Берлин, весна... и лето, и всегда

Лена проснулась от того, что рядом никого не было. Она села на койке, натягивая на себя простыню. В землянке было темно — только луна светила сквозь маленькое оконце, вырезанное в бревенчатой стене. Вера сидела на лавке у противоположной стены, курила и смотрела в никуда. — Ты чего не спишь? — спросила Лена голосом, ещё полусонным, хриплым. — Думаю, — коротко ответила Вера, не поворачиваясь. — О чём? — О том, что мы сделали. Лена помолчала. Потом встала, подошла к матери, села рядом. Взяла у неё из рук папиросу, затянулась, закашлялась. — Хе-хе, не умеешь ты курить, — усмехнулась Вера. — Научусь, — Лена вернула папиросу. — Буду как ты. Мама. Вера вздрогнула. Это слово — сказанное впервые после той ночи — ударило её под дых. — Не называй меня так, — сказала она глухо. — Почему? — Лена повернулась к ней, заглянула в глаза. — Ты же мама. Моя. Ты сама сказала. — Это не значит, что мы можем… — Можем. Уже можем. Уже сделали. Вера закрыла глаза. Её голос дрогнул, когда она ответила: — Это неправильно. — Война — тоже неправильно, — Лена накрыла её руку своей. — Но мы же воюем. И выживаем. И хотим жить дальше. Почему мы не можем хотеть друг друга? — Потому что ты моя дочь. — А ты моя мать, — Лена сжала её пальцы. — Самая красивая, самая сильная, самая… — она запнулась, подбирая слово, — самая нужная. Вера открыла глаза. Посмотрела на неё долгим взглядом — в темноте, при лунном свете. Лена не отвела глаз. — Иди ко мне, — прошептала Вера. Лена улыбнулась — той улыбкой, от которой ямочки на щеках стали глубже. Пересела к матери на колени, обхватила руками её шею, прижалась губами к губам. — Мама, — прошептала она в поцелуй. — Ты моя. И Вера сдалась. Следующие недели стали для них испытанием на выдержку. Днём Вера была командиром — строгим, требовательным, не терпящим фамильярности. Лена была рядовой — послушной и исполнительной, хотя иногда позволяла себе маленькие колкости, которые никто не замечал, кроме Веры. — Рядовой, вы опоздали на построение на три минуты, — объявила Вера после того, как Лена влетела в строй, поправляя на ходу ремень. — Виновата, товарищ подполковник, — Лена вытянулась по струнке. — Задержалась. — В следующий раз, чтобы больше этого не было. — Слушаюсь, товарищ подполковник. Но глаза Лены смеялись. А Вера едва заметно закатила свои, прежде чем отвернуться. А отвернувшись, её щёки залились краской. Ночью всё менялось. Лена ждала, пока в казарме стихнут голоса, пока девушки уснут. Потом тихо, как тень, выскальзывала из своей землянки и бежала к командирской. Вера всегда оставляла дверь незапертой. — Мам, — шептала Лена, скользя под одеяло, прижимаясь к тёплому телу матери. — Мам, я так по тебе скучала. — Ты меня три часа назад видела, — усмехалась Вера, но руки уже тянулись к дочери, обнимали, прижимали. — Три часа — это вечность. Их ночи были полны поцелуев, шёпота, смеха — тихого, приглушённого, чтобы никто не услышал. Лена придумывала всё новые способы заставить Веру краснеть. — А ты помнишь, как я впервые попала в цель на стрельбище? — спросила Лена, лёжа на груди матери. — Помню. Ты тогда так обрадовалась, что чуть не сбила меня с ног. — А ты меня один раз обняла. На глазах у всех. — И что? — А то, что ты меня уже тогда хотела, — Лена подняла голову, посмотрела на Веру снизу вверх с хитрым прищуром. — Просто не знала. — Дурочка, — Вера шлёпнула её по затылку, но беззлобно. — Хотела я тебя разжаловать в писари. За наглость. — Врёшь, — Лена поцеловала её в уголок губ. — Ты меня любила. С первого взгляда. Просто не понимала, как это называется. Вера не ответила. Потому что Лена была права. Они шли на запад вместе. Польша осталась позади — с её сожжёнными деревнями и горьким запахом пепелищ. Восточная Пруссия запомнилась Лене лесами, где каждый куст мог прятать снайпера. Они теряли девушек — по одной, по две, в каждом бою. Вера не плакала. Вера командир, у неё не было права на слёзы. Но по ночам Лена чувствовала, как мать дрожит в её объятиях. — Мам, — шептала она, прижимаясь крепче. — Мы выживем. Обе. Я тебя не отдам. — Не обещай, — отвечала Вера. — Не надо. Война не любит