встреч. Над решением этих острых вопросов король только и делал, что сидел без конца в Зале Совета в окружении хмурых баронов, и являлся на их редкие ночные свидания исключительно с бледным, смертельно усталым видом. — Что в итоге решили? — тихо интересуется Джисон, пока спокойно чувствовал у себя на плече чужую, отяжелевшую от забот голову с мягкими темными волосами прямо под своей щекой. В полумраке комнаты Минхо тяжело вздохнул, не спеша отстраняться от этого единственного источника тепла и покоя. Его пальцы устало потерли переносицу. — Я хочу закончить все мирно, Джисон, — глухо поделился своим решением, и его дыхание опалило ткань рубахи на плече Хана. — Торговые пути и жизни людей на востоке не стоят того, чтобы развязывать затяжную войну на истощение. Мы уже отправили гонцов с предложением о перемирии и новых уступках по пошлинам. Но... волки на той стороне слишком изголодались по легкой добыче. Нам все равно придется вступить в недолгосрочный бой. Нужно показать им зубы, разбить их авангард у реки, чтобы они стали сговорчивее на переговорах. Бароны требуют крови, и я дам им этот короткий маневр. — Раз предстоит бой, я еду с авангардом, Минхо, — твердо произнес Джисон. — Не забывай, что я рыцарь, а не просто придворный страж у твоих дверей. Мое место на поле брани, там, где льется кровь и решается судьба этих земель. Что по правде... отец писал мне с границ буквально на днях. Его гонец доставил письмо. Отец ждет меня там, на этом бое, он прямо указал, что я обязан прибыть в его полк и показать, чему научился за годы службы. И я приму это решение. Я вступлюсь за наши рубежи плечом к плечу со своим родом. Минхо резко отстранился от его плеча и медленно, решительно покачал головой. Его красивые глаза опасно прищурились в тусклом свете догорающей свечи. — Нет, — его ладонь властно легла на грудь Джисона, словно физически пытаясь удержать его от этого шага. — Я против. Я категорически против твоего участия в этом походе, Джисон. Пусть твой отец пишет что угодно и взывает к рыцарской чести твоего рода. Этот бой будет грязным, сумбурным и полным неожиданностей. Я не для того пять лет мучал тебя, чтобы сейчас отпустить под стрелы восточных лучников ради прихоти твоего отца. Ты остаешься в столице, при мне. Это приказ твоего государя. Джисон лишь шутливо, но с затаенной грустью усмехнулся, прекрасно понимая, что за этой королевской непреклонностью скрывается всё тот же безумный, собственнический страх потерять его навсегда. — Ты снова требуешь от меня невозможного, Минхо, — тихо отозвался рыцарь, переплетая свои пальцы с его ладонью на своей груди. — Как я посмотрю в глаза отцу и Крису, если останусь прятаться за твоей спиной во дворце, пока гвардия проливает кровь за пограничную деревню? Мой долг воина не позволит мне остаться. Позволь мне поехать. Я клянусь, что вернусь к тебе в целости и сохранности. — Я всё равно против, Джисон.Ты не понимаешь, восток пригнал туда наемников. Там будет много крови, слишком много. И насколько бы ты ни был силен, насколько бы безупречно ни владел мечом — бой это бой, как на жизнь, так и на смерть. Там нет места рыцарским балладам и благородным поединкам. Одна случайная стрела, один подлый удар в спину из тумана — и всё кончено. Я не потерплю твоей смерти. Я просто не переживу этого, Джисон. Если с тобой что-то случится на этой проклятой границе, это будет до конца моих дней лежать у меня на душе мертвым, неподъемным грузом. Я сам запер себя в лед на пять лет, чтобы сберечь тебя, и сейчас подставить под клинки не позволю. Джисон судорожно сжал собственные ладони в кулаки, изо всех сил удерживая себя от безумного, подлого желания протянуть руки и обхватить ими лицо напротив, чтобы большими пальцами разгладить эту страдальческую морщинку между красивыми бровями Минхо. Но дворцовая выдержка и рыцарский устав заставили его остаться неподвижным. — Минхо, послушай меня, — тихо, но с абсолютной непреклонностью произнес он, глядя прямо в его прищуренные глаза. — Именно ради