Heartless Madness

Прошло ещё две недели. Две недели тайных встреч, которые не были свиданиями, но и не были просто разговорами. Две недели прогулок по ночному Токио — они выбирали самые тихие, самые безлюдные маршруты, где их никто не мог узнать. Две недели коротких звонков поздно вечером — Годжо звонил первым, потому что Макима никогда не звонила сама, и каждый раз, слыша её голос в трубке, он чувствовал, как внутри разливается тепло. Две недели сообщений, которые ни один из них не сохранял — таковы были правила конспирации, — но оба помнили наизусть. «Как прошёл день?» «Скучно. Совет магов опять читал мне нотации. А у вас?» «Подписала три закона. Уволила двух министров. Думала о вас». И вот это последнее — «думала о вас» — перечитывалось чаще всего. Годжо мог смотреть на эти три слова минутами, разбирая их на атомы, пытаясь понять, что за ними стоит. Макима не бросалась словами. Каждое её слово имело вес. И если она написала «думала о вас», значит, она действительно думала. Две недели, в течение которых Годжо Сатору, сильнейший маг современности, и Макима, демон контроля, подчинившая половину правительства, пытались понять, что между ними происходит. И никто из них не находил ответа. Но сегодня был не день для поиска ответов. Сегодня был день для битвы. Совет магов узнал о тайных встречах. Кто-то из осведомителей — Годжо подозревал одного из стажёров, которого Мэй Мэй подсунула в школу под видом ассистента, — доложил, что Сильнейший был замечен в обществе Макимы за пределами «служебной необходимости». Этого хватило, чтобы старейшины пришли в ярость. Годжо вызвали на экстренное заседание в главный зал школы — тот самый, где ещё недавно они обсуждали Макиму как угрозу. Теперь угрозой, судя по выражению лиц собравшихся, стал он сам. — Ты понимаешь, что ты наделал?! — голос старейшины Годзю разносился под сводами зала. — Ты, Сильнейший, опора нашего мира, был замечен на прогулке с демоном контроля! С врагом, которого тебе поручили уничтожить! — Мы гуляли в парке, — спокойно ответил Годжо. Он сидел на своём обычном месте во главе стола, откинувшись на спинку стула. Чёрная повязка на глазах скрывала его выражение, но поза — расслабленная, даже вальяжная — говорила о том, что он не собирается оправдываться. — Там были утки. И сакура. И лавка с мороженым. Никакой угрозы национальной безопасности. — Ты встречаешься с ней! — выкрикнул другой старейшина. — С демоном, который подчинил себе половину правительства! — Мы не встречаемся, — поправил Годжо. — Мы... общаемся. Это разные вещи. — И чем же вы занимаетесь во время этого «общения»? — Разговариваем. Гуляем. Смотрим на воду. — Он сделал паузу. — Иногда дерёмся на крышах. Но это уже детали. Зал взорвался возмущёнными криками. Старейшины кричали о предательстве, о нарушении протокола, о том, что Сильнейший «пал жертвой дьявольского обольщения». Мэй Мэй, сидевшая в углу с блокнотом, цинично подсчитывала потенциальные убытки — она всегда думала о деньгах, даже в разгар кризиса. Иджичи нервно поправлял очки каждые десять секунд и, кажется, забывал дышать. Нанами молчал, но в его молчании было больше осуждения, чем во всех криках вместе взятых. Когда заседание закончилось и старейшины удалились, продолжая возмущённо перешёптываться, Нанами задержался. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на Годжо тем самым взглядом, который означал: «Я сейчас скажу то, что тебе не понравится, но я всё равно это скажу». — Ты должен завершить миссию, — произнёс он наконец. — Или отказаться от неё. Но то, что ты делаешь сейчас — эти встречи, эти звонки, эти... прогулки с утками, — это подвергает опасности всех нас. Ты понимаешь? Годжо понимал. Он понимал всё — лучше, чем кто-либо мог предположить. Он понимал, что старейшины видят в нём оружие, которое вышло из-под контроля. Он понимал, что Мэй Мэй уже прикидывает, сколько будет стоить его замена. Он понимал, что Иджичи не спит ночами, пытаясь прикрыть его отсутствие на тренировках. Он понимал, что Нанами — верный, уставший, бесконечно терпеливый Нанами — балансирует на грани между долгом и дружбой. Но понимание никогда не было его сильной стороной — он предпочитал действовать, а не рефлексировать. И сейчас, стоя перед Нанами и чувствуя на себе невидимые взгляды всего совета, он принял решение. — Я завершу миссию, — сказал он. — Сегодня. Нанами медленно повернулся к нему. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах промелькнуло что-то — беспокойство? страх? надежда? — Ты убьёшь её? Годжо не ответил. Он просто вышел из зала, не оглядываясь. Его шаги эхом разносились по пустому коридору, и каждый шаг отдавался в груди глухой, тупой болью. Макима ждала его. Она знала, что этот момент наступит. Знала с того самого дня, когда он впервые посмотрел на неё через дорогу с мороженым в руке — не как на врага, не как на цель, а как на нечто... интересное. Знала, что их встречи — те самые, с утками, с сакурой, с разговорами на крыше — были затишьем перед бурей. Люди боялись её. Маги боялись её. И их страх рано или поздно заставлял их действовать. Совет магов не был исключением. Они давили на Годжо, требовали завершить начатое — и он, как их оружие, должен был подчиниться. Или нет? В глубине души Макима надеялась, что он не подчинится. Что он выберет её. Что все эти прогулки, все эти разговоры, все эти «думала о вас» в сообщениях что-то значили. Но она также знала, что надежда — это роскошь, которую она не может себе позволить. Она демон. Демоны не надеются. Демоны контролируют. Но рядом с ним она переставала быть демоном. И это пугало её больше всего. Они встретились на заброшенном промышленном складе на окраине Токио — ничейная территория, равноудалённая от магической школы и правительственного комплекса. Макима выбрала это место сама. Она хотела, чтобы битва прошла там, где никто не пострадает. Где никто не увидит. Где они будут только вдвоём — она и он, «Контроль» и «Бесконечность». Огромное пространство с ржавыми балками под потолком, разбитыми окнами, сквозь которые сочился серый вечерний свет, и бетонным полом, покрытым трещинами, по которым пробивалась трава. Пахло ржавчиной, сыростью и чем-то ещё — может быть, старой кровью, может быть, просто временем. Идеальное место для битвы. И для прощания. Годжо вошёл первым. Он толкнул тяжёлую металлическую дверь, и она отозвалась протяжным скрипом. Без очков. Без пиджака. Только чёрная рубашка с закатанными до локтей рукавами, открывающими жилистые предплечья, и выражение лица, которого Макима никогда у него не видела. Серьёзное. Почти печальное. Уголки губ опущены, голубые глаза — эти невозможные, яркие, как небо, глаза — смотрели на неё без привычной искры веселья. Она стояла в центре зала, окружённая острыми тенями от ржавых балок. Красные волосы были собраны в тугую косу, переброшенную через плечо. Одежда была простой: тёмные брюки и классическая белая рубашка. Она готовилась к битве — и выглядела соответственно. — Ты пришёл убить меня, — произнесла она. Это был не вопрос. — Меня послали убить тебя, — поправил он. Его голос звучал ровно, но в нём слышалась та самая хрипотца, которая появлялась только в моменты крайнего напряжения. — Это разные вещи. — В чём разница? — В том, что я ещё не решил. Макима медленно пошла ему навстречу. Её шаги гулко отдавались в пустом пространстве — единственный звук, если не считать завывания ветра в разбитых окнах и далёкого гула города, который жил своей обычной жизнью, не подозревая, что здесь, на заброшенном складе, решается его судьба. — Тогда давай решать вместе, — сказала она, останавливаясь