the perfect pair

Чхве Сан носит ошейники и пьёт чужую кровь. Всё это образно, конечно. У Чхве Сана есть коллекция разноцветных чокеров (даже с кружевами, блять), которых он не стесняется носить в школе. Чхве Сан капает людям на мозги, заёбывает своей справедливостью, умностью и желанием с кем-то поспорить. Он вечно доказывает кому-то свою позицию, вступает в дебаты с учителями, которые: «Ты у нас девочка, что ли?», — за эти самые ошейники и серьги. Ох, серьги... Золотые, алюминиевые, винтажные, ржавые, отполированные, старые, новые, тяжёлые, пластиковые, в виде вишен, в виде гамбургера, серёжки-гвоздики, серьга в виде гвоздя (серьёзно, Сан?) обязательно на левую мочку. Уён ненавидел Чхве Сана за густые брови, доставшиеся ему по гадской генетике, за острый язык, паясничество, каллиграфический почерк, рубашки с коротким рукавом, металлические и бисерные браслеты, которыми он больно бил (случайно, наверное) по голове, когда хотел дать шуточного подзатыльника или почесать за ушком. Погладить по голове он почему-то никогда не хотел. За псов людей считал, что ли. Уен ненавидел Чхве Сана за то, что он всё понимал. Разбирался в людях, знал, на что давить, как поддержать и добить. Знал, но сам не пытался разобраться со всем «этим». «Этим» — это дружба с детства, постоянное молчание, колкие слова, замечания и слёзы. Лишь однажды Уён видел (точнее — слышал), как Сан плакал. Это случилось после одной из их ссор, когда обоим было по одиннадцать. Сан запёрся в своей комнате и старательно сдерживал ком в горле. Но злобно-расстроенно-обиженное хлюпание не удалось перекрыть шумом улицы из распахнутого окна. Помирились они только через неделю. Чхве Сан весь какой-то острый. Что ни слово, то обязательно как из мемориалов какого-нибудь великого полководца; что ни часть тела, то острые тощие плечи, которыми он больно царапается, если вы сядете рядом, острые коленки, острые музыкальные пальцы, острый взгляд — даже ресницы у этого подонка острые. Длинные, непозволительно густые и острые. Чхве Сан знает, что Уён ненавидит неловкое, бесполезное и беспомощное молчание, не любит спорить, ссориться и быть обсуждаемым. Знает и всё равно плюёт на всё: молча сидит с ним за партой, потирая внутренней стороной ладони вспотевшую шею, смотрит прямо в лицо холодным, равнодушным взглядом, таскает по глупым, шумным мероприятиям, пытается, пожалуй, воспитать его, найти какой-то образный стержень, которого у Уёна никогда не было, включает их любимые песни на посиделках вечером на крыльце, нежно водит пальцем по родинкам на хилых руках и ногах, а на следующий день жалит и выпускает желчь. Они такие похожие, на самом деле, но всё равно никак не могут начать жить спокойно. Уён устал бороться. Устал ненавидеть Чхве Сана, не понимать его, проводить с ним всё свое время, презирать его и любить. — Зачем ты так говоришь? — Говорю как? — и моргает глазками. Блядскими чёрными глазками, которыми он замечает каждую деталь в твоём поведении, общении и стиле. — Грубо. Я сто раз объяснял, что мне неприятно. — Это лишь небольшое замечание. Бля-я-я-ть. Токсичные отношения? Минги что-то про них говорил. Уён ненавидит Чхве Сана ещё и за то, что он прекрасно осведомлён, как разбить сердце Уёна пополам. А потом ещё, ещё и ещё, пока крупицы важного органа не станут настолько крохотными, что их не соберёт ни один энтузиаст, даже за самый дорогой приз. — Как же с тобой сложно, а, — Уён откидывает голову на живот Сана, пока он тянет руку, чтобы почесать (...) за ушком, и опять задевает браслетами отросшие волосы Уёна. — Больно, отпусти. — Нет, ты миленький. Уён вздыхает и понимает, что из этой метафорической пропасти ему не выбраться. Он плачет от обиды и недовольства, когда Сан уходит, оставляя после себя помытую тарелку от фруктов, изрисованный глупыми каракулями помятый листок и чокер с бубенчиком. Ебаный чёрный бархатный чокер с миниатюрным бубенчиком, издающим слабый звон. На следующий день Уён приходит в этом чокере в школу и замечает, как загораются глаза Сана.