твоей защиты и ради защиты этого королевства я когда-то и стал рыцарем. Я принимал присягу не для того, чтобы протирать доспехи на парадах и чинно стоять у дверей Зала Совета, пока бароны делят земли. Мой меч принадлежит этой стране, но моя верность принадлежит тебе. Я обучен, Минхо. Лучшие мастера южной границы учили меня держать удар и выживать там, где другие ломаются. Я не зеленый рекрут, которого можно легко сбить с ног в первом же замесе. Я должен идти. Должен стоять плечом к плечу с отцом и Крисом, чтобы этот конфликт не перерос во что-то большее. Со мной всё будет в порядке, я обещаю тебе. Я вернусь в этот замок, вернусь к нашим ночным разговорам и книгам. Моя судьба — хранить твой покой, но сейчас этот покой решается у реки на восточном рубеже. Позволь мне исполнить мой долг. Минхо медленно поднял руку, его пальцы ласково зарылись в растрепанные волосы Джисона, бережно прижимая его голову ближе к себе. Он прикрыл глаза, и его плечи бессильно опустились, признавая поражение перед этой железной рыцарской стойкостью. — Я знаю, что не смогу тебя переубедить, — едва слышно прошептал Минхо прямо в макушку юноши. — Ты слишком упрям, когда дело касается твоей чести. Что ж... я доверюсь тебе, Джисон. Но запомни мои слова: если с восточного рубежа придет хотя бы одна дурная весть, если я почую, что твоя жизнь в опасности — я сразу брошу этот трон, покину чертов замок и сам поеду искать тебя сквозь любую бурю. Мне будет плевать на советы баронов и законы королевства. — Этого не случится, Минхо. Ты не должен покидать столицу. Я не смогу перенести нашу встречу в полевом госпитале среди раненых или, упаси бог, на поле, залитом кровью, где ты будешь искать мой остывший доспех. Мое присутствие там как раз нужно для того, чтобы уберечь твою корону от лишних потрясений. Доверься моей выучке. Джисон не успел договорить, как Минхо резко, без предупреждения подался вперед, вовлекая его в неожиданные объятия. Сильные руки короля намертво сомкнулись на его спине, до боли сковывая всё тело и напрочь лишая возможности вздохнуть или отпрянуть. Это было объятие человека, который прощался перед казнью, пытаясь запомнить каждую черточку, каждое мгновение близости. Джисон послушно обмяк, полностью поддаваясь этому порыву. Он уткнулся лицом в тонкую льняную рубашку Минхо, впитывая родной, успокаивающий запах, и прижался к нему еще сильнее, до хруста в ребрах. Его собственные руки судорожно взметнулись вверх, крепко обхватывая широкие плечи короля, удерживая их общую стойку в полумраке комнаты. — Наконец-то я почувствую на себе настоящие боевые доспехи, а не этот душный парадный кафтан, — тихо, пытаясь разрядить обстановку, пробормотал Джисон в чужую грудь. — Крис обещал выдать мне лучшую сталь из старых запасов гарнизона. Буду выглядеть как заправский герой из матушкиных баллад. Минхо на секунду замер, а затем Джисон почувствовал, как грудная клетка короля дрогнула от беззвучной, короткой усмешки. — Выглядеть в них ты будешь очень сексуально, рыцарь, — его прищуренный взгляд медленно скользнул по фигуре Хана, заставляя того вспыхнуть до самых кончиков ушей. — Так что постарайся вернуть мне эту сталь без единой царапины. И себя самого — в первую очередь. Джисон судорожно зажал губы ладонью, из последних сил сдерживая рвущийся наружу стон, ведь он так и не смог сдержать свое заветное обещание — сохранить себя в первую очередь. Черная восточная стрела с глухим, кощунственным звуком вошла глубоко между ребер. Слишком близко к сердцу, около легкого. В ту же секунду он перестал чувствовать реальность: голова резко закружилась, весь посторонний шум ожесточенной битвы и крик до смерти возмущенного, испуганного отца мгновенно пропали, затихнув где-то на периферии угасающего сознания. Острый запах мокрой, пропитанной кровью земли на мгновение пробрался в нос и тут же бесследно испарился. Джисон отчаянно держался, упрямо стоял на ногах, цепляясь пальцами за рукоять меча, пока колени окончательно не стали ватными и земля не ушла из-под