в нескольких метрах от него. — Если ты победишь — ты убьёшь меня. Если я одержу победу — ты умрёшь. Так будет честно. — Я не хочу, чтобы ты умирала, — сказал Годжо. И в этом признании не было ни бравады, ни игры, ни привычной маски. Только правда. Обнажённая. Уязвимая. Настоящая. — А я не хочу, чтобы умирал ты, — ответила Макима. Её голос дрогнул — едва заметно, но Годжо услышал. — Но наши желания ничего не значат. Мы оба — оружие в руках тех, кто нас создал. Ты — главное оружие магов. Я — оружие безжалостной госмашины. Мы не принадлежим себе, Годжо Сатору. Мы принадлежим этому миру и его правилам. — Тогда давай разрушим правила. Макима улыбнулась — грустно и нежно. Так, как никогда не улыбалась раньше. — Сначала — битва. Потом — всё остальное. Они начали без предупреждения. Оба понимали, что любое промедление — это слабость. А слабость в бою такого уровня означала смерть. Даже если никто из них не хотел убивать — битва требовала полной отдачи. Иначе она теряла смысл. Иначе это было бы не противостояние двух сильнейших существ в мире, а жалкая пародия на него. Годжо активировал «Бесконечность» мгновенно — воздух вокруг него дрогнул, создавая многослойный барьер, который должен был остановить любую атаку. Частицы пыли, поднятые сквозняком, замерли в воздухе, не долетая до него, и повисли, как крошечные планеты на невидимых орбитах. Макима вскинула руку. Бетонный пол под ногами Годжо взорвался. Не просто треснул — разлетелся на тысячи осколков, каждый из которых мог пробить стальной лист. Но ни один не достиг цели. Бесконечность отфильтровала их, и осколки замерли в воздухе, а затем мягко осели на пол, как будто кто-то поставил гравитацию на паузу. — Ты уже это делала, — заметил Годжо, уклоняясь от следующей атаки — на этот раз это была невидимая волна давления, которая заставила стены склада застонать. Ржавые балки над головой заскрипели. Где-то с потолка посыпалась штукатурка. — Я проверяю, учишься ли ты, — ответила Макима, создавая вокруг себя кольцо из сжатого воздуха. Пространство вокруг неё мерцало, искажаясь под давлением её воли. — Каждый боец имеет паттерны. Даже ты. — Я не боец. Я — хаос. Он исчез. Телепортация на короткое расстояние — одна из техник, которую он редко использовал в учебных боях, потому что она была слишком быстрой для учеников. Он сжал пространство перед собой и расширил его позади, преодолевая метры за долю секунды. И появился прямо перед ней. Его кулак был направлен в её солнечное сплетение — не «Бесконечность», просто физический удар, усиленный скоростью и инерцией. Она блокировала. Её контроль над материей позволил создать щит — невидимую стену из уплотнённого воздуха, которая приняла удар на себя. Раздался звук, похожий на удар грома. Но сила была такова, что Макиму отбросило назад, к дальней стене склада. Она пролетела несколько метров, врезалась спиной в бетонную колонну — и та пошла трещинами. — Ты стал быстрее, — сказала она, поднимаясь и отряхивая пыль с плеч. Её коса растрепалась, несколько красных прядей упали на лицо. — А ты стала жёстче. Следующая серия ударов была настолько быстрой, что для стороннего наблюдателя выглядела бы как размытое пятно. Годжо атаковал — сериями, комбинациями, используя и физическую силу, и «Бесконечность». Макима контратаковала — её «Контроль» над реальностью позволял ей создавать щиты, волны давления, даже временные разрывы в пространстве, которые она использовала как ловушки. Но Годжо не использовал свои самые сильные техники. Он не активировал «Фиолетовый» — ту самую технику, которая объединяла притяжение и отталкивание в один разрушительный поток, способный аннигилировать всё на своём пути. Он держал её в резерве, хотя несколько раз момент был идеальным. Когда Макима оказывалась на открытом пространстве, когда