Джеронимо

      После долгой разлуки у людей принято хотя бы вежливо улыбнуться друг другу. А обычно, лучше и вовсе тепло обняться, похлопать по спине и поинтересоваться, что там случилось за все те годы, пока вы были в разлуке.       Светило ли Данте тёплое объятие от старшего брата, спустя столько лет порознь? Пф-ф, что за глупые вопросы. Вергилий ещё в детстве постоянно кривил лицо, стоило Данте забраться к нему на кровать и попытаться притянуть к себе. Он знал, что сопротивление скорее наигранное и кое-кто просто ненавидел уступать своей гордости. Хватало примерно трёх сбрасываний на пол, чтобы Вергилий уже смиренно и шумно пыхтел в подушку, так и не сумев отцепить от себя руки прилипчивого брата, выдумывающего что-то про холод.       Но теперь? Пока они шагают по разные стороны, кружа вокруг словно два присматривающихся друг к другу хищника? Вряд ли это смирение вдруг проявится. Что-то подсказывает Данте — с годами характер его братца приятнее не стал.       Колкие и шутливые реплики звучат сами собой. У Данте привычка, ведь быть серьёзным и показывать что-то кроме клоунады дело для него излишне пугающее, а вот для Вергилия это почти что-то новенькое. Когда только успел приобрести такой ядовитый язык и где этого самого яда запасся? Видимо, готовился к встрече куда лучше самого Данте, большую часть жизни считавшего того мёртвым. У Вергилия явно имелась фора здесь, ведь подумать, что сказать брату, он успел лучше, пока Данте оставалось только высказывать полушутливые претензии.       Ведь просто задать прямо вопрос: «Почему ты нашёл меня, почему ты не вернулся ко мне, раз был жив, почему ты не дал мне знать, что ты всё ещё здесь» — слишком. Слишком много «почему» и слишком много риска услышать то, что Данте совсем не понравилось бы.       Чувство вины и без того его душит на пару с кошмарами. Потому что даже в своих кошмарах он продолжает трусливо прятаться, а не бежит вытаскивать своего брата из опасности. Ему всё никак не удаётся отбросить от себя это надоедливое «а что, если». Что, если бы в тот день Данте не струсил бы, помог бы, спас, протянул руку? Было бы его взросление и жизнь не такими одинокими, перестал бы он цепляться за любого, кто окажет ему хотя бы немного внимания и привязанности, позволяя себя использовать, как только угодно?       Вергилий бы вряд ли использовал бы его хоть ради чего-то. Данте сейчас даже не особо уверен, нужен ли он Вергилию в принципе. Плохо это или хорошо — кто знает. Здесь без разглядывания под микроскопом всего мусора в голове старшего брата и не разобраться. А добавить туда мусора ещё и самого Данте, станет вдвойне непонятнее и хуже. Зато какой-нибудь человек с синдромом патологического накопительства испытал бы восторг от такого количества хлама. Где-то уникального, ведь на плечах каждого не висит бремя крови Спарды, а где-то самого обычного, до болезненного человеческого и знакомого всем.       Каждый хочет, чтобы его спасли. Каждый хочет, чтобы чувство вины за допущенное малодушее перестало терзать.       Но какая бы кровь ни текла в их жилах — эта кровь общая, одна на двоих. Отделяющая их от всего остального мира, сплавляющая их самих вместе, но при этом и оставляющая их не менее уязвимыми, чем всех прочих, кто живёт в обоих мирах, будь то Земля или Ад.       Правда, в любом случае, слушай сейчас кто их диалог, а не просто наблюдай бой со стороны, то непременно порекомендовал обратиться к семейному психотерапевту.       Они уже не дети, чтобы выяснять, кто первый начал, но Данте почему-то хочется. Понять, кто же первый вытащил меч и пошёл в давящее наступление. Потому что, видимо, помимо ссор семейных, им ещё не хватало поругаться на почве политики и разницы во взглядах. Ну, всё как у людей, не так ли? Или, как говорит Вергилий, «сапиенсов». Даже если вы сыновья легендарного тёмного рыцаря Спарды.       