обещаний. Апрель 1945-го застал их у Зееловских высот. Три дня ада — артобстрелы, атаки, мокрый снег пополам с кровью. Лена лежала в снайперской засаде почти без сна, выслеживая вражеских корректировщиков. Вера была на передовой, с бойцами. — Не вздумай умереть, — сказала Лена, когда они встретились на коротком привале. — Слышишь? Я тебе не прощу. — Я командир, — устало ответила Вера. — Я должна быть там. — Ты должна быть жива, — Лена схватила её за руку, сжала так, что хрустнули костяшки. — Ты нужна мне живая. Поняла? Вера посмотрела на неё — на замерзшие пальцы, на тени под глазами, на этот упрямый подбородок, который она узнавала в зеркале каждое утро. — Поняла, — сказала она. — Кому, как не тебе, меня беречь, снайпер. Они прорвались. К Берлину. 9 мая 1945 года. Город лежал в руинах. Дым, гарь, запах пороха — всё это уже стало привычным. Но когда по радио объявили о капитуляции, когда голос Левитана разнёсся над разбитыми улицами, Лена не поверила сначала. — Мам, — позвала она, находя Веру в толпе. — Мам, слышишь? Конец. Война кончилась. Вера стояла, прислонившись к стене дома, и плакала. Впервые за четыре года. Лена никогда не видела её плачущей. — Мам, — она подбежала, обняла, прижала к себе. — Всё. Закончилось. Мы живы. Вера обняла её в ответ — крепко, цепко, как будто боялась, что Лена исчезнет, растворится в победном мареве. — Живы, — прошептала она. — Господи, мы живы. Они стояли так посреди улицы, среди солдат, машин, танков, среди орущей от радости толпы. Лена отстранилась первой. Посмотрела в заплаканные глаза матери, на её мокрые щёки, на губы, которые что-то шептали — молитву, наверное, или просто бессвязные слова благодарности. — Мама, — сказала Лена. — Что? — не поняла Вера. Лена взяла её лицо в ладони — грубо, по-солдатски, без нежности. И поцеловала. Прямо там. На глазах у всех. Рядом кто-то свистнул. Кто-то засмеялся. Кто-то крикнул: «Даёшь, девчата!». Некоторые даже стали шептаться, что это мать и дочь, так как были слухи. Вера дёрнулась было, попыталась отстраниться, но Лена держала крепко. — Не надо, — прошептала она в губы матери. — Не отворачивайся. Пусть видят. Плевать. Вера замерла. Потом медленно, очень медленно, обхватила Лену руками за талию и ответила на поцелуй. Глубоко. Не стесняясь. К ним никто не подошёл. Ни замполит, ни генерал. Потому что 9 мая 1945 года всем было плевать, кто кого целует. Главное — война кончилась, и они остались живы. 24 июня 1945 года. Красная площадь. Лена никогда не видела столько людей. Они стояли плотными рядами — солдаты, офицеры, генералы. У каждого на груди — медали, ордена. На каждого война оставила свой след — шрам, боль, память. Вера, одетая в гимнастёрку с юбкой, стояла в первой шеренге своего батальона. Лена, одетая так же, — во второй. Им не полагалось быть рядом — подполковник и рядовой, субординация. Но Лена всё равно чувствовала спиной, что мать рядом. После парада, когда толпа стала расходиться, они встретились у Исторического музея. — Ну что, — Лена улыбнулась, и ямочки на её щеках стали такими глубокими, что Вера снова чуть не заплакала. — Теперь мы герои. — Мы всегда были героями, — Вера поправила на гимнастёрке Лены орден Красной Звезды. — Просто раньше никто не знал. — А теперь знают, — Лена взяла мать под руку. — Пойдём. Я хочу есть. — Ты всегда хочешь есть, — усмехнулась Вера. Они пошли по Москве — по улицам, где ещё не стёрлась военная пыль, но уже чувствовалось дыхание мирной жизни. Где-то играла гармонь, дети бегали с флажками, старухи продавали пирожки. — Мам, — сказала Лена, когда они отошли от центра. — Ммм? — Ты помнишь, что обещала? — Что именно? — Что после войны мы отдохнём. Вера остановилась. Посмотрела на дочь — на её светлое лицо, на зелёные глаза, на улыбку, от которой у самой сердце заходилось. — Я ничего не обещала, — сказала она. — Я командир. Я не даю обещаний, в которых не уверена. — А в этом уверена? Вера помолчала. Потом взяла Лену за руку и потянула в сторону. — Пойдём. Я знаю одно место. Они уехали на электричке за город. Вера молчала всю дорогу, сжимая в руке потёртый вещмешок. Лена не спрашивала, куда они едут — доверяла. Лес встретил их запахом хвои и вечерней прохладой. Июньский день клонился к закату, солнце золотило вершины сосен. Где-то вдалеке кричала птица, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. — Здесь, — сказала Вера, выходя на небольшую поляну, окружённую берёзами. В центре поляны, словно специально, кто-то оставил стог сена — высокий, душистый, ещё хранящий тепло прошедшего дня. — Мам, — Лена огляделась. — Это… это для нас? — Для нас, — Вера скинула вещмешок на землю, расстегнула пуговицы гимнастёрки. — Я нашла это место ещё в сорок первом. Перед отправкой на фронт. Думала — если вернусь, приеду сюда. Одна. — А теперь ты здесь со мной, — Лена подошла к ней, помогла снять гимнастёрку. — Не одна. — Теперь не одна, — согласилась Вера. Они стояли друг напротив друга — мать и дочь, командир и снайпер, две женщины, пережившие войну. Солнце садилось, окрашивая их лица в золотисто-розовый свет. — Мам, — Лена вдруг смутилась — впервые за долгое время. — Можно я… можно я раздену тебя? Сама? Вера посмотрела на неё. На эту девчонку — дерзкую, сильную, которая не боялась ни пуль, ни генералов, ни целоваться на Красной площади. А сейчас стояла и краснела, как школьница. — Можно, — ответила Вера. Лена расстегнула пуговицы на её рубашке — медленно, аккуратно, словно разминировала снаряд. Каждая пуговица открывала новый кусочек кожи — шею, ключицы, грудь, живот, покрытый мелкими шрамами. Вера стояла неподвижно, только дыхание её становилось всё глубже. — У тебя так много шрамов, — прошептала Лена, проводя пальцами по одному из них — длинному, на ребре. — Это откуда? — Осколок. Сорок второй. Под Сталинградом. — А это? — Лена коснулась маленького круглого рубца на плече. — Пуля. Сорок четвёртый. Кёнигсберг. — А это? — Лена, — Вера перехватила её руку. — Хватит. Я жива. И это главное. Лена подняла на неё глаза. Зелёные, влажные, почти прозрачные. — Я люблю тебя, — сказала она. — Не так, как дочь должна любить мать. По-другому. По-своему. — Я знаю, — Вера погладила её по щеке. — Я тоже люблю тебя. Тоже не так. И тоже по-своему. Они упали в стог сена. Сено было мягким, пахло летом, полевыми цветами и чем-то ещё — первобытным, древним, от чего кружилась голова. Вера оказалась сверху — по привычке командира, которая берёт инициативу на себя. Её волосы рассыпались по плечам, падали на лицо Лены, щекотали кожу. — Лежи, — сказала она, нависая над Леной, прижимая её запястья к сену. — Не двигайся. — А если не послушаюсь? — выдохнула Лена. — Накажу, — Вера наклонилась, её губы почти касались губ дочери. — Чем? — Увидишь. Она поцеловала Лену. Не так, как целуют дочь — а так, как целуют женщину, которую ждали годами, которую хотели до боли в костях. Глубоко, влажно, с языком, с покусыванием губ, с тихим стоном, который сорвался с её губ и утонул в поцелуе. Лена выгнулась под ней, пытаясь освободить руки, но Вера держала крепко. — Я сказала — не двигаться, — прошептала она, отрываясь от губ. — Или тебе мало? — Мало, — Лена смотрела на неё снизу вверх, и в её глазах горело такое желание, что Вера почувствовала, как низ живота скручивает тугой узел. — Сделай со мной что-нибудь. Я не выдержу. — Выдержишь, — Вера наконец отпустила её запястья и скользнула губами по шее Лены. — Ты же снайпер. Ты умеешь ждать. Она целовала каждый сантиметр — шею, ключицы, ложбинку между грудей. Лена извивалась под ней, её пальцы вцепились в сено, дыхание стало рваным, прерывистым. — Ооооох… Мааааам... Пожааааалуйста… Вера расстегнула лифчик Лены — медленно, чувствуя, как твёрдые соски упираются ей в ладони. Она наклонилась и взяла один из них в рот — посасывала, покусывала, водила языком по кругу, пока Лена не застонала громко, не стесняясь. — Тише, — прошептала Вера. — Лес. — Плевать на лес, — выдохнула Лена. — Пусть весь лес слышит. Вера спустилась ниже — по животу, по рёбрам, по тонкой полоске волос ниже пупка. Лена вцепилась в её волосы, притягивая ближе. — Сними, — попросила она. — Всё сними. Хочу чувствовать тебя. Вера стянула с неё трусы — одним движением, нетерпеливо. Лена помогла, приподняв бёдра. Теперь она лежала перед матерью полностью обнажённая — в золотистом свете заката, в душистом сене, с распущенными волосами и глазами, полными слёз желания. — Прям бы съела, хи-хи, — прошептала Вера. — Тогда докажи, — Лена развела ноги. — Возьми меня. Здесь. Сейчас. Как на войне — последний раз. Вера опустилась между её ног. Её язык нашёл клитор — и Лена выгнулась дугой, вцепившись обеими руками в сено, выкрикивая что-то бессвязное, бессмысленное, полное имени матери. Вера работала языком — нежно, настойчиво, то ускоряясь, то замедляясь, чувствуя, как Лена дрожит под ней, как её бёдра сжимают голову, как влага течёт по подбородку. Она ввела палец — один, потом второй — и Лена закричала, выгибаясь так сильно, что сено посыпалось с них обоих. — Кончай, — прошептала Вера. — Кончай, моя девочка. Я с тобой. Лена кончила с рыданием — долгим, мучительным, сладким. Её тело содрогалось волна за волной, и Вера не останавливалась, пока последняя судорога не затихла. А потом Лена перевернулась и притянула мать к себе. — Теперь моя очередь, — сказала она, и голос её был хриплым, низким, полным обещания. — Ты думала, я забуду, как ты меня мучила в землянке? Как не давала кончить по часу? — Я тебя учила терпению, — усмехнулась Вера. — А я тебя сейчас научу кое-чему другому. Лена стащила с Веры трусы — рывком, нетерпеливо, разорвав резинку. Вера охнула, но не возражала. — Ложись на спину, — приказала Лена. — Руки в стороны. Не двигаться. — Ты не командир, — возразила Вера. — Сегодня — командир, — Лена нависла над ней, и в её глазах горел тот же огонь, что и на войне — только теперь он был направлен не на врага. — Сегодня я командую парадом. Она опустила голову между ног матери. И Вера забыла, что хотела сказать. Язык Лены был настойчивым, неумелым — но от этого ещё более сладким. Она пробовала всё — водила по клитору, входила внутрь, возвращалась обратно, покусывала, посасывала, слизывала сок, который тёк всё обильнее. — Лена… — выдохнула Вера. — Нет, — Лена подняла голову, и её подбородок блестел. — Не сейчас. Ты хотела меня научить терпению? А я тебя научу. Она опустилась ниже, провела языком по промежности Веры, спустилась к анусу — и Вера вскрикнула, схватив её за волосы. — Что ты… откуда ты… — В училище, — усмехнулась Лена. — Там было время и на это. Смотри, не обосрись, ха-ха-ха. Она работала языком и пальцами одновременно — и внутри, и снаружи, и спереди, и сзади. Вера извивалась под ней, как змея на огне, её стоны становились всё громче, всё отчаяннее. — Лена… пожалуйста… я больше не могу… — Можешь, — Лена ввела в неё три пальца, согнула их, нащупала ту самую точку. — Можешь, мама. Я знаю. Эффект не заставил себя долго ждать. Вера кончила с криком — долгим, хриплым, почти звериным. Её тело выгнулось так сильно, что сено разлетелось в стороны. Лена не убирала руку, пока последняя волна не затихла. А потом они лежали в сене, переплетённые, мокрые от пота и сока, тяжело дыша. — Это было… — начала Лена. — Не говори ничего, — перебила Вера. — Просто лежи. Они смотрели на звёзды, которые зажигались одна за другой над лесом. — Мам, — тихо сказала Лена через некоторое время. — Ммм? — Мы теперь всегда будем так? — Как — так? — Сильно. До хрипоты. До слёз. До потери пульса. Вера помолчала. Потом повернула голову, поцеловала дочь в висок и прошептала: — Всегда. Они вернулись в Москву только через неделю. Загорелые, пахнущие лесом, счастливые. — Ты только посмотри на нас, — Лена крутанулась перед зеркалом в их новой комнате — маленькой, но своей, в коммуналке на окраине. — Красавицы, героини, любовницы. — Тихо ты, — шикнула Вера. — Услышат. — А пусть слышат, — Лена подскочила к матери, обняла за талию. — Я же тебя люблю. Помнишь? — Помню, — Вера улыбнулась. — Я тоже тебя люблю. И не надо было ехать на фронт, чтобы это понять. — Тогда зачем поехала? — Чтобы найти тебя, — Вера провела ладонью по её щеке. — Наверное. Судьба. Лена прижалась к матери, закрыла глаза. Война кончилась. Начиналась мирная жизнь. Самая трудная. Самая важная. В которой они будут учиться любить друг друга не только по ночам, украдкой — а днём, при свете солнца, на глазах у всего мира. Но это уже совсем другая история.