её защита на долю секунды ослабевала — он мог бы ударить. Мог бы закончить бой одним движением. Но он не делал этого. И он не расширял территорию. «Бесконечная Пустота» — его козырь, его абсолютное оружие — оставалась неактивированной. Он знал, что если он расширит территорию, бой закончится мгновенно. Макима окажется в пространстве, где время течёт бесконечно медленно, где каждое мгновение растягивается в вечность, где информация льётся в мозг бесконечным потоком, парализуя жертву. Она была сильна — невероятно сильна, — но против «Бесконечной Пустоты» у неё не было защиты. И он не хотел этого делать. Он щадил её. Не демонстрируя этого явно, не показывая слабости — но Макима чувствовала. Она знала его техники из досье. Она знала, на что он способен. И она видела, что он сдерживается. А она — нет. Макима использовала всё, что у неё было. Она вызывала подконтрольных. Не людей — она обещала ему не приводить людей, и она держала слово. Но из теней склада выползали твари — демоны низших и средних уровней, которых она подчинила заранее и спрятала в укромных местах. Гигантская многоножка с хитиновой бронёй, которая вырвалась из-под бетонного пола и атаковала Годжо с фланга. Стая летучих тварей, похожих на помесь воронов и пираний, которые спикировали с потолка. Гуманоидный демон с лезвиями вместо рук, который двигался с неестественной, дёрганой скоростью. Годжо уничтожал их одного за другим — «Бесконечность» легко справлялась с низшими демонами. Но они отвлекали его. Заставляли тратить внимание. Давали Макиме время для подготовки более серьёзных атак. А затем она показала то, что скрывала даже от своих ближайших подчинённых. Её контроль над реальностью вырос. Она больше не просто сжимала пространство. Она рвала его. Буквально. Её пальцы рассекали воздух, и там, где они проходили, реальность расходилась, как старая ткань, обнажая чёрную пустоту — не космос, не бездну, а нечто иное. Нечто, чего не должно было существовать в этом мире. Нечто, от чего даже «Шесть Глаз» Годжо на мгновение теряли ориентацию. Она создавала волны искажения — концентрические круги, расходящиеся от неё, как от брошенного в воду камня. Всё, что попадало в эти волны, деформировалось. Бетонный пол становился вязким, как глина. Ржавые балки скручивались в спирали, как будто были сделаны из пластилина. Воздух сгущался до состояния геля. Она атаковала цепями — не физическими, а ментальными. Она пыталась проникнуть в его разум, обойти «Бесконечность», найти лазейку. Годжо чувствовал это — лёгкое давление на краю сознания, как будто кто-то пытается открыть дверь, которая заперта изнутри. Он блокировал эти атаки — «Бесконечность» работала и как ментальный барьер, — но каждая следующая попытка была сильнее предыдущей. Макима училась. Адаптировалась. Искала слабость. Она сражалась великолепно. Она сражалась словно предвестник апокалипсиса — холодная, точная, неумолимая. Её движения были экономными до предела, каждое действие имело цель, каждая атака была просчитана на несколько шагов вперёд. Она использовала окружение — обрушила на Годжо часть крыши, заставила бетонный пол уйти у него из-под ног, создала лабиринт из искажённого пространства, в котором направления «вверх» и «вниз» перестали существовать. Она была сильна. Она была опасна. Она была великолепна. И он полюбил её за это. «Бесконечность» сталкивалась с «Контролем», создавая вокруг них зону искажённой реальности, в которой законы физики работали с перебоями. Бетонные стены пошли трещинами. Ржавые балки заскрипели и начали падать одна за другой, как костяшки домино. Крыша над их головами угрожающе застонала. Склад умирал — медленно, мучительно, — разрываемый на части двумя силами, которые не должны были существовать в одном мире. Они были равны. В этом была