Touch of an insect

      У Эндрю в голове живёт толстое, сально-скользкое насекомое, пахнущее протухшей капустой и мышьяком. Чем-то похожее на таракана, уродливо кривое и с каждым новым днём всё сильнее распластывающееся по ноющим внутренностям. Оно оплетает мозговые извилины своими тонкими черными усиками, покрытыми острыми ворсинками, сдавливает их, заставляя попеременно отказывать чувства: одно за другим, одно за другим. Есть в нем что-то хтонически кафкианское, и Миньярд расхохотался бы от этой шутки, если бы нормальный человеческий смех еще оставался ему доступен. Вместо этого лишь позволяет лицу расплыться в угрожающей гримасе, пока насекомое щелкает клешнями. Клац-клац перманентно прямо над ухом. Привычный фоновый шум, столь же знакомый, как вечная мигрень и желание пырнуть себя ножом в печень.       Эндрю было лет шесть, когда оно появилось. Крохотное и молчаливое. Но ужасно прожорливое. Сейчас уже и не сосчитать, как много всего важного полегло между его хитиновых клешней. Эндрю и не пытается. В конце концов, кому нужна эта бесполезная способность искренне смеяться, отравляющая жизнь любовь или пресловутая вера в человечество? Уж точно не ему. Он только помнит, как насекомое радовалось, когда мать умирала у него на руках, как оно разрасталось с каждым новым порезом на бледной коже запястий. Как шевелились ворсистые усики, когда еще одна часть мозга сдавалась под его контроль. Пока не осталось ничего, что не принадлежало бы твари, страдающей чревоугодием.       Сейчас таракан голодно урчит, клацает челюстями и шипит что-то неясное. Фоновый шум, заставляющий кисти непроизвольно подрагивать, а голову — взрываться от левовисочной мигрени. Эндрю запускает пальцы в светлые волосы, чешет скальп, намеренно сильно сдавливая череп пальцами, чтобы устроить насекомому встряску. Знает прекрасно, что это вряд ли поможет, потому что сотни раз до этого не приносило никаких плодов, но продолжает зачем-то пытаться. Если описывать ситуацию в общем, он давно смирился. И с клацанием в барабанных перепонках, и с шепотом куда-то в первый шейный позвонок, с навязчивым желанием размозжить кому-нибудь башку о камень раз в пару недель. Это всегда происходило одинаково — сначала нарастал гул, потом таракан поднимал голову, пробуждаясь от сытой спячки. Затем начинал искать еду, бесконечно науськивал свое рабское тело совершить что-то эдакое, на грани психушки и тюремного заключения. Напитывался страхом человеческим, кровавым ужасом и внутренней пустотой. А потом снова затихал до нового приема пищи.       Если описать ситуацию в общем, Эндрю это извращенно нравилось. Если, конечно, изъять из этого уравнения отвратительный зуд в предплечьях после каждого такого пробуждения. Удивительно, как долго иногда затягиваются шрамы, которые наносит человек, начисто лишенный страха. Которые наносишь ты сам.       Миньярд окидывает взглядом поле, в темноте ночи кажущееся декорациями самого паршивого хоррора, и усмехается. И что вообще он тут забыл сейчас, когда все нормальные люди спят, а он обычно до отказа упарывается чем-то высокотоксичным, чтобы заглушить стрекотание? Мог бы двигаться по привычному расписанию — наркотический ужин, пара ножевых, вывих пальца, о причине которого он наутро даже не вспомнит, такой же наркотический сон. Репит. Но вместо этого он околачивается здесь, в месте, где каждый дюйм искусственного газона вызывает у него блевотное отвращение, которое даже сдерживать не хочется. Так бы и опорожнил желудок на это убожество, чтобы как следует осквернить святая святых Кевина Дэя и этого новичка Джостена. Ебучие фанатики. Ради них же сейчас он тут. Точнее, из-за. С какого-то перепугу решил наняться личным водителем.       «А я говорил, что надо было слать этих двоих пидорков нахуй и валить в Колумбию. Тебе там небось лучшую пыль надыбали. На кой тебе пялиться, как они тут друг друга ебут?» — шипит в голове таракан, и мигрень усиливается. Эндрю приходится закрыть глаза, чтобы унять дрожь в запястьях и избавиться от фантомных прикосновений тоненьких лапок к ушам. Но он не спорит. Один раз в год и тварь в мозгу изрекает рациональные вещи.       Его пассажиры перекидываются мячом, словно только это для них в целом мире имеет какое-то значение. Эндрю это до того отвратительно, что он кривится и подавляет очередной приступ тошноты. Чтобы немного проветриться, он отходит от ограждения и перемещается на трибуны, перед этим выцепив из укромного тренерского тайника непочатую бутылку Джонни Уокера. Он вполне обоснованно считает, что Ваймак хранит эти запасы для него. Прекрасно осведомлен, что Эндрю никогда не станет играть без подпитки в виде горячительного. Сейчас это — всего лишь компенсация за проебанный крэк. Надо же чем-то заливать навязчивое клац-клац-клац. Таракан в голове что-то недовольно бурчит, но затыкается после первого внушительного глотка. Миньярд знает прекрасно, что это всего лишь на время. Болтливому насекомому ничто не указ. Сейчас посидит тихонечко пару блаженных минут, а потом выползет и начнет домогаться до его здравомыслия с новой силой. Но от желания впасть в алкогольную кому это его не останавливает, поэтому, когда он плюхается на трибуну, в горле горит первая треть вискаря. Ему ни капельки не стыдно ни перед собой, ни перед двумя долбаебами на поле, ни перед Ваймаком. Если они разъебутся на тачке, когда поедут обратно в общежитие, он будет только рад. Особенно, если это путешествие закончится для него летально. Ну или для этого тупого Джостена. Тоже неплохой вариантик досуга. «Кровавые ошметки на асфальте, в которых угадывается какая-нибудь особо смешная картинка, выпотрошенные кишки, разодранная кожа. Ммммм».       