сапог. Этот внезапный удар отвоевал его позор. Позор перед отцом, который видел его падение, и позор перед Минхо, которому он еще в сознании, слабеющим голосом строго-настрого запретил лекарям докладывать о своем состоянии. Джисон прекрасно знал, что король уже всем своим ищейкам отдал приказ неотрывно следить за ним, но гордость и страх за безумный поступок Минхо заставили его пойти на обман. Под испуганные, панические взгляды столпившихся над ним гвардейцев, Джисон сипло, захлебываясь кровью, оправдывался, что сам всё уймет, сам справится с этой раной, и тогда все они будут в безопасности от королевского гнева. Но на следующий день он просто не проснулся. Навалилось тяжелое, удушающее состояние. Каждое дыхание теперь давалось с невыносимым трудом, поддерживаемое лишь через специальную лекарскую трубку, вставленную в израненную грудь. Месяц, проведенный в этом грязном полевом лагере на восточном рубеже, превратился в сплошной кошмар, из которого целых две недели Джисон безуспешно пытался прийти в нормальное состояние, балансируя на грани небытия. По правде говоря, в себя он пришел уже через неделю, но суровый отец и бдительный Крис больше на пушечный выстрел не пустили его на сражение после всего, что произошло. Оставшиеся дни похода Джисон провел запертым в лазаретной палатке, закованный в бинты вместо обещанных стальных доспехов, со страхом и затаенным трепетом ожидая того дня, когда армия повернет назад, к столице, где у королевского порога ему придется держать ответ перед самым собственническим и разгневанным человеком во всех пяти королевствах. Но в голове каждый раз, с каждым тяжелым вдохом, упрямо крутился один и тот же вопрос: кого ты представляешь, когда стреляешь? Это был его личный, самый глубокий страх — страх разочарования в людях, в преданности и в самом себе. Наша жизнь — лишь череда наших проблем, и то, о чем мы печемся больше всего, мы это в итоге и получаем за счет своих собственных страхов. Боялся предательства — и получил его. Стрелу между ребер он не заметил не только по этой глупости и из-за минутной потери концентрации. Всё оказалось гораздо страшнее: на поле боя его предал свой человек. Тот, кто стоял в одном ряду, подло открыл фланг врагу, доказав, что гарантировать преданность в это смутное время никто не мог, но никто ведь и не отнимал у самого Джисона его воинскую внимательность, которую он так глупо потерял в мыслях о Минхо. Теперь у Джисона на теле прославился уродливый, рваный шрам прямо рядом с грудью. Подтянутый, исхудавший за время лихорадки пресс вел своим следом прямо на него — на это вечное напоминание о цене слепой веры. И в один из дней, когда Джисон уныло разглядывал эту метку в лазаретной палатке, прозвучали долгожданные, спасительные слова командиров о том, что границы наконец заключили мирное соглашение, восток отступил, и полкам пора возвращаться домой. Столица встретила их колокольным звоном. У порога родного дома Джисона сразу же встретили матушка и сестра Мира — обе с сияющими, счастливыми улыбками. Они крепко обнимали его, укутывали заботой и расспрашивали о победе, совершенно не зная о его тяжелом состоянии, через которое он прошел в полевых госпиталях. Для них он вернулся прежним героем. Джисон изо всех сил натягивал улыбку, прятал гримасы боли под тяжелым кафтаном при каждом объятии сестры и думал лишь об одном: если его семья ничего не заметила, то как ему теперь предстать перед Минхо, чей прищуренный взгляд обмануть будет просто невозможно? Но ответ на этот вопрос затягивался, ведь реальность дворца встретила его совсем не так, как он себе рисовал в мыслях по дороге домой. В парадных покоях, залитых косыми лучами предзакатного солнца, его ждал не только Минхо, на чьих губах при виде вошедшего рыцаря заиграла слабая, но искренняя улыбка. Рядом с ним на резной кушетке сидела его супруга, королева Биатриса — такая же счастливая, сияющая от вести о заключенном мире и возвращении гвардии. Первое, что она сделала, едва Джисон переступил порог и низко