и красота, и трагедия их противостояния. Ни один не мог победить другого в честном бою — потому что честного боя между ними не могло быть. Их силы были настолько сбалансированы, что исход битвы зависел не от техник, а от чего-то другого. От воли. От желания. От того, кто первым допустит ошибку. Эту ошибку допустила Макима. На долю секунды она замешкалась — не из-за усталости, не из-за просчёта. Один из её подконтрольных демонов, гигантская многоножка, был уничтожен Годжо особенно эффектно — взрывом направленной «Бесконечности», который разметал хитиновые осколки по всему складу. И сквозь этот дождь из обломков, сквозь пыль и мерцание искажённой реальности она увидела его глаза. Те самые ярко-голубые глаза «Шести Глаз», которые смотрели на неё не с ненавистью, не с яростью, а с чем-то совершенно иным. С болью. С надеждой. С любовью. С тем самым выражением, которое она видела в парке Уэно, когда он позволил ей коснуться своей щеки. И она не смогла отвести взгляд. Этого мгновения хватило. Годжо сократил дистанцию до нуля — телепортация, быстрая как мысль. Его ладонь, заряженная «Фиолетовым», остановилась в миллиметре от её груди — там, где у человека находилось бы сердце. Лёгкое свечение исходило от его пальцев — «Фиолетовый», так и не активированный до конца, готовый сорваться, но удерживаемый на грани. Всё замерло. Они стояли посреди разрушенного склада, окружённые обломками, пылью и эхом недавней битвы. Где-то в углу догорал один из подконтрольных демонов — последний, кого она вызвала. Его тело медленно обращалось в пепел, и этот пепел кружился в воздухе, как чёрный снег. Крыша над ними была частично обрушена, и сквозь пролом виднелось закатное небо — красное, как её волосы, с первыми намёками звёзд. Его ладонь — готовая нанести смертельный удар. Её глаза — открытые, беззащитные, смотрящие прямо на него. Золотые кольца в её зрачках расширились, но не от страха. От чего-то другого. От принятия. — Ты можешь убить меня сейчас, — сказала Макима тихо. Её голос прозвучал ровно, но в нём слышалась та самая усталость, которую она прятала годами. — Я не буду сопротивляться. — Почему? — его голос дрогнул. Рука, замершая у её сердца, дрожала — едва заметно, но Макима видела это. «Шесть Глаз» не могли скрыть его собственных чувств. — Потому что ты — единственный, кто может. — Она подняла руку и накрыла его ладонь своей — не чтобы остановить, а чтобы почувствовать тепло. «Бесконечность» не отфильтровала это прикосновение. Он позволил ему случиться. — И потому что я устала. Я устала быть сильной. Устала контролировать. Устала быть одной на вершине. Ты был прав тогда, у пруда. Я такая же, как ты. Я устала. Годжо смотрел на неё. «Шесть Глаз» видели всё: её дыхание — ровное, спокойное, как у человека, который принял свою судьбу. Её пульс — удивительно стабильный для существа, стоящего на пороге смерти. Её микровыражения — лёгкое расслабление мышц вокруг глаз, которое означало... облегчение? Она не лгала. Она действительно устала — устала быть сильной, устала контролировать, устала быть одной на вершине. И впервые в жизни Годжо Сатору, сильнейший маг современности, понял, что его противник — не враг. Его противник — его отражение. Он медленно опустил руку. Свечение «Фиолетового» погасло, рассеялось в воздухе, как утренний туман. «Бесконечность» отступила — сначала на сантиметр, потом на два, потом исчезла совсем. Он стоял перед ней — без защиты, без барьеров, без масок. Просто человек. Просто Сатору. Его ладонь — та самая, которая только что была готова убить, — легла на её щёку. Туда, где она касалась его две недели назад у пруда с сакурой. Кожа Макимы была прохладной от вечернего воздуха, но под этой прохладой чувствовалось живое тепло. — Я не могу убить тебя, — сказал он. — Потому что ты — единственная, кто понимает, что значит быть мной. И я — единственный, кто понимает, что значит быть тобой. — Годжо... — Мы зеркала, Макима. — Его большой палец провёл по её скуле, стирая пыль, осевшую во время битвы. — Ты это знаешь. Я это знаю. Они не знают, — он кивнул куда-то в сторону, где за стенами склада ждали его отчёта маги, ждали её приказов правительственные чиновники, ждали все, кто видел в них только оружие. — Но мы-то знаем. Макима смотрела на него, и в её золотистых глазах что-то ломалось. Та самая стена, которую она строила всю свою бесконечно долгую жизнь. Стена из контроля, силы и одиночества. Стена, которая защищала её от мира, но и запирала её внутри. И прямо сейчас эта стена давала трещины — одну за другой. — Что ты предлагаешь? — спросила она. Её голос прозвучал глухо, почти надломленно. — Я предлагаю перестать быть врагами, — ответил Годжо. — Перестать быть оружием. Перестать быть тем, кем нас сделали. Я предлагаю быть просто... нами. Без масок. Без повязок. Без «Бесконечности» и «Контроля». Просто Сатору и просто Макима. — Это невозможно. — Невозможно — это когда я пытаюсь приготовить омлет. — Он улыбнулся — той самой знакомой, самоуверенной улыбкой, которая бесила старейшин и очаровывала учеников. — А это — просто сложно. Макима хотела что-то возразить. Она открыла рот — и не успела. Годжо преодолел последние сантиметры между ними и поцеловал её. Поцелуй не был нежным. Он был жёстким, требовательным, полным всего того напряжения, которое копилось между ними с первой встречи. С того момента, когда он стоял через дорогу с мороженым в руке, а она выходила из правительственного здания. С их ужина при свечах, где они обменивались колкостями и измеряли друг друга взглядами. С их битвы на крыше, где она впервые назвала его равным. С их прогулки в парке, где он позволил ей коснуться своей щеки. Месяцы напряжения. Месяцы невысказанных слов. Месяцы страха и надежды, ненависти и любви — всё это вылилось в один поцелуй. Привкус крови — Годжо рассёк губу во время боя, когда один из осколков бетона всё-таки задел его. Вкус дождя — потому что сквозь пролом в крыше начал моросить мелкий дождь, и капли стекали по их лицам. Вкус отчаяния и надежды, страха и желания. Вкус будущего, которого они оба боялись, но хотели больше всего на свете. Макима замерла на мгновение — она не знала, что делать. Контролировать она умела всё. Она могла подчинить человека одним взглядом. Она могла манипулировать правительствами и судьбами. Но никто никогда не учил её, как отвечать на поцелуй. Это было за пределами её контроля. Это было... человеческое. А потом её тело сделало всё за неё. Её руки сами потянулись к его плечам — сначала неуверенно, как будто она не верила, что имеет на это право. Её пальцы сжали ткань его рубашки — чёрной, мокрой от дождя и пота, с разорванным рукавом. Её губы ответили — сначала неуверенно, затем всё смелее. Она целовалась так, как жила: сначала изучая, потом подчиняя, а потом — отдаваясь полностью. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Дождь усилился — капли барабанили по остаткам крыши и по их плечам. Вода стекала по лицу Макимы, смешиваясь с пылью, осевшей на коже во время боя. У Годжо на скуле алела свежая царапина — он даже не заметил, когда её получил. Его губа, рассечённая в начале схватки, всё ещё кровоточила, но он не чувствовал боли. — Это было... — начал он, пытаясь отдышаться. — ...