***

— Иди нахуй. — То, что ты пошлёшь меня, не значит, что что-то изменится. — Моё отношение к тебе уже изменилось. А теперь сходи нахуй. — Уён, — Сан опять использует этот отвратительный тон. Противно взрослый, всё в этом мире знающий, мудрый. Будто он дольше всех живёт на свете. — Прекрати скулить и скажи чётко, что тебя не устраивает. Да он же реально не понимает... Человеку, никогда в жизни не видевшему солнечное затмение, не объяснить, что это такое. Он не поймёт, пока не увидит сам. — Тебе плевать, что будет со мной. Ты знаешь, что мне не нравится, но всё равно делаешь это, будто специально. Я не хочу с тобой ругаться, но ты каждый раз горишь желанием с кем-то посраться. Не смотри на меня так равнодушно, посмотри на меня так, словно я чего-то стою, словно я имею значение в твоей жизни и не являюсь раздражающей мелочью, которую можно пинать и поливать грязью. Пожалуйста, скажи, что я тебе нужен. — Тебе надо выставлять свои чувства напоказ? Засасываться у других на глазах, ходить за ручку и до подъезда провожать? А может и надо. Может, именно этого я и жажду. — Прекрати вести себя как ребёнок. Сейчас ты можешь позволить себе ни о чём не задумываться и полагаться на меня, ожидая, что я решу все твои проблемы. А что ты будешь делать в будущем? Надеяться, что я за тобой сопли буду подтирать? — А ты не планируешь оставаться со мной в этом будущем? И как ножом по горлу. Острая, такая же как он сам, наточенная, как во времена самых громких споров, тишина. Уён чувствует, как через его кожу проходит миллион иголочек, осколков чего-то очень хрупкого, что они устрашением пытались сохранить, а сердце разбивается на те самые половинки. Их потом не склеить: неподходящий материал. — Ясно. Ясно. Слово, которое ненавидит Чхве Сан. Человек, которого не ценит, не уважает и не любит Чхве Сан. Уён, от которого отрекается Чхве Сан.

***

Необговорённым обоюдным согласием они сходятся через три недели, но так же продолжают молчать.