склонился в поклоне, пряча под сукном кафтана ноющую боль в области ребер — это обеспокоенно подалась вперед. — Ты в порядке, Джисон? — ласково спросила она, внимательно вглядываясь в его осунувшееся лицо. — На тебе лица нет после этого похода. Южные гвардейцы говорят, восток бился отчаянно. Джисон лишь молча кивнул головой, заверяя её в своем безупречном здравии, и в этот момент он наконец-то услышал желанный, глубокий голос Минхо. Но то, что сорвалось с королевских губ, изначально показалось Хану сущим бредом — слова правителя звучали в этих роскошных стенах крайне странно, ломая все вековые законы престолонаследия. — Я принял решение передать всю исполнительную власть Биатрисе, — с абсолютной, звенящей непреклонностью произнес Минхо, переводя свой прямой, обжигающий взгляд с супруги на замершего у дверей рыцаря. — Уладив последние вопросы с этой войной и утихомирив восточные рубежи, я отхожу от дел. Всем остальным управлением государства, судами и советом баронов отныне будет руководить она. Жить при дворце под вечным прицелом шпионов я больше не буду. Навсегда покину эти стены. Но, разумеется, выполнять тяжелые для её психики вопросы, будь то тайные казни заговорщиков или надзор за армией, по-прежнему буду я. Минхо сделал медленный шаг вперед, сокращая разделяющее их расстояние. В его красивых глазах, отражающих золото заката, больше не было маски «железного короля». Он смотрел на Джисона так, словно в этой комнате они снова были абсолютно одни, а Биатриса, мягко улыбающаяся и согласная с этим решением, была лишь далекой тенью. — Теперь, Джисон, ответ за тобой, — на грани выдоха добавил он, и его ладонь на мгновение потянулась к эфесу собственного меча, скрепляя эту негласную клятву. — Захочешь ли ты сложить свое рыцарское звание и разделить со мной теперь самую обыкновенную, тихую жизнь? Там, где нет баронов, указов и удушающего долга, но есть наш сад и книги по вечерам. Джисон почувствовал, как земля уходит из-под ног, а свежий шрам у сердца обожгло острой, пульсирующей болью. В голове набатом застучала кровь. Он медленно, с затаенным страхом перевел взгляд на Биатрису, ожидая увидеть на лице королевы гнев, презрение или приговор для них обоих. Но её лицо оставалось удивительно безмятежным и светлым. Она поднялась со своей кушетки, мягко и грациозно подошла к замершему рыцарю и, заметив его замешательство, ласково накрыла его ладонь своей тонкой рукой. — Не бойся, Джисон, — тихо, с глубоким вздохом произнесла Биатриса, и на её губах заиграла самая чистая, понимающая улыбка, которая когда-то так восхитила Криса в таверне. — Я всё о вас знаю. И видит бог, отношусь к этому хорошо. Я давно заметила, какими глазами Минхо смотрит на твои посты, и как ты сжимаешь зубы, пытаясь казаться каменным изваянием перед советом. Пять лет этот замок душил моего супруга, превращая его в ледяное чудовище. Я бесплодна, у нас никогда не будет престолонаследника, и этот брак всегда был лишь политической сделкой ради наших земель и безопасности. Но я искренне люблю Минхо как брата и соратника, и я желаю ему счастья. Бароны получат меня в качестве полноправной правительницы, свита будет довольна моей покорностью законам, а Минхо наконец получит право дышать. Отпусти свой долг, рыцарь. Вы оба выплатили эту дань сполна. Джисон перевел ошеломленный взгляд с королевы на Минхо. Король стоял совсем рядом, его безупречная фарфоровая кожа слегка порозовела от волнения. — Ты слышал её, Джисон. Всё решено. Свитки подписаны, матушка уже готовит документы для собора баронов, чтобы передача власти прошла без сучка и задоринки. Больше никаких тайных встреч впотьмах под прицелом шпионов. Никаких упреков от твоего отца и Криса за ночные исчезновения. Я отдаю Биатрисе эту золотую корону, которая пять лет давила мне на виски. Мне не нужны парадные пиры и поклоны черни. Мне нужен ты. Там, в нашем простом деревянном доме у портовой окраины, где пахнет сосновой смолой и старым воском. Ответь мне здесь, при свидетельнице, которая благословляет