Он ударяет себя по лицу ладонью и морщится. И минуты не прошло, а эта тварь снова обрела голос. Больше, ему срочно нужно больше виски. И, походу, хоть каких-то ощущений, чтобы заглушить таракана между извилинами.       Эндрю подцепляет пальцами повязки на запястьях и, не моргнув и глазом, ведет ногтем по рельефу еще не зажившего пореза, раскрывая его заново. Алый ручеек пропитывает черную ткань, боль пульсирует под кожей, и он растягивает губы в улыбке. Прекрасно. Наконец-то можно сосредоточиться на поле. Не то, чтобы ему так уж этого хотелось, но он в любом случае уже здесь, а помирать со скуки — то еще удовольствие.       Миньярд ненавидит экси всей своей прогнившей душой. Хотя, по мнению Дэя, он просто поясничает. Может и так, но какая Кевину разница? Если Эндрю прямо утверждает, что от этой игры его воротит, то зачем спорить? Он никогда этого не понимал, как и не понимал обсессии сокомандника. Да-да, трудное детство, клан японской якудзы, который выращивает спортсменов на убой, пытки, называемые тренировками, да-да, помним, слышали. Но в итоге-то что? Дэй уже год тусуется с Лисами, которые хуй (или пизду, опционально, в принципе) клали на все это. Неужели не смог попривыкнуть, что кроме него, это все — поле, азарт, мячики, клюшечки, — тут никому не всралось? Эндрю знает Кевина чертову тучу лет и до недавнего времени свято верил — настолько, насколько вообще такие, как он, могут делать что-то свято, — что в этой чертовой дыре, называемой миром, не найдется ни единого остолопа помимо Воронов и Дэя, кому будет дело до экси.       Но вот же он, мать его.       Плывущий от виски взгляд скользит по полю в ту сторону, где Джостен пытается пробить по воротам. Именно пытается, потому что без слез на его потуги к героической игре не взглянешь. Полнейшее ничтожество, если так подумать. Ни скорости, ни техники, ни удара. Только нелепый энтузиазм, но когда кто-то вообще на этом выезжал? Разве что селебы с теликов, но их не ставили в один чемпионат с Воронами, это уж точно. Селебам с теликов вообще не нужно было делать ничего кроме фальшивых улыбок и претенциозных помахиваний руками. Миньярд их всех ненавидел.       А Джостен любит экси — вроде как — и на этом в принципе все. Не удивительно, что Кевин так в него вцепился в последние дни. Этому-то нужна только победа, а когда в команде появляется очередной балласт — в дополнение к кучке уже существующих, — об этом можно забыть. Эндрю скорее интересует, почему Дэй вообще притащил это отребье в команду. Рукожопый, еще и подозрительный, думает Миньярд, наблюдая с маниакальной усмешкой за тем, как Нил падает на блевотно-зеленый искусственный газон, потому что спотыкается при разбеге, и хочется сплюнуть слюну отвращения. В принципе, он себя и не сдерживает, вместе с харчком лишаясь еще и доброй порции спиртяги в желудке. Миленько. Стоит восполнить утрату.       Джостен странный — это факт, который не терпит возражений. Какой-то весь зашуганный, скрытный, ненастоящий. Будто бы человека взяли и изменили ему все важные черты в фотошопе. Эндрю знает про эту темную лошадку парочку занимательных фактов. Первое: цвет его глаз — фикция, волос — тоже вполне может быть. Имя — почти со стопроцентной вероятностью липа. Значит, парнишка скрывается. Значит, бегунок. Откуда — уже не так важно? Можно надавить, пощупать, посмотреть, где стрельнет, и это имеет большее значение. Второе: Джостен боится мужиков постарше, типа Ваймака, и оголяться при… да в целом перед всеми. Тоже интересная деталь, чтобы держать в голове. Миньярд сомневается, что Нил похож на него — жертв нежелательных членов в заднице видит за версту, так уж сложились обстоятельства. Но не может не проникнуться каплей сочувствия к этому забитому воробышку. В-третьих, у Джостена в общаге хранится кругленькая сумма денег и какие-то документики. Эндрю ни капли не стыдно, что он в них заглянул. Наоборот, как говорили великие, знай в лицо врага своего.       «Нашпиговать бы его наркотой и выбить какую-нибудь ценную инфу», — снова подает голосок таракан в висках, и Миньярд ловит себя на странной мысли — он уже второй раз соглашается со своим нежелательным паразитом. А это мысль. Такие странненькие мальчики, как Джостен, должны подвергаться хоть какой-то проверке. Эндрю же не хочет, чтобы людей, которые ему, вроде как, дороги, настигла беда, откуда не ждали.       