Уворачиваясь от очередного удара Ямато и отпрыгивая от греха подальше, Данте не чувствует в происходящем ничего странного или неправильного. Для кого угодно другого такие разборки показались бы жуткими, дикими и не особо цивилизованными. Для них двоих? Драться с братом так же естественно, как дышать.       И несмотря на всё напряжение, которым был пропитан воздух, несмотря на совершенно промокшую одежду, пропитанную уже водой (спасибо Зеркальному бассейну, вот уж воистину прекрасное и символичное местечко для встречи выдалось), ситуация вызывала у Данте улыбку. Кривоватую, больше похожую на ухмылку, но ту, которую Вергилий зеркалил. Осознанно или не очень. — Тебя и впрямь устраивает быть на побегушках у сапиенсов? — Данте чисто на рефлексах успевает отдёрнуть голову от летящего прямо в него призывного клинка, но вопрос брата он так же не пропускает. — А у тебя язык отвалиться называть людей — людьми? — не совсем то, честно говоря, что он хотел бы уточнить, но все заморочки с терминологией беспокоили Данте не слишком сильно. Если Вергилий хотел умничать, то пускай. В его духе. Не хватало только очков, поправляемых с невероятно важным и экспертным видом.       Данте лишится головы либо из-за Ямато в ближайшее время, раз решительно продолжает отвлекаться на размышления о том, какие конкретно подошли бы очки Вергилию и почему это именно прямоугольные в толстой, чёрной оправе, — или в тонкой? — либо сам себе оторвёт её, не выдерживая наплыва стольких мыслей и накрывающих воспоминаний.       Лучше бы он утопился в этом бассейне, если подобное возможно для полудемона, чем топил бы себя в пристально наблюдающих голубых глазах. — Но если серьёзно- — Ты умеешь быть серьёзным? Воистину, сегодня день удивительных открытий, — Вергилий перебивает, не давая закончить, на что Данте хочется совершенно по-детски показать язык. Ещё бы тот не находился в зоне риска острого клинка. Сколько уйдёт на регенерацию? Час? Нет, спасибо, Данте ещё нужно очень много наговорить братцу.       Парируя удар, буквально и фигурально, он слышит металлический скрежет. Он должен казаться противным для слуха, но для него сейчас он кажется самым замечательным звуком на свете, тот, из которого можно создать целую симфонию. Ещё бы Данте понимал что-то в искусстве, а не просто обожай разную музыку как слушатель. Пусть ему и любопытно, получилось бы из этого звука создать вальс — разложить бы только по тактам правильно каждый удар мечей. — Имей приличие и дослушай хотя бы! Как старший, ты подаёшь какой-то дурной пример, — фыркая и смахивая с лица раздражающе отросшие волосы, Данте чуть ли не ребячливо плескается водой прямо в сторону брата, надеясь, что небольшая волна накроет его и мокрым будет здесь уже не он один, — Так вот, о серьёзном. Я у тебя то же самое могу спросить, вообще-то. Тебе нравится быть на побегушках у Мундуса?       Из чужой реакции Данте понимает только то, что ему не нравится, как именно Вергилий хмурил брови и издавал какой-то странный, едва определяемый по настроению смешок.       В глубине души его раздражает, что у него не получается читать брата лучше. Чёрт возьми, до чего сильно Данте тянет изучить каждую новую повадку, новый звук и ту язвительность, которую Вергилий в себе вдруг взрастил. — У тебя взгляд прямо как та смешная картинка про «ты не понимаешь, это другое», фу, прекрати так смотреть, — на последнем слове воздух покидает лёгкие Данте. Не особо по его воле — тяжело как-то дышать, когда тебя бросают на расстояние нескольких метров, а потом твоя спина врезается в камень и пробивает пару стен. Наверняка что-то исторически важное и ценное, что будут восстанавливать с денег налогоплательщиков.       …главное Данте не думать о том, что он за свою жизнь ни одного налога не заплатил.       Перед глазами всё размытое, но голубой плащ приближающегося брата угадывается всё равно безошибочно. — Разница и впрямь есть. Только присутствует один нюанс, пока ты её почему-то не замечаешь. Что, слишком много сотрясений было получено за жизнь и ты стал хуже соображать, братец? — Данте морщится и закатывает глаза. Как же он ненавидел, когда Вергилий так называл его. Он шипит от того, насколько грубо чужие пальцы хватают его за волосы, но не дёргается. Не потому что не может, а потому что хочет попытаться выслушать. Попытка заранее провальная, конечно, ибо не один их разговор не заканчивался мирным чаепитием после, подобное всегда сопровождалось синяками, ссадинами и пластырями. Участвуй в деле кухонный нож, то ещё и раны покрупнее, — В отличие от тебя, я хотя бы замечаю и знаю, где меня используют и почему держат поблизости. И я в любой момент готов перегрызть этот поводок. А вот ты? Смотря на тебя сейчас, то совершенно не вижу разницы между тобой и выдрессированной собачкой. Чего тебе там наобещали? Или повёлся на миловидное лицо конкретного солдатика? И тебе совсем не важно, что тебе буквально всадили нож в спину, причём не один раз? Тобой управляют, а ты только и рад послушно тявкать в ответ и вилять хвостом. Жалкое и мерзкое зрелище. Самому от себя не мерзко? Глупо, Данте, очень глупо. Даже дети менее наивны.       Внутренне раздражение и отрицание вспыхивают ярко — Данте сам не замечает, как Мятежник уже целился куда-то в ноги, чтобы сбить идеальное равновесие и нарушить темп. Вергилий моментально и стремительно отстраняется, сразу же уловив движение и легко уворачиваясь, с бесящей точностью и выверенностью движений. Данте видел балет по телеку всего один раз, когда другие каналы не ловили сигнал и сидеть в тишине было невыносимее, чем слушать унылую классику и смотреть на мужчин в смущающе обтягивающих колготках. Наблюдая за Вергилием сейчас, он невольно вспоминает балерин. Тех, чьи движения были до того отточенными и приковывающими взгляд, что несмотря на скорость, всё ощущалось как в замедленной съёмке. — Не неси чушь! Со мной вполне нормально обращались и- — Заморозить тебя и держать в заточении, использовать твою кровь для того, чтобы создавать оружие против макайцев, которым убивают всех без разбора, не важно, кто окажется под прицелом системной шавки — реальный ублюдок или ребёнок, натравливать тебя на меня, чтобы сдержать, пока на нас двоих нацелены снайперы с парализатором и явно мешающих уединению нашего прекрасного семейного воссоединения, обращаться с тобой как с удобным оружием и хорошим материалом — это нормально, Данте? Раз ты так стоишь за людей, ответь мне, насколько это по-человечески, — каждое слово режет гораздо больнее, чем призывные клинки или попадающий по плечу Ямато.       Сердце Данте бешено колотится не из-за адреналина, а потому что он борется с самим собой и желанием заткнуть уши. Казалось, Вергилий хотел уничтожить его не физически, а психологически. Хотя он преуспел во всём сразу — Данте чувствует, как под ним опять крошится пол, мелкие камни неприятно впиваются в спину, а каблук чужих ботинок жёстко давит на грудную клетку.       Его тянет отшутиться. Что угодно сделать, лишь бы внутри прекратило всё так сильно сжиматься. И дело явно не в повреждённых внутренних органах, Данте уже чувствует жжение от торопящейся всё исправить регенерации.       