Humanum familiaritatem.

Если будет паршиво, мы снова друг другу напишем и поможем

Переспим, а потом я скажу, как тоскую по бывшей, ты же тоже?

Нам покажется, будто сейчас мы становимся ближе, не похоже

Переспим, а потом я скажу, как тоскую по бывшей, ты же тоже? Ты же тоже?

Вязкая зима. Противная, такая, когда неопределенная температура недостаточно холодна для пуховых курток и шуб, но подходящая для того, что однажды ночью замерзнуть насмерть. Промерзлые ветра заползают за одежды, холодят голую шею, заставляют колонии навязчивых мурашек лизать обнаженную кожу, проходить полосами ниже. Хочется подобраться, съежиться, сжаться в маленький и плотный комок, чтобы сохранить частицы тепла, оседающие навязчивой жижей где-то в районе солнечного сплетения, где своим пламенем горят узлы кишок. Пальцы раздражающе зябли, не сгибались и при этом ославляли свою чувствительность, но теперь были слишком резкими, не надлежащими, и сигареты мялись и ломались посередине или у линии фильтра, схваченные с пачки этими беспокойными руками. Волосы липли к вспотевшему холоду лицу, к горячей шее под ними, лезли в глаза и раздражали, но одновременно теплили. Абьюзивные отношения. Серые улицы. Злые маленькие глаза людей поверх высоких воротов пальто. Они все мешали снег с грязью, вступали в глубокие черные лужи, на которых не успевала образовываться корка льда. Трава прижималась их шагами с треском инея. Дышать было душно и больно – воздух оставался густым, тяжелым, трудно восполняемый. Будто все умерло, застыло в черно-белой картинке идеального кадра кино. Подходящего разве что для того, чтобы передать всю глубокомысленно пошлую тоску этих смазанных, исцарапанных дней, которые оставалось только пережить, стараясь не поддаться иррациональному желанию повесить себя на той же кухне, на которой ты пьешь безвкусный чай утром перед работой. Его шаги ровные и тяжелые. Джером уже давно не боится обозначать себя, свое присутствие. Он шумит, низко опустив подбородок, касаясь поднятого ворота своей потертой временем куртки. Он обтер ей все стены соседних подъездов и дырявые остановки маршрутного такси, сохранил отпечаток этого серого времени, и ее оставалось теперь только выбросить. Батлер сжимал в кулаке связку горячих ключей с брелоком, который ему дали в подарок на кассе в соседнем продуктовом магазине. Металл нагрелся от его ладоней и теперь служил исключительным источником тепла, хрупким, но настоящим. Он остановился в начале нового лестничного пролета, глубоко вздохнув. – Что ты здесь делаешь? – и снова возобновил шаг, пересекая последние каменные ступени, прежде чем остановиться у своей, крайней, двери. – Жду тебя, – Скэриэл пожал плечами и, упершись руками в пол, с трудом поднялся. Он выглядел откровенно плохо. Точнее, так, словно пахал несколько смен в сутках на тяжелой работе, и его тело медленно забывало, что должно выглядеть по-человечески. Но, зная Лоу – скорее, он просто забылся, снова жрал одни окурки на завтрак и просто убился в своей драме несчастного поэта. Смотрел в полоток, повторял бессмысленный круговорот недавно выученных слов на латыни, и ненавидел себя за бездействие. За то, что сминает простыни, сначала укрывается сбитым одеялом с головой, а потом запихивает его ногами в другой конец постели, и так по кругу, из раза в раз. Он раздирает себе волосы, вырывает целые черные клоки, ломает пальцы и раздирает кутикулы. Страдает, выгибается дугой и