Он бросает еще один взгляд на поле, цепляясь взглядом за неестественно черную макушку, делает последний глоток, из которого только часть обжигает горло, остальная же скользит по губам и заливает футболку и повязки на запястьях, просачиваясь под ткань и заставляя свежие раны ныть. Эндрю даже не морщится, отшвыривает бутылку куда подальше, не заботясь о том, разобьется ли она. Гипнотизирует взглядом Джостена, настороженно скользит вверх и вниз, оценивая. Что ж, наверное, и впрямь стоит…       — Миньярд, — от размышлений его отвлекает призывный клич Кевина, который уже стоит у бровки, запихивая инвентарь в спортивную сумку. — Мы все.       — Очень за вас рад, — огрызается Эндрю просто для проформы и встает, пошатываясь. Видя его попытки идти ровно, Дэй закатывает глаза и матерится сквозь зубы.       — Мать твою, Миньярд, ты опять нажрался, как последняя свинота? — спрашивает он раздраженно, и осуждающие покачивания головой приводят парня в бешенство. Активизировавшийся таракан, переползший к правой мочке, подстрекает его ударить Кевина промеж глаз.       — А тебя это ебать не должно. Что должно, так это то, что я довезу ваши тушки до общаги в целости и сохранности, — бросает Эндрю гортанным рыком. На переферии зрения маячит тупая рожа подошедшего Джостена, который, походу, пытается оценить серьезность разрастающегося конфликта. Неосознанно Миньярд зацепляется пьяными глазами за его разбитую губу — походу, когда падал, успел расквасить. Он краем сознания отмечает, что этому идиоту очень идет быть окровавленным. На это насекомое в правой мочке очень громко клацает клешнями, словно усмехается, и выдает: «Не думал, что у тебя имеется кинк на шрамы, булочка ты моя пидорковатая». Это доводит Эндрю до еще большей ярости.       — Я так не думаю, — Кевин между тем продолжает подливать масло в огонь. — Я тебя таким за руль не пущу, Миньярд.       — Ой, какие мы командиры, — он смеется, как самый настоящий псих, и прикладывает палец к губам, отгрызая ноготь. Нервное. Помогает сдерживать кулаки на месте. Как бы ни хотелось сейчас ударить Дэя, он своей пьяной тушей против звезды экси вряд ли устоит.       — Это не обсуждается, — этот самоубийца ведет себя сейчас, как строгий батя. Волшебно. — Я как-то не горю желанием разбиться. За руль сядет Джостен.       — А не пойти бы тебе отсосать хуй, дружище? — ноготь отходит от пальца с кровью, и вкус железа и соли на языке слегка отрезвляет. — Не забыл ли ты, любовь моя, что я за руль своей тачки никого не пускаю. Что именно в слове ни-ко-го тебе не понятно?       «Въеби ему», — шипит таракан. — «Будет весело».       И Эндрю уже готовится послушаться, как слушался всегда, но тут Джостен, закончивший, походу, тупо таращиться и решивший выступить Мессией, подает голос:       — Я буду осторожен, Миньярд, клянусь. Если что-то сделаю не так, официально позволю открутить себе голову.       Эндрю настолько ошеломлен такой внезапной смелостью со стороны человека, который и в глаза-то ему смотреть ссался, за километры стороной обходил на всякий пожарный, а теперь вдруг решил вякнуть что-то в неподходящий момент, что смеривает Нила очередным оценивающим взглядом — от смольно-черных, определенно крашеных волос, мимо неестественных темных глаз, через расквашенную губу и вниз по потной вонючей форме прямо к длинным стройным ногам — и неожиданно для самого себя кивает, вытягивая из кармана ключи и кидая их парню, в тайне надеясь, что тот не поймает.       Таракан в голове орет благим матом, Кевин и Нил, кажется, в тотальном ахуе, а сам Эндрю, забивая болт на саморефлексию, пожимает плечами и расплывается в очередной маниакальной улыбке.       — Сам напросился, — бросает он, пугающе хихикая и хрустя пальцами. Кажется, снова вывихнул мизинец. — Уже жду не дождусь, как ты подашь мне свою голову на блюдичке, Джостен. А с тобой, Дэй, мы еще поговорим.       И идет к машине под непрекращающееся стрекотание насекомого за барабанной перепонкой.       Уже у общежития, прежде чем скрыться в своей комнате, где сейчас небось храпят, как тракторы, братья, Эндрю резко хватает Нила за ворот джерси, с равнодушным взглядом отрывая от нее внушительный кусок ткани.       — Тебе бы наглости поменьше, цветочек, — шипит он в лицо парню и снова неосознанно задерживается на крови, вытекающей тоненьким ручейком из разбитой губы. «Что, слизать хочешь, геюга бесхребетный?» Эндрю рычит и закусывает собственную щеку изнутри, чтобы окропить рот алым и заткнуть навязчивого таракана, разозленного, похоже, его непослушанием. — И побольше инстинкта самосохранения, — добавляет, скалясь, демонстрируя свои окровавленные зубы, и разжимает пальцы. Подсознательно ожидает, что Джостен после такого пустится наутек к своей комнате, запрется там и не будет выходить, но тот лишь слегка подрагивает и выгибает брови.       — Спасибо за бесценный совет, — наконец выдает он, поправляя изодранную футболку. — Приму к сведению.       И скрывается за ближайшей дверью, гордо вздернув голову. Только плечи ходуном ходят.       «Какой же слабак», — бросает таракан, успевший переползти на макушку. Непонятно, о Ниле он сейчас или об Эндрю.       Миньярд, по крайней мере, ненавидит сейчас всех троих. И Дэя в придачу, чтобы не расслаблялся.       ***       «Райские сумерки» ревут басами и слепят красной неоновой подсветкой. Толпа, состоящая целиком и полностью из пьяных, пахнущих перегаром туш, уродливо извивающихся на танцполе, напоминает холодец, в который встряли части тел: синюшные руки, разбитые головы, отекшие ноги.       