***

Чон Уён знает, на что Сан способен: на чистую правду, кулак в лицо за придирки, выгон из класса, обсуждение в школьных чатах, обидные слова. От него не пахнет спрайтом и кислотными мармеладками, как это было в девять лет, от него не несёт пóтом и оптимизмом, как это было в одиннадцать, и не чувствуется больше тот юношеский максимализм, как это было в тринадцать. Сан весь какой «слишком». Он не вписывается ни в один критерий, но ради него не создают дополнительных бланков, не тратят краску, чтобы распечатать одну строчку на принтере, не подклеивают скотчем, чтобы всё держалось на Божьем слове. Сана никто, кроме Чон Уёна, не понимает так хорошо. Извилин поровну они, конечно, не делят, но думают об одном и том же. Чон Уён знает, что Сан, будучи человеком прямолинейным и уверенным, мог бы сказать ему в лицо абсолютно всё. Но есть вещи и похуже, которыми Сан позволяет себе пользоваться. После уроков, на пути домой, Уён тянет Сана за чокер, как за ошейник без поводка, что-то шепчет и солнечно улыбается. — Пойдём в кино на выходных? — У Ёсана день рождения. — Меня он не позвал, — сообщает Уён. От ответа Сан почему-то увиливает. — Почему он не пригласил меня? — настаивает. — Уён, я не знаю, может, это только для самых близких. — И я в этот круг, конечно же, не вхожу? — закатил глаза, недовольство задышал. — Замечательно. Они проходят ворота школы, но Уён недовольно останавливается в непонимании. — Тебя постоянно куда-то зовут, в то время как я для них нежданный гость, для которого вечно не хватает тарелок, стульев, билетов. Я думал, мы друзья. — Не воспринимай всё так близко к сердцу, они и не обязаны всегда тебя приглашать. — И помогать, видимо, тоже. Кто придёт ко мне на помощь, если я попрошу? Ты, который вечно в делах, или Ёсан с его компашкой, у которых я наверняка давно всюду заблокирован? — Тупые примеры. — Но даже так... — Не факт, что все мы будем рядом в дальнейшем. Может, я и не смогу помочь. И это давно стало понятно. Все эти пустые, холодные, будто официальные разговоры, встречи только по делу, молчание-молчание-молчание и страшные намёки, которые Уён в упор игнорировал. Нет, не хотел слушать. — Ну почему обязательно нужно всё свести к этому? Ты правда веришь, что ничего хорошего между нами не останется? Ты знаешь, что мы расстанемся? Или надеешься? Сан, что ты от меня хочешь? Ты устал, разлюбил? Скажи мне, потому что я — да. Я устал делать вид, что ты любишь, а я всё контролирую. Ты знаешь, что я привязался, а ты этим пользуешься и остаёшься безнаказанным. Выражение лица Сана дало понять, что терпел и держал всё в себе Уён давно. Наверное, стоило это сказать раньше. Наверное, помимо ошейника, нужно было силой нацепить на Сана поводок с намордником, сделать прививку от бешенства или усыпить. Бешеное животное не приласкать. — Отпусти уже, зачем за меня держишься? Я тебе не нужен. Ты меня за человека не принимаешь. Только за игрушку, которой можно говорить, что угодно, ведь она не обидится. А я обижусь. Обижусь и прощу, потому что тебя, уёбка, почему-то получается и хочется прощать, хотя ты этого не заслуживаешь. Он терпел, ждал ответного тепла и надеялся, что всё сможет вернуться в норму, что произошедшие метаморфозы их отношения лишь укрепят, а странные мутации сжавшегося сердца окажутся полезными. — Уён, я тебя люблю. — Не надо, — Уён ломается. Как по шву, расходятся и строятся чёткими рядами слова, долго копившиеся в его душе. — Пожалуйста, не надо; ты знаешь, что надо прекратить. Я больше не хочу терпеть твоё лицемерие. Я не хочу быть верным псом, которого можно бить, а он и злиться не станет. Ты бы ругался. Ты бы злился, пинался в ответ и жалил ещё сильнее, но почему-то ты считаешь, что я не смогу так же. — А ты сможешь? — Смогу. Как в гениально снятом фильме, на пустом лице Сана лишь по мельчайшим признакам можно распознать изменение эмоций. Почему он вообще сомневался? Давно пора было это закончить. — Опять вернёшься виноватым через пару недель. Ох, нет, Сан. Теперь нет. Теперь хватит. Пускай твои разноцветные ошейники тебя задушат, а тяжёлые серьги с драгоценными камнями потянут вниз, под землю, к разгорячённому ядру, где ты сгоришь заживо. Уён все это время тонул, настала очередь Сана задыхаться. — Больше не говори со мной. — Мне и не придётся. Даже напоследок он выпускает яд, которым Уён пропитан с головы до пят. Яд, запах, вкус и цвет которого он уже не сможет различить, потому что сроднился с ним. Яд, который отравлял его жизнь. Яд под именем Чхве Сан. Чхве Сан, которого Чон Уён ненавидит. Чхве Сан, которого больше в жизни Чон Уёна нет.