наш исход: ты пойдешь со мной? Джисон с трудом сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как под тяжелой парчой кафтана, прямо под свежей рваной отметиной от стрелы предателя, разливается небывалое, исцеляющее тепло. Вся былая напускная ирония, с которой он так долго защищался на аллеях парка, испарились. — Ты безумец, Минхо... — Он крепче переплел свои пальцы с рукой короля, полностью игнорируя присутствие Биатрисы, которая лишь тихо и радостно отошла к окну, даруя им это мгновение. — Самый благородный и самый сумасшедший государь во всех пяти королевствах. Ты ведь понимаешь, что если я соглашусь, мой отец объявит меня изменником рода, а Крис до конца дней будет попрекать меня тем, что я украл у него лучшего правителя? — Пусть объявляет, пусть попрекает, — Минхо криво и нагло усмехнулся, шагнув еще ближе и собственнически перехватывая его за талию. — Крис получит должность верховного маршала при Биатрисе и быстро успокоится. Твой ответ, Джисон. Не мучай меня больше. — Да. Я пойду за тобой. Я сложу свой меч к подножию этого трона и разделю с тобой эту обыкновенную, тихую жизнь. Какую бы главу мы ни писали дальше — мы перевернем этот лист вместе. Когда королева Биатриса тихо покинула покои, прикрыв за собой тяжелые резные двери, в комнате наконец-то воцарилась долгожданная уединенность. Все маски, которые они носили годами, рухнули в одно мгновение. Не сдержавшись под натиском скопившихся за этот безумный месяц эмоций, Минхо и Джисон буквально вцепились друг в друга с такой неистовой силой, словно пытались доказать самим себе, что всё это — реальность, а не очередной хмельной бред портовой таверны. Их губы мгновенно стали нереально гореть от жадных, собственнических поцелуев, стирающих остатки нескольких холодных лет, а изголодавшиеся по прикосновениям тела начали полыхать чистым, первозданным пожаром. Минхо увлек его к мягкой, просторной постели, устланной шелковыми покрывалами, и его сильные руки принялись лихорадочно расстегивать золоченые пуговицы на парадном рыцарском кафтане Джисона. Юноша послушно поддался чужим горячим ладоням, позволяя полностью раздеть себя. Тяжелая парча с тихим шорохом скользнула на пол, обнажая медовую кожу. Джисон расслабился, блаженно прикрыв глаза от накатившей неги, но в ту же секунду Минхо резко замер, и его прерывистое дыхание на мгновение прервалось. Король заметил этот свежий, рваный шрам лишь по чистой случайности. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь окно, безжалостно высветил уродливую багровую отметину у самого сердца, которая тянулась рваной полосой прямо на подтянутый живот. Почувствовав внезапную, зловещую тишину, Джисон медленно открыл глаза и натолкнулся на пронзительный, по-настоящему серьезный и потемневший от ужаса взгляд Минхо. Сердце Хана пропустило удар: он понял, что его великий обман раскрыт, и лекари восточного рубежа не смогли утаить эту страшную правду. Минхо бережно, дрожащими пальцами коснулся краев израненной плоти, словно боясь причинить боль, и его голос, сорвавшийся на глухой, хриплый шепот, нарушил тишину покоев: — Что это, Джисон?.. — Минхо поднял на него глаза, в которых сейчас бушевала настоящая буря из ярости, отчаяния и невыносимой боли. — Откуда у тебя эта метка? Ты ведь клялся мне... Клялся на этом самом месте, что вернешься без единой царапины. Кто посмел коснуться тебя клинком так близко к сердцу? Джисон горько, но мягко усмехнулся, перехватывая запястье короля и чувствуя, как судорожно бьется пульс правителя. — Это восточная стрела, Минхо. Бой у реки был грязным, ты сам говорил. Я не заметил её в пылу сражения... Меня предал свой же человек, открывший фланг врагу. Гарантировать преданность на этой войне никто не мог, но я выжил. Лекари вытащили её, две недели я бредил в палатке под трубкой, но сейчас всё позади. Границы заключили мир, и я здесь, живой, перед тобой. Минхо резко зажмурился, и его лоб уперся в плечо Джисона. Его плечи судорожно вздрагивали, пока он пытался осознать, насколько близко