Эндрю стоит, прислонившись к барной стойке, потягивая свой эспрессо мартини — хотя, правильнее, наверное, было бы назвать это чистой водкой с каплей крепкого черного кофе, — и вглядываясь в гущу лиц.       «Что, дурашка, волнуешься?» — шипит голосок таракана в голове, удивительным образом обходясь в этот раз без явных оскорблений и провокационных изречений. Нет, Миньярд едва ли переживает. Он знает — Хэммик сделает все, как надо, если хочет дожить до утра. В этом не может быть сомнений. Но что-то неуверенное и тошнотворное — никак не связанное с литром водки и пылью в организме — скребется внутри. Это не таракан, очевидно, и уж тем более не внезапный приступ совести. Что-то без определенного названия. Насекомое это что-то каким-то образом улавливает и снисходительно смеется.       «Тоже мне, бесчувственный и беспощадный Эндрю Миньярд, а как до дела доходит, так мы праведные и сердобольные».       Парень лишь отмахивается, в очередной раз обжигает горло кофейно-водочной горечью и продолжает, щурясь, таращиться на толпу в центре зала. Джостен оказался орешком куда крепче, чем он думал. Осторожным. Подозрительным. Осмотрительным. Не пьет, не употребляет ничего незнакомого. Даже курит всегда только свои. Праведное благоразумие. Знает он таких, думает Эндрю, впиваясь взглядом в две мутные фигуры — Ники и Нил, определенно. Если человек на хороших вечеринках не притрагивается к алкоголю, значит, ему есть, что скрывать. И он собирается это что-то из Джостена силой вытащить.       «Вот это мой мальчик!» — насекомое в правом виске восторженно клацает клешнями.       — Завались, — шипит Эндрю и припечатывает себе кулаком в нос со всей силы. Стоящая рядом девушка отшатывается и убегает, сверкая пятками. Из ноздрей к губам начинает вытекать струйка крови. Тварь в голове убавляет громкость. Воцаряется блаженное одиночество.       До тех пор, пока он снова не переводит взгляд на танцпол, в самый центр, туда, где Ники впечатывает Джостена в свои губы, так глубоко, будто хочет проглотить его на месте. Эндрю с отвращением ощущает на собственной коже фантомную влагу чужой слюны, зловонное спиртовое дыхание, срывающееся в жажде большего, ладони на пояснице, спускающиеся ниже с каждым движением языка, забирающиеся под край брюк. Прошлое вылезает из подсознания и смеется над ним голосом сводного братца. И сейчас самое правильное — вывернуть желудок наизнанку прямо на пол, вместе с кровью из носа и всем оплаченным алкоголем. Но вместо этого в нем нарастает ненавистное оцепенение, и Миньярд продолжает смотреть. На то, как Нил вырывается, пытается ударить Хэммика по его нелепому наглому лицу, как желает что-то крикнуть, но тело его едва ли слушается. Такой неповоротливый сейчас, такой беспомощный. Эндрю тоже вырывался, тоже пытался сделать хоть что-то, кусался, царапался, а в итоге…       «Что, хочешь оказаться на месте братца сейчас, а, пидорок? Признайся, что мечтаешь засосать этого придурка Джостена прямо на глазах у всех! Давай же, милашка».       И Эндрю орет, распугивая всех посетителей бара в радиусе пары метров. Ему сейчас нужно исполнять свою часть плана, но вместо этого он пару раз прикладывается башкой к барной стойке, игнорируя недоуменное и взволнованное лицо знакомого наливалы.       Когда он наконец оказывается рядом с Джостеном, потерянным в пространстве, совершенно разломанным, на его губах уже играет привычная маниакальная усмешка. По подбородку течет кровь, она же пачкает белые волосы на разбитом виске. Эндрю сейчас определенно выглядит чертовски угрожающе, и это ему на руку.       — Что, Нил, не учила тебя мамочка не доверять незнакомцам в баре наливать тебе напитки, м? — он пытается звучать непринужденно, но башка трещит так сильно, что заглушает и собственные слова, и даже музыку, поэтому проверить не может.       — Миньярд, — шипит Джостен, едва не теряя равновесие и за неимением лучшей возможности цепляясь за его запястье, прицельно давя на свежие шрамы. — Какого черта, мать твою?       — Небольшая… — он брезгливо разжимает чужие пальцы и сам хватает этого идиота за руку, -… проверочка. Нам с братьями, а в частности мне хотелось бы узнать о тебе больше, Нил Джостен.       Он специально выделяет это явно липовое имя, нагло глядя в синие-синие глаза. Без линз они выглядят пугающе уязвимыми. Он сам на этом настоял. Так и надо. Вот только почему-то, один раз посмотрев, Эндрю больше не может отвести взгляд. У них чертовски завораживающий цвет.       «Ну все, поплыла принцесса по рекам королевства», — таракан не умеет закатывать глаза, но в голоске его сейчас слышится именно этот жест. «Делай то, что должен сделать, а не заглядывайся на личико».       Насекомое говорит правильные вещи, и Эндрю трясет головой, пытаясь выкинуть из нее оцепенение.       — Иди к черту, — Джостен еще пытается оказывать сопротивление, но Миньярд заносит ладонь и с размаху дает ему пощечину. Такую сильную, что на бледной щеке расплывается алеющий контур руки. Картина авангарда, не иначе.       — Ну-ну, — Эндрю хмыкает, наслаждаясь своей работой. — Не рыпайся, отвечай на мои вопросы, и все будет хорошо. Кто ты такой, Джостен?       — Иди к черту, — снова повторяет этот паршивец заевшей пластинкой. Миньярд видит, как он стискивает зубы на коже губы, как снова пускает кровь, и в голове щелкает так громко, что он на время теряет слух. Рот Нила в алом свете софитов выглядит блестящим, словно инкрустирован драгоценными камнями. Какая-то часть мозга, не имеющая отношения к таракану и алкоголю, говорит, что это, быть может, остатки слюны Ники, и его снова начинает тошнить. Но теперь Эндрю смотрит только на эти чертовы губы.       — Нет, ты мне скажешь, — он хватает парня за горло, притягивая к себе так близко, что может почувствовать запах наркоты, которую они в него вкачали. — Скажешь, откуда у тебя бабки. Какого хуя ты ведешь себя так подозрительно, бегунок? — Миньярд буквально выплевывает последнее слово, наслаждаясь ожидаемо начавшейся трусливой дрожью в теле Джостена, и губы напротив становятся еще более блестящими, теперь уже от его собственной слюны. Этот блеск так завораживающе контрастирует с кровью.        «Засмотрелся, да? Давай, братишка же как раз подготовил для тебя почву. Прощупал, так сказать, границы дозволенного. Так что покажи класс. Чтобы все тут знали, как нравится Эндрю Миньярду сосаться с мужиками».       Он пытается держать себя в руках, правда пытается. Еще раз для острастки ударяет Джостена, на этот раз в челюсть. Методы убеждения в пьяном дурмане у Эндрю, конечно, были специфическими, но в таком состоянии и что-то подобное сгодилось бы. На пальцах остается полоска алого, Нил под его кулаком тихо, безумно стонет и морщится от боли. Миньярду нравится такая реакция. Он даже на секунду верит, что сможет довести дело до конца.       Но картинка чужих блестящих губ не отпускает, а голос в голове становится все громче и громче. Нарастает, говорит гадкие вещи, ужасные, просто отвратительные слова. А за ними снова приходит поганое оцепенение. Он застывает изваянием из глины, с широченной, истеричной улыбкой на лице. Даже не моргает. Их план трещит по швам, и все из-за его, блять, неожиданно проснувшейся… чего? Жалости? Совести? Похоти…?       На последнем предложении гадкий смех в голове достигает апогея, взрывает барабанные перепонки, а потом наступает оглушительная тишина. Эндрю только сейчас замечает, что под пальцами больше нет чужого тела — Нил сумел выпутаться и свалить по-тихому. Позже он узнает, что Джостен умолял бармена его вырубить. Боялся сболтнуть лишнего. Еще через несколько часов Миньярду сообщают, что этот уебан сбежал с концами. От Ваймака будет трындец, говорит тогда Ники, и Эндрю не сдерживается, хватает брата за шею и чуть не доводит его до состояния трупа.       Потом, уже на обратном пути в Каролину он слизывает с костяшек кровь Джостена. Она за время, прошедшее с удара, успела застыть в коркообразное нечто, но от одного прикосновения языка снова становится жидкой и железно-соленой. Самая, мать его, обычная кровь.       «Но ты от нее в таком восторге, правда ведь, дорогуша? Небось, хочешь самолично оставить на его теле пару порезов и присосаться к ним, как вампирюка», — гогочет насекомое в голове. Сил нет даже на то, чтобы вдарить себе по виску. Поэтому он гортанно рычит и срывает свой гнев на первом попавшемся человеке.       — Хэммик, — он смотрит в зеркало заднего вида на лицо брата, дремлющего, положив голову на стекло. Тот тут же подрывается.       — М? — спрашивает Ники, протирая заспанные глаза кулаком.       — Если я еще раз, мать его, увижу, как ты сосешься с кем-то из команды, ты забудешь, как дышать, понял меня? — клекот ярости в горле невозможно спутать ни с чем другим.       — Но ты же… Это же была твоя… — Хэммик тупо смотрит на него через отражение, заикается, не в силах закончить фразу.       — Понял. Меня? — отрывисто повторяет вопрос Эндрю, вдавливая педаль газа в пол. Ему ответом служит дерганный кивок.       «Неужели это ревность, малыш? Ух, как интересно».       ***       Спина покрывается каплями ледяного пота, и Эндрю распахивает глаза.       «Вы посчитали, что Кевину Дэю больше не место на поле, и решили убрать его в ходе игры. Вы пытаетесь не допустить его возвращения, хотите, чтобы он стоял и смотрел, как ваша команда поднимается на пьедестал. Ты просто тычешь его носом во все, что он потерял, и, насколько я могу судить, получаешь от этого нехилое удовольствие».       «А малый-то не промах. Видал, Миньярд, как нужно правильно защищать дружков?»       Перед глазами кружится комната, храп Ники и Аарона сливается в сплошной нарастающий гул, заполняющий пространство осязаемым бетоном. Не вытянуть рук, не дотронуться до лица. Не преодолеть сопротивления этого нового твердого воздуха. Не вдохнуть.       «Я убежден, что ты задвигаешь Кевина вовсе не по состоянию здоровья. Просто ты знаешь, что этот сезон станет для тебя катастрофой… Думаю, ты боишься».       «Какой он бойкий. Сладкое-сладкое сопротивление. Признайся же, ну давай, признайся, что тебя это возбуждает. Эндрю Миньярда всегда возбуждала безбашенная, слепая храбрость. Особенно в таких мальчиках, как этот…»       Ему удается вырваться из сна, но сну из него — нет. Он видит перед глазами фальшиво улыбающееся лицо Кэти, перекошенное — Рико, разбитое — Кевина, и абсолютно, блять, больное — Джостена. Эндрю вытягивает себя из кровати путем жутких усилий. Тело не поддается, оно такое тяжелое, свинцовое, что он едва не ломает локти, пытаясь на них опереться.       