Вроде ударили его как следует эфесом Ямато по почкам, а казалось, что попали каким-то образом прямо по сердцу. — Опустишь ногу немного ниже и получатся прекрасные яйца всмятку. — Как вульгарно. Но в следующий раз, когда буду готовить, то обязательно проверю на практике. — Это угроза или обещание? — Всё вместе.       Данте тяжело сглатывает и замечает, как взгляд Вергилия на секунду соскользнул к его дёрнувшемуся кадыку. Вергилий ведь шутил? Хотя откуда у этого чопорного придурка будет чувство юмора. В Аду вообще есть такое явление, как юмор?       Наклоняясь ближе и сильнее давя своим весом, прилагая уже не шутливое усилие, Вергилий смотрит на него напряжённо, словно анализируя и разбирая на атомы, оценивая строже любого неподкупного судьи. Данте понятия не имеет, что брат в нём сейчас видит, помимо парня с ссадинами и кривой, нервной ухмылкой, старающегося найтись с ответом и не свалиться с их общих качелях, где от серьёзности до клоунады расстояние было небольшим. — Я вытащу тебя отсюда, — слова звучат тихо, но чуткий слух Данте без проблем улавливает их. Его снова хватают за воротник, резко, так, что они едва не стукаются лбами — но он всё равно выдыхает свободнее, когда давление на грудь исчезает, — Слишком много посторонних глаз повсюду, — очевидно намекая на наблюдение DARKCOM, но при этом всё равно не делая задуманное более очевидным для Данте. Куда он там собрался его забирать и зачем, учитывая, что они до сих пор не закончили. Ни разговор, ни схватку.       На вопрошающий взгляд Вергилий мученически вздыхает, как будто для него тяжелейшее испытание сейчас — опускаться на интеллектуальный уровень младшего брата и по слогам объяснять ему что-то. — Я просто хочу увести тебя. — И как мне тебя понимать? — Данте окончательно теряется, но повозмущаться вволю ему не дают. Не с Ямато, резко и бескомпромиссно протыкающим его правое плечо и вырывая из него воющий звук. У него бывали ранения и похуже, но он никогда не привыкнет к ощущению разрывающейся плоти. — Как пожелаешь. Мне без разницы. Интерпретируй на свой лад, если мозгов хватит, — ответное оскорбление застревает у него в горле. Сложно отстаивать свои умственные способности, когда тебя затыкают, грубо, жестоко и без всякой мягкости впиваясь в губы, словно они были очередным препятствием на пути Вергилия, которое он обязан сломить и подчинить себе.       Ни капли стеснения или сомнения. Та же уверенность, с которой он атаковал, распространялась и на проклятый поцелуй собственного же брата. Данте совсем не к месту думает, крестится ли тот богопомешанный в главном штабе, насколько шокированное выражение лица у Мэри, как быстро с её языка сорвётся «какого хуя» и о чём теперь вообще думает Ариус.       Но думать ему стоит сейчас не о других, а о себе. О том, что это его Вергилий целует так, как будто это в рамках нормы и… И лучше бы случилось то самое «тёплое объятие» после долгой разлуки, потому что его объяснить самому себе проще, чем произошедшую катастрофу. Вокруг развалины, пробитые стены, рядом с Капитолием ни души, снайперы до сих пор держат их на мушке, Данте прибит к земле на манер какой-то бабочки для изучения, конфликт до сих пор нисколько не разрешён, а Вергилий решил добавить ещё больше осложнений.       Отстраняясь, он так же холодно бросает: — Обычно я не целуюсь с неудачниками. Но иначе, как я понимаю, до тебя не дойдёт, что я не позволю использовать то, что принадлежит мне, каким-то жалким сапиенсам. И будь уверен, я постараюсь вбить в твою пустую голову, что такое рациональный выбор стороны, а не та инфантильная наивность, которой ты подчиняешься. Если я выбираю тебя, тогда ты тоже обязан.       