сворачивается в такой комок, что становится страшно. Джером смотрит в его бледное, как бумажный лист, лицо, с черными тенями под такими же темными глазами. Потом выдохнул и громко прокрутил ключ в замочной скважине, ничего не сказав, пропуская Скэриэла в свою квартиру. В темном коридоре было тихо. Где-то по полу застучало что-то маленькое, множественное, и тогда губы Джерома тронула кроткая улыбка, пока он ждал, что Лоу снимет свои кеды и бросит их в угол. Из-за дверного косяка гостиной показался маленький, серовато-белый комок шерсти. Кот беззвучно раскрыл пасть, мяуканье застряло где-то в его глотке, и Батлер тоже спешно разулся, прежде чем наклониться за комком шерсти и поднять его на руки. Его кот был очень пушистым, с длинной, лоснящейся шерстью, но сам по себе был ужасно маленьким и хрупким. Его хвост был немного неровным, и иногда нарушение координации кидало его из стороны в сторону, но питомец все равно доверительно грелся на груди хозяина и цеплялся лапками за его свитер, желая получить как можно больше ласки, совсем не стесняясь своих маленьких недугов. – Напомни, как ты его назвал? – в голосе Скэриэла слышалась горькая усмешка. Джером не хотел гадать, почему он расстроен на этот раз, прекрасно зная, что это бесполезно. Только медленно пошагал на кухню, чтобы перед делами убедиться, что его питомец будет сыт и в порядке. – Париж. Не задавай глупые вопросы, чтобы поддержать диалог, ты ведь помнишь это, – хотелось съязвить, но вышло плохо. Кот снова мяукнул, как бы что-то спрашивая, и Джером потерся носом о его мягкую шерсть. Камушки корма успокаивающе застучали по дну железной миски. Батлер понаблюдал за ним некоторое время, а потом выдохнул и прошел в ванную, уже не обращая внимания на Скэриэла, который ходил по его пятам, приклеенный, как тень. – Ты не думал завязывать с этим, а? Самому не надоело? – Джером смотрел, как после мытья рук, Лоу вытирает их о свои брюки, хотя ему предлагали полотенце. Такой Скэриэл был неправильным: весь собранный из углов, о которые разбивались волны даже самого буйного океана, сейчас он сам же о них и ранился. Бился, умирал в своей крови, захлебнувшись чувствами, с которыми не мог справиться. Лоу был неправильным в своей беспомощности и его было откровенно жалко. Наверное, поэтому Джером делает все это. Пускает его в свою квартиру, повторяет имя своего кота. Позволяет войти в свою спальню, толкнуть себя на кровать, прижаться ближе. Сегодня Лоу был медленнее, чем обычно. Он о чем-то неустанно думал, и Батлер размышлял о том, что все их представление не имеет никакого смысла. Это ведь уже не помогает забыться. Не отвлекает от того, что Скэриэл снова и снова раздирает свои свежие раны, а его кровопролитие давным-давно и никогда никому не было нужно. Он слишком медленно расстегивает бляшки на ремнях портупеи, плотно стягивающей грудь Джерома, и снимает кожаные полосы. Потом заползает горячими пальцами под рубашку, и стягивает ее так, не расстегивая пуговиц – Джером дистимик, он тонкий, изящный. Его запястья почти девичьи в обхвате двух пальцев, и потому они скользят свободно, обнажая едва вздымающуюся болью грудь. Бледная кожа, усыпанная пятнами мелких веснушек. Скэриэл пытается поцеловать каждое темное пятнышко, прижавшись к острым плечам своими сухими губами, избегая шрамов. Ощущая, как Джером задрал голову, давая ему больше пространства, и как безвольно его руки уместились на широкой спине.