неожиданно, — закончила она. Её грудь вздымалась под мокрой тканью рубашки, коса окончательно растрепалась, и красные пряди облепили плечи. — В хорошем смысле? — В ошеломляющем. Он усмехнулся, и от этой знакомой самоуверенной усмешки у Макимы что-то дрогнуло внутри — то самое, что дрожало каждый раз, когда он улыбался ей вот так. Открыто. Честно. Без масок. — Я же говорил, что хаос — это моя специализация. — Ты разрушил всё, — сказала она. Её голос звучал странно — не обвиняюще, а скорее задумчиво, как будто она сама не верила в то, что говорит. — Все мои планы. Все стратегии. Всё, что я строила годами. Ты пришёл и разрушил это за несколько недель. — Прости. — Нет. — Макима покачала головой, и капли дождя разлетелись с её волос. Она подняла руку и коснулась его лица — туда, где на скуле алела царапина. Её пальцы были прохладными, но прикосновение — нежным. — Не извиняйся. Ты разрушил то, что я хотела разрушить сама, но не знала как. Ты освободил меня. — От чего? — От меня самой. — Она убрала руку, но не отступила. — От той Макимы, которая думала, что контроль — это единственный способ существовать. От той, которая считала, что одиночество — это норма. От той, которая не умела надеяться. Они стояли под дождём в разрушенном складе, окружённые обломками битвы, которая чуть не стала последней для них обоих. Закатное небо над проломом в крыше становилось всё темнее — первые звёзды уже проклюнулись на востоке. И вокруг них рушился старый мир — мир, в котором они были врагами, инструментами, оружием. А впереди лежал новый мир, полный неопределённости и страха, но также полный возможности. Возможности быть вместе. — Что теперь? — спросила Макима. — Совет магов не примет этого. Правительство не примет. Старейшины будут охотиться на нас. Мы оба станем изгоями. — Значит, будем изгоями вместе, — пожал плечами Годжо. — Я терпеть не могу соответствовать ожиданиям. Это скучно. — Ты понимаешь, что это война? — Понимаю. — Он взял её за руку — просто взял, без «Бесконечности», без барьеров, переплетая их пальцы. — Но война за право быть собой — это единственная война, за которую стоит сражаться. Разве нет? Макима долго смотрела на него. Дождь струился по её лицу, рубашка промокла насквозь и облепила тело, волосы растрепались и потемнели от влаги. Она выглядела не как великий демон, не как госпожа Контроля, а как женщина, которая только что приняла самое важное решение в своей жизни. Которая только что выбрала — не власть, не безопасность, не привычный порядок вещей. А его. — Да, — сказала она наконец. — Стоит. Годжо протянул ей руку. Открытую. Без «Бесконечности». Без барьеров. Без защиты. Просто ладонь — тёплая, мозолистая, дрожащая от усталости и адреналина. — Тогда пойдём. Нам нужно найти сухую одежду, горячий чай и место, где нас не будут искать хотя бы пару часов. У меня есть одна идея. — Какая? — Заброшенный храм клана Годжо за городом. — Он помог ей перешагнуть через обломок бетонной балки. — Там тихо, тепло, и главное — никого. Даже старейшины не сунутся, потому что там, по легенде, обитает призрак моего прадедушки. Они его боятся. Говорят, он проклинает всех, кто осмелится войти. — А ты? — А я знаю, что это просто ветер гуляет в бамбуковой роще. — Он улыбнулся, и его голубые глаза блеснули в сумерках. — Ну так что? Пойдёшь со мной? Макима взяла его руку. Их пальцы переплелись — прохладные и мокрые от дождя, но живые. Тёплые. Настоящие. — Пойду, — сказала она. — Куда угодно. Они вышли из склада под проливной дождь. Двое самых сильных существ в мире, которые только что выбрали друг друга вместо войны. Которые только что разрушили правила, навязанные им другими. Которые только что сделали шаг в неизвестность — вместе. И впервые за свою бесконечно долгую жизнь Макима чувствовала, что она не одинока. А Годжо чувствовал, что он перестал быть просто оружием. Он стал человеком. Капитан Кишибе и Гуаньси прибыли на склад через двадцать минут после того, как Годжо и Макима ушли. Они не получали приказа — они действовали по наитию, по тому самому чутью, которое вырабатывается за десятилетия службы. Кишибе знал, что госпожа ушла на битву. Знал, с кем. Знал, что