его рыцарь был к черте небытия, пока сам король сидел в безопасном Зале Совета. — Предал... Я найду этого ублюдка, Джисон. Я лично скормлю его псам за каждую каплю крови, которую ты пролил из-за моего упрямства. Ты заставил лекарей молчать, зная, что я сойду с ума от страха? Если бы эта стрела ушла на вершок левее, я бы сейчас обнимал твой хладный труп на плацу! — Ты не найдешь его, Минхо, отец и Крис уже отвоевали этот позор прямо на поле боя, — прошептал Хан, ласково перебирая мягкие темные волосы на его затылке. — Забудь о мести. Биатриса права: мы выплатили эту дань государству сполна. У нас осталась только эта обыкновенная жизнь, которую ты мне пообещал. Не думай о шраме. Минхо медленно приподнял пальцем его подбородок, заставляя Джисона встретиться с ним взглядом, и снова поцеловал — на этот раз невероятно глубоко, отдавая в этом прикосновении всю скопившуюся боль, безумное облегчение. Джисон, не раздумывая ни секунды, крепко обхватил его шею руками, прижимая к себе как можно ближе и окончательно растворяясь в этом моменте. Так он отчетливо почувствовал, как над ним плавно выгнулись в спине и полностью передали инициативу, которую он с огромной радостью и трепетом взял в свои руки. Юноша позволил Минхо раздевать себя дальше, избавляясь от остатков одежды и сбрасывая их на шелковые покрывала постели. Прямо у себя на ухе он ощущал заменяемое ничем, терпкое и прерывистое дыхание короля, а затем — тихий, собственнический шепот, от которого по коже пробежала крупная дрожь: — Наконец-то ты до конца мой. Резкие, неистовые толчки чужого сильного тела вскоре вызвали на глазах Джисона небольшие, соленые слезы, но это были слезы долгожданного очищения и свободы, а не боли. Властные поцелуи Минхо ложились на его молочную кожу один за другим, и красивые багровые бутоны снова стали главным украшением его израненного тела, бережно очерчивая линию шеи и ключиц рядом со свежим шрамом от стрелы. Сам Минхо отделался лишь несколькими глубокими царапинами на своей спине, оставленными тонкими пальцами Джисона в порыве страсти, но выглядел тот абсолютно, безгранично счастливо. Когда буря в покоях наконец утихла, уступая место звенящей ночной тишине, король последний раз нежно прошелся ладонью по бедрам Джисона, успокаивая его дрожь. Он аккуратно укутал их шерстяным покрывалом и завалил изможденного юношу себе на грудь, утыкаясь носом в его темные волосы. — Наконец-то, — тихо, с глубоким вздохом облегчения произнес Минхо, мерно поглаживая его по спине и слушая, как выравнивается чужое дыхание. — Теперь я буду только так и встречать абсолютно все наши вечера и утра. В этой тишине, без короны, баронов и вечного страха за твою жизнь. Спи, мой рыцарь. Наша война окончена. — Наша война будет продолжаться до самого рассвета, государь. Не думай, что отделаешься так легко. Одним плавным, уверенным движением он устроился между его разведен бедер, устраиваясь чуть сверху, и собственнически потерся своим оголенным, бледным телом об его горячую кожу. Минхо от такой внезапной смены ролей хрипло усмехнулся, закусив нижнюю губу. Он перехватил Джисона за талию, слегка приподнимая, и с наглой улыбкой спросил: — Неужели южная граница сделала тебя настолько ненасытным, рыцарь? Или ты просто решил полностью лишить своего короля сил перед советом баронов? Вместо ответа Джисон резко вжался в его и без того покусанные, горящие красные губы с такой неистовой силой, полностью затыкая Минхо. Он целовал его настолько глубоко и отчаянно, ломая всякие границы дозволенного, что прозрачная слюна капала тому прямо на ключицы, смешиваясь с каплями пота. Джисон чувствовал, как внутри всё полыхает. Не разрывая этого душного, обжигающего поцелуи, Джисон плавно отвел свою руку, запуская ее глубоко под пышное шелковое одеяло. Он медленно опустил ладонь на чужие крепкие бедра, уверенно направляя свой затвердевший член в Минхо, и плавно, до хруста в пальцах опустился в него всем своим весом, принимая его в себя полностью. Джисон прерывисто выдохнул, но не