Грязная, глубокая пошлость.

Джерому уже давно не так обидно, как раньше. Он больше не глотает горькие слезы на краю постели, словно на краю мира, не пытается пробить свою грудь острыми угловатыми коленями. Не тушит о себе сигаретные окурки, чтобы прийти в сознание и отвлечься на боль, успокоиться. Батлер больше не убивает сам себя из-за таких глупых, не стоящих вещей. Так звучит смирение – когда учишься жить со своей душной, тупой болью. Она, как фантомная, преследует его с каждым шагом, но становится тише с годами. Постоянно встревоженная, вечно на иголках, это становится делом привычки. Она больше не мешает работать и жить. Только поздно-поздно вечером он иногда разговаривает с Парижем и спрашивает, что думает кот по этому поводу, будто этот незапятнанный человеческими пороками комок шерсти правда сможет ему ответить. Лоу прикусывает его плечо и зализывает след собственных зубов. Прижимается к нему тяжело вздымающейся, обнаженной грудью, впивается пальцами в бедра. Джером все еще чувствует, как горит комок слева, еще левее, где-то за ребрами. Он берет все, что ему дают, но уже не бежит за этим три мили, как собака. Он ждет. Как захочет Лоу, так и будет. Джером прикрывает глаза и его губы алые, приоткрытые, когда Скэриэл его целует. Липкий пот катиться меж веснушчатых лопаток. Его пальцы рисуют на чужой спине красноватые узоры, царапают и сильно раздражают успевшую отвыкнуть от подобных зверств кожу. Потом все немного иначе. Сначала Скэриэл уходил сразу, даже не прощаясь, оставляя Батлера одного в резко холодной спальне, больше не наполняемой его низким голосом и такими горячими руками. Потом Лоу оставался, но не молвил и слова. Теперь – проще. Джером сгибает ногу в колене и стоит, как цапля, уперевшись стопой в бедро. Скэриэл сгорбился, позвонки сильно выпирали на его изрисованной спине, и к плечам липли мокрые змеи черных волнистых волос. Джером медленно вытирал его патлы от излишков воды, сжимая самые кончики, вслушиваясь в то, как Лоу скрипит пальцами о край сидения табурета. Бедра немного тянуло. Веки закрывались сами собой, разнеженные недавним оргазмом, и потому движения Батлера были такими медленными. Он держал в зубах кусок хлеба, ловко управляясь с перекусом и без рук, пока промакивал чужие волосы, в конце оставив свернутое полотенце на покатых плечах Лоу. Скэриэл так и не сдвинулся с места. Даже, когда Париж потерся о его ноги и обвил хвостом лодыжки, когда он же запрыгнул на столешницу и Джером его не согнал. На Батлере была чужая футболка – длинная и с глупой картинкой, но это было лучше, чем все, что он сейчас мог бы найти в своем шкафу. Джером зашуршал пачкой сигарет. Картинка на ней гласила, что у него обязательно будет недоношенный ребенок. Он вытащил сразу две сигареты и затянулся, прежде чем протянуть одну из них Скэриэлу. Кажется, все мышцы в нем жалобно заскрипели, кости заболели, как только его понурая фигура выпрямилась и дым ударил в лицо, как только зубы сжали фильтр. Джером взобрался на столешницу кухонного островка. Париж забрался на его колени и растянулся поперек бедер, потягиваясь, не скатываясь только от того, что Батлер придерживал его и чесал брюхо. Каждой затяжкой его пальцы обжигало, и он хмурился, не понимая, в чем причина. Лоу поднялся с табурета и встал рядом, упершись локтями в подоконник. Он так и не надел ничего, кроме нижнего белья, хотя в квартире было не настолько тепло, чтобы ходить фактически полностью обнаженным. – Тебе ведь не лучше? – Джером не знает, зачем спрашивает. Сигаретный дым клубится под потолком и его тянет сквозняком из неплотно прикрытых окон. Скэриэл скривился, рассматривая тлеющий кончик сигареты, и постучал ей в стоящую рядом пепельницу, до которой Батлеру приходилось только дотягиваться.       – Я думаю, что.., – он замялся, плотно сжав губы, и Джером больше на него не смотрел. Он разглядывал мир в закрытую форточку окна. Смотрел за тем, как на землю опускались редкие сумерки, как чернели влажные, голые деревья. Лоу выдохнул дым вместе, кажется, с остатками чувств. – Думаю, что уже ничего не чувствую и это... Бесполезно.              Джером одобрительно кивнул. Стряхнул пепел, пока Скэриэл воззрился на что-то, что увидел за окном. Батлер знал, что даже если подойдет сейчас, то точно не увидит ничего примечательного и стоящего хоть чьего-то внимания. Поэтому он остался сидеть на своем месте до того момента, пока не докурил. Лоу все еще смотрел на тлеющий окурок в своих пальцах, и когда Джером забрал его, вдавливая в дно пепельницы, не стал сопротивляться.              – Я думаю, что это правильно. Ты больше не нужен Киллиану. Он тебе тоже. Оставь это, – Джером скривился, произнося чужое имя, но все равно держался стойко и отстраненно. Он прошлепал босыми ногами по кухне далее, пересекая комнату, прежде чем впериться взглядом в содержимое небольшого холодильника. Он ничего не ел после работы, кроме крови с чужих губ, и сейчас ему хотелось закинуть в свой желудок хотя бы что-то, чтобы он не начал жрать сам себя.              – Типа, понимаешь... Это нормально, окей? Ну, человеческий фактор. Нет, я знаю, что тебе такое не знакомо, но... Иногда нужно оставлять. Я рад, что ты пришел к этому наконец, – Батлер пожал плечами и фыркнул, когда закинул в микроволновую печь два небольших судка с картофельным рагу. Лоу потеснился, и опустился на диванчик за обеденным столом, сжав ладони меж голых бедер. Джером смотрел на него какое-то время, пока не поставил блюдо прямо под нос, вместе с вилкой, и не опустился рядом.              – Не говори так, будто я не человек, – Скэриэл ощетинился поздно. Джером навалился на его плечо, сидел совсем рядом, будто бы продолжал искать тепла в его вечно горячем теле. Батлер уже не стеснялся, начал есть первым, убедительно тыкая вилкой и в чужую порцию, чтобы Лоу перестал тормозить. Может, он и правда не спал несколько суток, и потому так сильно тормозил?              – Ты ведь сам пытаешься таким казаться, а. Ты боишься человеческого, потому что, позволяя себе чувства, перестаешь быть объективным. Я не осуждаю. Я просто знаю тебя, и потому говорю, что это норм. Может, мои слова ненадолго остановят твой процесс саморазрушения, – Батлер звучал устало. Ему больше всего на свете сейчас хотелось поесть, оставить грязную посуду на завтрашнее утро, и просто упасть в свежую постель, с Парижем где-то в ногах. Но сейчас все должно было развернуться по немного другому сценарию, и у Джерома уже не было сил бороться с таким вариантом развития событий. Он просто позволял это, пока Скэриэл о чем-то молча думал, едва ли насупившись, ковыряя вилкой мягкий картофель.              Он уткнулся Батлеру в затылок, когда они легли. Лоу сразу сказал, что уйдет рано утром, еще до того, как Батлер встанет на работу. Джером не стал его останавливать, спорить с ним, препираться. Только сказал, чтобы Скэриэл смотрел себе под ноги, и не дай бог он наступит на хвост Парижа, когда кот решит проснуться раньше хозяина и пойти обхаживать свои бесконечные владения в лице целой квартиры. И сейчас его руки, горячие, смыкались поперек талии Батлера, притягивали к себе ближе, и Лоу дышал ему в затылок, шумно и беспокойно. Их ноги спутались в единый комок, и что-то слева у Джерома снова болезненно защемило. Уже привычно, с той убитой, детской надеждой, которую он никак не мог в себе похоронить. Для них был написан ужасный, плохой конец, и эти чернила уже ничем не высечь. Он знал это, прекрасно знал, Батлер ведь не глупый. И все-таки... Как мотылек, он безуспешно тянулся к этому пламени.       