Вот теперь он действительно растерял где-то все свои шутки. Смех он издаёт разве что нервный. Он, конечно, хотел вернуть себе своего брата, но не уверен до конца, что при таких обстоятельствах и насколько это «по-семейному», случившееся буквально рядом с историческим памятником.       Пока его за шкирку оттаскивали к только что созданному порталу, Данте уже даже не дёргался. Весь вываленный мусор из головы Вергилия уж слишком сбивал с толку, дабы принимать сейчас какие-то решения и продолжать битву. К тому же, у него теперь есть явное опасение — нет, про «готовку» Вергилий мог и не пошутить. — Мне можно сказать Джеронимо, прежде чем ты втащишь меня в портал? — Данте готов спрашивать о чём угодно, кроме случившегося буквально минуту назад. Губы до сих пор саднили от укуса. — Тебе мало джекпота? — Так ты помнишь!       Вергилий устало закатывает глаза, злясь больше на самого себя за выданную информацию.       Улица ему совсем незнакомая, хотя Данте всякое повидал, пока мотался со своими заказами по разным местам. Его отпускают прямо у порога, игнорируя стон от боли и неудачного падения. — Дальше идёшь сам, — он вдруг понимает, почему строгий тон воспринимался так по-родному. Ева звучала похоже, когда ругала их за очередную сломанную мебель в доме и поножовщину. — Ты хоть иногда умеешь быть нежным? — с трудом поднимаясь на ноги и в очередной раз радуясь тому, что на красном кровь не так уж видно, ворчит Данте, оглядывая малопримечательное и явно несколько заброшенное кирпичное двухэтажное здание. Хм… Неплохое местечко на самом деле. — Хочешь проверить?       …для Данте открывать свой рот в сторону Вергилия — самая большая ошибка в жизни. Он до сих пор не может принять и поверить в то, что из мягкого и чувствительного мальчика, на чью широкую улыбку он заглядывался, выросло такое нечто, готовое откусить руку по локоть, рискни по неосторожности протянуть в его сторону всего один палец.       Внутри пыльно и не особо прибрано. Но полуживой музыкальный автомат в углу моментально привлекает внимание Данте. Чёрт возьми, он хочет себе такой. Или заберёт этот, главное только починить. Пара ударов ведь тоже своего рода инструмент? — Тут очень мило и всё такое, но зачем мы здесь? К тому же, за нами будут охотится. Все. То есть, я имею в виду, целое правительство и скорее всего кто-нибудь с твоей стороны. — Нашей. Для тебя Макай такой же родной дом, как и для меня, Данте. — Пф-ф, ладно, как скажешь, зануда, — чужое упрямство являло собой нечто настолько поразительное, что Данте оставалось лишь смириться — спорить бесполезно, — Но всё-таки. — Не понимаю, что тебя смущает. Или пугает? Настолько слаб, что боишься не справиться? Если так, тогда я буду говорить всем, что у меня нет брата, — говорить такие вещи с прямым и нечитаемым выражением лица должно стать противозаконным. Но Данте всё равно замечает дёргающийся уголок губ в намёке на улыбку.       Провоцирует. Намеренно ведь провоцирует! Данте ненавидит, насколько ему непривычно быть чьей-то подушкой для острот, а не наоборот. — Ну-у. Зато тут крутые кожаные диваны, раз ты намекаешь, что мы здесь задержимся, — расслабленно повалившись на этот самый диван, он чихает из-за поднявшейся в воздух пыли сначала один раз, а после второй. — Вот и будешь спать на них.       «Видимо буду», — думает Данте, осознавая вдруг отчётливо всё своё смирение. Он хотел вернуть себе брата? Он его получил. Чувство вины никуда не исчезло, но, может, получится как-то залечить. А с Мэри он объяснится позже. И с урегулированием ситуации в мире они обязательно разберутся.       В идеале, когда починят музыкальный автомат, потому что спасать миры положено только под крутую музыку.