она запретила вмешиваться. Но когда от неё не поступило сигнала — ни контрольного звонка, ни ментального импульса, ни единого признака того, что всё в порядке, — он забил тревогу. Они прибыли на место и обнаружили разрушенное здание. Склад был изуродован до неузнаваемости: бетонный пол вздыблен и растрескан, стены покрыты трещинами, часть крыши обрушена. Воздух всё ещё вибрировал остаточной энергией — «Бесконечность» и «Контроль» оставили здесь свой след, и этот след будет держаться ещё долго. — Они не убили друг друга, — произнесла Гуаньси, разглядывая следы на бетоне. Она наклонилась и провела пальцами по глубокой борозде, оставленной, судя по характеру разрушения, одной из атак Макимы. — Здесь было сражение — настоящее, не показное. Но тел нет. — Хуже, — ответил Кишибе, медленно обходя место битвы. Его намётанный глаз охотника замечал детали: вот здесь Годжо телепортировался — характерное возмущение пространства. Вот здесь Макима создавала щит — бетон оплавился по краям. Вот здесь они столкнулись лоб в лоб — самая разрушенная зона, эпицентр. Он наклонился и поднял что-то с пола. Маленькая вещица — заколка, которую Макима всегда носила, собирая волосы в косу. Она была сломана пополам — видимо, упала с волос во время боя и треснула, когда на неё наступили. Но не разбита. Две половинки всё ещё лежали вместе. — Что может быть хуже? — спросила Гуаньси. — Они объединились. — Кишибе смотрел на сломанную заколку в своей ладони. — Я знаю Макиму много лет. Она не оставляет личных вещей на поле боя. Если заколка здесь, а её самой нет — значит, она ушла добровольно. И, судя по тому, что тел нет, — они ушли вместе. Гуаньси долго молчала, переваривая услышанное. Её тёмные глаза — обычно непроницаемые, как у акулы, — сейчас выражали что-то, чему Кишибе не мог подобрать названия. Разочарование? Ревность? Принятие? Всё вместе? — Что будем делать? — спросила она наконец. Кишибе спрятал сломанную заколку в карман пальто. — Будем ждать, — сказал он. — И надеяться, что они знают, что делают. Гуаньси ничего не ответила. Она повернулась и пошла к выходу из склада, перешагивая через обломки. Её шаги были тихими, но Кишибе заметил, что она чуть замедлилась у того места, где следы битвы становились менее хаотичными — там, где бой перешёл в нечто иное. Где Годжо опустил руку. Она ничего не сказала. Но Кишибе знал, о чём она думает. О том же, о чём думал он сам. О том, что их госпожа — самый могущественный демон из всех, кого они знали, — только что выбрала мага-экзорциста. И этот выбор изменит всё. В школе магов Нанами Кенто сидел в пустой учительской и смотрел на телефон. За окнами стемнело. Ученики давно разошлись по комнатам. Где-то вдалеке слышался смех Юджи и возмущённый голос Нобары — они снова спорили о какой-то ерунде. Нанами не двигался уже полчаса. Только что пришло сообщение от Годжо: «Я не убил её. Не ищи меня. Я свяжусь с тобой, когда всё уляжется. PS: передай Юджи, что тренировка завтра отменяется. PS2: не злись. Ты же знаешь, что я всегда всё делаю по-своему. PS3: она действительно крутая. Серьёзно. Ты бы её одобрил. Ну, может быть. Лет через сто». Нанами долго смотрел на экран. Его большой палец завис над кнопкой ответа. Он мог бы написать что-то резкое. Что-то вроде «Ты разрушил всё, что мы строили» или «Совет магов тебя уничтожит». Это было бы правдой. Но это было бы бесполезно — Годжо всё равно не передумал бы. Он убрал телефон в карман, снял очки и потёр переносицу — жест, который в последнее время стал почти привычным. — Невозможный человек, — пробормотал он. И, сам того не замечая, улыбнулся уголками губ. Улыбка была грустной, но тёплой. Так улыбаются друзья, которые только что поняли, что их товарищ сделал самую большую глупость в своей жизни — и, возможно, самый правильный выбор.