      Как прикоснуться к этой чужой душе, как словить ее за хвост, не потерять ее – эту страну слез?

      

      Приезжай уже, ты такая же –

Нам обоим плевать, что у нас в душе.

Ты сама намекала на это же!

Позвони мне, как будешь на этаже.

             Апрель оказался удивительно жарким. Джером успел отвыкнуть от тепла за всю холодную зиму и осень, успел забыть, что когда-то в этом мире можно не замерзать на смерть, а дышать полной грудью. Подошвы его ботинок противно утопали в грязи, но какое-то странное ожидание тянуло душу. Он словно что-то знал, просто не желал признаваться в этом даже самому себе. Уже было светло, когда он возвращался с работы домой, и световой день продолжал увеличиваться дальше, что не могло не радовать. Пакет с продуктами резал пальцы, но это отдавалось лишь приятным предчувствием предстоящей готовки, которую Джером и правда любил. Он толкает тяжелую подъездную дверь.              И снова останавливается в лестничном пролете, будто бы не ожидал. Скэриэл больше не сидел на корточках под его дверью. Он опирался на нее спиной, сильно сжимая в руках букет крупных ромашек, смешанных с еще какими-то цветами. Джером выдохнул. Он не хотел признаваться сам себе, что ждал его. Что соскучился, изнывал по присутствию этого паршивого поэта в своей жизни, даже, если большую часть времени нахождения Лоу рядом, его хотелось придушить.              – Ты пропал на два с половиной месяца, – Джером пытался изобразить обиду, или хотя бы звучать так, будто бы он злился, но не смог. На лице и в его интонацию сама по себе скользила навязчивая улыбка, и Скэриэл отвечал тем же. Его снова пускают.       Париж трется о чужие щиколотки. Лоу поднимает его на руки, как только Батлер забирает цветы из его рук, и на носочках уходит искать вазу. Цветы хорошо помещаются в высокий пивной стакан – Джерому цветов не дарили, поэтому приходилось выкручиваться из подручных средств.              – Ты снова пришел за этим? – Скэриэл вошел в кухню вслед за ним. Кот взобрался на его широкие плечи, как настоящий покоритель вершин, и от чего-то Джерому захотелось смеяться, смотря на это очаровательное взаимодействие. На то, как Париж путается в волосах Лоу, как доверительно тянется, зная, что даже, если он будет падать, то его словят. Волосы Скэриэла сильно отрасли. Он стал завязывать их в хвост. Ему идет.              – Нет. Я, знаешь... Вырезал себе опухоль, – он сделал образный жест, приставляя два пальца к виску, и Батлер кивнул, обозначая, что он понял переносный смысл фразы. – Я больше не... Страдаю этим.              Он и правда стал выглядеть лучше. Джерому не хотелось гадать, где был Лоу все это время. В каких городах и странах он пропадал, по каким переулкам шатался, пытаясь алкоголем и рыданиями залить свою рану, надеясь, что от соли и градуса там все повыжжет. Принял ли он это человеческое? Батлер не хотел знать. Он только вытянул руку, и Скэриэл принял приглашение без колебаний, просто обнимая. Без контекста.       Утыкаясь замерзшим носом в перекат шеи Джерома, сжимая его точенную талию, вдыхая запах дорогого адеколона. Лоу таял в его руках и так хорошо в них помещался, не смотря на то, что по габаритам Батлер был меньше. Он пах весной, свежестью и сигаретами. Шоколадными дешевыми сигаретами – хотя мог позволить себе более дорогую марку, но просто не хотел. Не нравились вкусы.       Со Скэриэлом также. Он давно мог от него отказаться, найти кого-то получше. Не глотать слезы, не ломать руки, не бросать в него тарелок и не тушить окурки о запястья. Но просто не хотелось. Ему нравилась эта неправильная деталь их личного пазла, целую картину которого было бы стыдно поместить в рамку и повесить на стену.       Джерому нравилась эта небрежность. Он любил его отросшие волосы, плохой вкус в одежде и резкость слов. Кровь в поцелуях.       Париж спустился с плеч Лоу на столешницу. Батлер закинул руки на его сильные плечи и скрестил запястья за затылком, внимательно рассматривая родное лицо. Скэриэл въелся ему в сознание. Он улыбнулся.              – Ты ведь такой же, – Лоу прошептал совсем тихо, как спрашивал. Джером пожал плечами, опускаясь ниже к его губам.              Так веселей будет падать ко дну.