закрыл глаза. Он упрямо продолжал смотреть сверху вниз прямо на исказившееся от сладкой муки лицо Минхо, ловя каждый его вздох, и с победной, хмельной усмешкой тихо произнес: — Смотри на меня, Минхо. И помни этот момент каждый раз, когда будешь думать, что можешь снова спрятаться от меня за своей золотой короной. Отныне твоя единственная власть — здесь. Спустя время утро в их новом деревянном доме у портовой окраины стало для них самым долгожданным, привычным и по-настоящему родным. Джисон медленно проснулся, окутанный со всех сторон надежными, горячими объятиями Минхо. Яркое солнце щедро светило из открытого окна прямо ему в глаза, заставляя зажмуриться, а слух ласкало веселое, беззаботное звучание птиц в саду. Вокруг царила непривычная тишина — больше не было оглушительного бряцания доспехов на плацу, суеты слуг и тяжелых шагов стражи за дверью. Перед самым отъездом Джисон нашел в себе силы во всем признаться дома. К его глубокому удивлению, матушка уже давно была в курсе, что он собирается навсегда уехать с Минхо. Она вместе с сестрой Мирой горячо поддержала его решение; обе женщины с теплой улыбкой признались, что догадывались обо всем еще с того самого вечера за семейным ужином, и теперь со спокойным сердцем отпускают его навстречу счастью. Про реакцию отца они тогда благоразумно не говорили, прекрасно зная, какая дикая, верховная злость вспыхнет в нем, когда он узнает о сложенном рыцарском звании сына. Но сейчас, лежа в этой залитой солнцем постели рядом с Минхо, который уже вовсю разбудил его ласковыми поцелуями в шею, всё остальное было абсолютно не важно. Мир за порогом этого дома перестал существовать. Джисон с тихим вздохом перевернулся на другой бок, лицом к королю, и в ответ стал увлеченно целовать его в фарфоровую щеку и любимые прищуренные глаза. — Доброе утро, — едва слышно, с мягкой и счастливой улыбкой прошептал Джисон прямо в чужие губы, окончательно растворяясь в начале их новой, обыкновенной жизни. Минхо не спешил выпускать его из своих горячих объятий. Перебирая мягкие пряди волос Джисона, он лениво улыбнулся и, словно вспомнив о чем-то далеком из прошлой жизни. — Всё прошло на удивление гладко, — делился Минхо, утыкаясь носом в его макушку. — Когда матушка зачитала указ о передаче власти, бароны, конечно, на мгновение лишились дара речи. Но стоило Биатрисе взять слово и твердо обозначить новые торговые союзы, как люди её тут же поддержали. Они увидели в ней сильную, независимую правительницу, способную удержать трон. Столица ликует. Они получили королеву, которую заслуживали. — Я никогда не сомневался в Биатрисе, — с мягкой улыбкой ответил он, проводя ладонью по обнаженному плечу. — У неё доброе сердце, но железная воля. Рад, что двор принял её так тепло. Теперь они заняты государственными интригами, а мы наконец-то предоставлены сами себе. Это лучшая новость за всё утро. — Именно. Знаешь что? Раз уж у нас теперь уйма свободного времени, может, сходим вместе искупаться к реке? Там сейчас ни души, вода чистая и прохладная. Прежде чем Джисон успел ответить, Минхо резко, но невероятно бережно обнял его, прижимая спиной к мягкой подушке, и мгновенно навис сверху, блокируя любые пути к отступлению своим сильным телом. Джисон тихо рассмеялся, обхватив его за шею и упрямо глядя прямо в красивые, ревнивые глаза напротив. — Я согласен на реку, государь, — весело прищурился и многозначительно заиграл бровями, а его ладони медленно скользнули вниз по крепкой чужой спине, намеренно задевая ногтями неглубокие царапины. Он подался вперед, выдыхая слова прямо в его покусанные губы и явно намекая на нечто большее: — Но перед этим... я настоятельно требую совместный душ. В конце концов, на мне еще остался этот соленый портовый загар, а смывать его в одиночку — слишком скучное занятие для утренней прохлады. Поможешь мне? Минхо нагло усмехнулся, закусив губу от такой откровенной дерзости своего рыцаря, и еще сильнее вжался в его оголенные бедра, давая понять, что до реки они доберутся очень нескоро.