Ебаный пиздец. Это не человек, а сплошная катастрофа.       «Скоро ты возьмешь свои слова назад… Скоро ты ими подавишься».       Бросить вызов Морияме. Мать. Твою.       «Но тебе это так нравится, пидорок».       — Заткнись, — он шипит, надеясь, что этим не перебудит всю комнату. Но Хэммик спит, как убитый, а Аарон с самого вечера не снял наушников. — Завали свое хлебло.       Таракан довольно потирает свои лапки, и это трение ворсинок заставляет пальцы Эндрю дрожать.              «Ты пьешь свои таблетки, Миньярд?»       «Эндрю, пожалуйста, пей лекарства, в последнее время ты выглядишь совсем плохо».       «Пей свои ебаные таблетки, мать тебя дери! Иначе вышвырну ко всем чертям».       «Я видела у тебя капсулы. Ты их принимаешь?»       Голоса давят, перекрикивая даже насекомое, которое продолжает насмешливо рассуждать о тупом табле Джостена и о том, как Эндрю нравится на него глазеть. Он вскакивает на ноги, затыкает уши ладонями. Господи, хватит! Прекратите!       Сет передознулся пару часов назад. Точнее, его убили. Из-за тупого новенького и его хлеборезки без фильтра. Руки чешутся прямо сейчас пойти в соседнюю комнату и расквасить наглую голубоглазую морду в месиво. Чтобы этого бегунка никто больше не узнал.       «Тебе, небось, жалко станет пачкать его красивое личико»       «Почему ты не пьешь свои лекарства? Ты же так загнешься или кого-нибудь убьешь».       «Миньярд, чтобы в следующий раз…»       Он хватает из тумбочки блистер с яркими капсулами и бежит в ванную, на пути уговаривая желудок не спазмировать раньше времени. В последние недели ему и вправду хуже. Эндрю валит все на Нила, на его неожиданное появление, на то, что эта безмозглая рожа маячит в его поле зрения двадцать четыре на семь, а иногда и того чаще. Просто невыносимо. С каждым днем таракан все сильнее стягивает мозги своими усиками и лапками. На коже запястий больше никогда нет свободного места. Пальцы теперь всегда искусаны в мясо. Желание кого-нибудь убить становится просто невыносимым.              «Это все Джостен, ты же знаешь. Он превращает тебя в психа».       — Я и есть псих! — он хлопает дверью, падает на колени перед унитазом и опорожняет желудок до желчи. Боль такая сильная, что перед глазами плывет и жжет веки.       «Хорошо, что мы нашли консенсус, сладкий. Я тоже считаю, что так самозабвенно таращиться на другого мужика — сумасшествие чистой воды».       — Захлопнись, мать твою! — Эндрю рычит, прикладываясь лбом к холодному белому мрамору. Это остужает голову, пусть и совсем слегка.       «Заставь меня. Попробуй же. Могу поклясться, что без меня тебе станет безмерно скучно».       Он сидит на полу ванной: в одной руке — любимый клинок, уже давно загнанный под кожу на самый кончик, в другой — блистер с таблетками. На нем кривым маркерным почерком Ваймака надпись «От биполярки». Эндрю ни разу так ни одной и не выпил. Но сейчас… сейчас он ощущает, что на грани. Что если не закинется хотя бы одной, если не впадет в ненавистное медикаментозное оцепенение, больше не сможет затыкать эту тварь у себя под скальпом.       «Ты серьезно, малыш? Думаешь, сможешь напугать меня своими разноцветными кругляшками? Мечтай больше».       Он надавливает на пластик, заставляя аллюминиевое покрытие прорваться. На ладонь ему ложится капсула с дозой чего-то там, чему он даже названия не знает. Эндрю смотрит на нее, как на последнюю надежду.       Ему хуже. Ему так очевидно хуже. Нил, мать его, Джостен занимает все его мысли последние пару недель, Сет Гордон где-то безвозвратно сдох, клан Морияма теперь разорвет их на куски, и он не справляется. Совсем не справляется с тем, чтобы защитить важных людей. Последних оставшихся у него людей.       «И кто в этом виноват, роднулька? Разве ты?»       — Я! — теперь он на самом деле кричит. Лезвие полосует по коже слишком сильно, когда он дергается, и на кафеле под ногами образовывается багряная лужа.       «Неправильный ответ. Это все он. Он виноват, понимаешь? И тут твои таблеточки уже не помогут, дорогуша».       — Нет, — Эндрю смотрит на капсулу в ладони. Пальцы так сильно дрожат. Все тело, на самом деле, трясется.              «Да. Выкинь эту дрянь, Миньярд. Она тебе ни к чему. Доверься мне. Ты же веришь мне?»       Он не верит. Да и как он может верить твари, которая заставляет его быть вот таким. Но слушается. Он всегда слушается насекомое. Единственное живое существо, перед которым всесильный Эндрю Миньярд слаб, — он сам. Он смотрит, как капсула исчезает в сливе унитаза. Как за ней туда отправляются и все остальные. Тремор в руках становится сильнее, свежие шрамы горят.       «Вот и умничка», — шипит довольно насекомое и утихает. И тогда Эндрю позволяет себе закричать.       — Эй, эй, — кто-то берет его за плечи и помогает подняться. Этот голос. Этот блядский голос. Ему даже не надо смотреть на Джостена, чтобы понять, что это он.       — Руки от меня убрал, — рычит он угрожающе, и теплая хватка пропадает с обнаженной кожи. Миньярд даже не услышал, как Нил вошел. Не успел подготовиться, не успел спрятать порезы и пустой блистер от уничтоженного лекарства.       — Что произошло? — в голосе Джостена откуда-то — волнение. Искреннее, а не то фальшивое, которым иногда бывает пропитан голос какого-нибудь Аарона.       — Небольшая неурядица, — огрызается он, поспешно поднимая повязки из лужи крови и обматывая ими поврежденные запястья. — Вали, куда шел.       — Я слышал крик.       — Это вороны орут снаружи.       — А мне кажется… — Эндрю оборачивается так резко, что Нил не успевает даже моргнуть, и со всей силы припечатывает его своим ослабевшим трясущимся телом к стене.       — Тебя. Это. Не. Касается, — шипит он с надрывом, прижимаясь к Джостену так крепко, что может ощутить мышцы под пижамной рубашкой, лед кожи и липкий страх. Они так близко, что если бы Эндрю поднял голову, то мог бы случайно столкнуться с парнем губами.       «Или не случайно».       — Блять, да когда же ты заткнешься? — он ударяет кулаком о стену в миллиметре от плеча Нила, и тот дергается.       — Я молчал.       — Я не тебе, — Эндрю дышит так рвано и прерывисто, что на самом деле может в один момент лишиться всего воздуха в легких. — Тебе я сказал, чтобы ты проваливал.       — Но тебе нужна…       — Мне, мать твою, не нужна ничья помощь. Я справляюсь. А ты, Джостен, лучше о себе бы думал. Каково это — знать, что твои действия прикончили человека, а? — он знает прекрасно, как больно делает этими словами. На это и расчет. Сломать сейчас парня так же, как ломается сам. — Каково это — знать, что за тобой теперь охотится чертов клан японской мафии? И за нами. Из-за. Тебя.              В синих глазах напротив застывает невысказанная печаль и вина, но Нил лишь кивает головой.       — Я справлюсь, — он будто бы копирует ответ Эндрю, передразнивает его. — Мне не впервой прятаться.       — Уже поздно прятаться, идиота ты кусок, — Миньярду голову рвет на части. Таракан что-то кричит, ухохатываясь, но парень даже этого не слышит. Все, что сейчас занимает его внимание, — чужие губы, снова блестящие в свете луны из окна, и собственное иррациональное напряженное возбуждение. Он не знает, чувствует ли его Джостен. Они стоят непозволительно близко, так что скорее всего да. — Ты и сам подставился, и нас подставил. Теперь ты уже отсюда никуда не свалишь, понял? Доиграешь этот сезон, сразишься на поле с чертовым Мориямой.       — Но… — Нил пытается что-то сказать, но Эндрю не выдерживает этих упрямых попыток ему противостоять. Его утомляет такая вот напускная бравада, жажда утвердиться в диалоге. Он знает, что прав по всем фронтам. Поэтому закатывает глаза так, что видны только бельма, запрокидывает голову и впивается в блеск губ, прокусывая их и ловя на язык железную соль. Всего на долю секунды, чтобы прервать фразу. Неосознанно вжимается стояком в чужое тело, ухмыляется, когда чувствует ответное напряжение. Всего слегка, но оно есть.       — Я сказал тебе заткнуться, — повторяет он, отстраняясь и демонстративно вытирая рот ладонью. — Ты остаешься тут. Это не предложение. Я позабочусь о твоей безопасности, а ты позаботишься о хорошей игре. И это, как ты понимаешь, тоже далеко от дружеского совета.       «Ага, больше похоже на пидорское. Не могу поверить, что ты его засосал, Миньярд!»       Он сам едва ли может.       — Вали спать, Джостен, — бросает Эндрю напоследок, видя, как чужие синие глаза мечутся от его запястий к паху, губам, пустой пластиковой упаковке и луже крови на полу и снова к губам. — Этой ночи не было, понял? Всей, кроме прямого приказа.       И выходит из ванной, продолжая незаметно дрожать от удушающей боли, припозднившегося осознания произошедшего, злых колкостей, которыми бесконечно бросается насекомое в башке, и нарастающего ощущения, что он тотально проебался. Он не в порядке.       ***       — Бей, мать твою, а не считай ворон на электропроводах, — орет Эндрю, стоя в воротах и устало потирая ушибленный локоть. Вчера их команда впервые одержала победу в этом идиотском чемпионате, и теперь Дэй настроен еще решительнее, чем прежде. Они в меньшинстве, психически нестабильные, искалеченные, но живые. Для Кевина, Джостена и тренера это главное. Пока могут играть, играют. Миньярд не помнит, как именно согласился помочь в ночном рандеву этим двум фанатикам. Скорее всего, снова хотел побесить таракана в мозгу своими необдуманными решениями. Вот только теперь он в полной экипировке стоит на рамах, лениво отбивая кривые и косые удары Нила. Как был убожеством, так и остался.       «Ну да, конечно, ври себе, солнышко. Еще полгода назад ты на него и взглянуть не мог, а теперь пожираешь глазами. Раздеваешь же буквально».       — Если ты сейчас же не заткнешься, я пойду и сделаю лоботомию, — рычит Эндрю, и Джостен, уже занесший клюшку для замаха, останавливается и щурится.       — Я молчал, — бормочет он, пристально глядя на Миньярда. Интересно, тоже сейчас вспоминает ту самую ночь? Интересно, начинает ли что-то сращивать? Не то, чтобы Эндрю сомневался в интеллекте этого придурка, но после первой стычки, когда он смыл в унитаз все свое лекарство, мог уповать на темень в ванной и тот факт, что Нил притащился к нему спросонья. Теперь же, если начнутся вопросы, выкрутиться будет куда сложнее.       — Ты слишком громко думаешь, — отзывается он, удваивая ставки, и закатывает глаза. — Бей давай.       Эндрю держится на литре кофе, который утрамбовал в себя перед поездкой на поле. Тело со вчерашнего дня напоминает половую тряпку, которую забыли отжать. Весь матч он провел под такой лютой смесью болеутоляющих, психостимуляторов и алкоголя, что едва ли видел что-то кроме стадиона и мяча. Он уже успел забыть, каково это — вновь обретать контроль над своим телом. Те лекарства, которые он надыбал перед игрой благодаря своим контактам из Колумбии, были куда слабее предписанных, но для перформанса вполне себе сошли. Даже Ваймак, давно догадывавшийся, что Эндрю хуй клал на свою терапию, кажется поверил. Эндрю был доволен, что отсрочил свой следующий «серьезный разговор» с тренером, только вот потом ночью чуть не сдох от кошмаров, тошноты и навязчивого голоса насекомого, который после окончания действия возбудителей стал вдруг еще более разговорчивым.       Отходняк был таким мощным, что этим утром он едва вытащил себя из постели. А теперь вон ловит мячик, как ни в чем не бывало. И непонятно, говорит ли это что-то о его собственном мастерстве или о нерасторопности Джостена.       Кстати, об этом оболдуе. Он, кажется, был вчера единственным, кто заподозрил что-то неладное. И это Миньярда отвратительно вымораживает. Потому что эти настороженные, заботливые синие глаза его повсюду преследует. Хочется взять, остановиться и крикнуть так громко, чтобы весь мир слышал: «Завали зенки!»       Но лишь продолжает методично отбивать удары и только иногда поглядывать заинтересованно на то, как двигается тело Джостена в очередном замахе или прыжке.       «Ну ты еще слюнки на газончик пусти», — в последнее время таракан не просто бормочет. Не говорит даже. Он рычит ему в барабанные перепонки, и Эндрю всерьез опасается, что в какой-то момент они порвутся. Складывается ощущение, что насекомое что-то ужасно напрягает, раз оно все разрастается и разрастается. Так-то должно было уже давно напитаться его внутренней бурей и уснуть. Но нет ведь, держится, не отпускает, колет лапками, клешнями и словами.       — Работай корпусом, — кричит с бровки Кевин. — А ты, Миньярд, перестань филонить. Вратарь «Воронов» никому из нас поблажек давать не будет.       — Да, капитан, так точно, капитан, — Эндрю закатывает глаза и шутливо прижимает ладонь к виску, словно рапортуя. — Только не забывай, что я на твое мнение ссал с Эйфелевой башни. Играю, как хочу и пока хочу.       Он, не оборачиваясь, плечом отбивает летящий в его сторону мяч, морщится, вспоминая, что порезы уже добрались так высоко. И снова невольно встречается взглядом с Джостеном. Тот вопросительно приподнимает бровь и кивает на то место, в которое только что прилетел снаряд.       — В порядке я, — рычит парень. — Хватит отвлекаться.       Но беспокойный маниакальный мозг, все еще отравленный сомнительными таблетками, все никак не может сосредоточиться на тренировке. Если бы кто-то спросил Эндрю в этот момент, какая именно часть его сознания отвечает за мыслительную деятельность, он бы не смог определиться. Потому что на сороковой минуте их распассовки он вдруг начал неотрывно пялиться на чужие нелепые ноги.       В черепной коробке, как назло, всплывает воспоминание: они в пустой душевой, Нил прижат к кафельной стене его телом, и возбуждение — одно на двоих, так отвратительно очевидно, что хоть бери и убегай, позорно поправляя штаны. Но Миньярд никогда не был трусом. А еще любил доводить дело до конца, так ведь?       — Какого хуя? — бормочет он себе под нос, понимая, что эти мысли — совсем не его. Будто бы таракан вдруг перестал вести с ним диалог и начал сливаться с серым веществом, генерируя похотливый ад.       — Эндрю? — Джостен снова останавливается, но тут же натыкается на кипящие яростью глаза и чертовски злую ухмылку.       — Я. Не. Тебе, — шипит он и отбивает очередной мяч так, что тот прилетает Джостену прямо в скрытый экипировкой живот.       Интересно, какой он на ощупь. Себя Эндрю никогда трогать не позволит, но когда дело касается других — всегда пожалуйста. Он пару раз спал с людьми — преимущественно парнями, — когда насекомое уходило в спячку. Привязывал их к столбикам кровати и делал все, что ему самому хотелось. Чтобы не лезли своими грязными руками, куда не просят. Вот и глядя на Нила, он представляет, как наденет ему на запястья пару наручников…       — Да ебаный в рот, — он стягивает перчатки, стискивает виски. Его сознание — больше не насекомое, нет, — хохочет, трясется и рассыпается.       Ему хочется сделать что-то плохое.       — Простите, цветочки, — он говорит, как таракан, движется, как таракан, улыбается, как таракан. — Но мне нужно на время удалиться от вас и проветриться, надеюсь, вы тут без меня не зачахните, — голос за время этой реплики даже не дергается, он выглядит слишком уверенным. Но Джостен ему не верит — по глазам видно. А Кевину плевать.       Когда он идет к раздевалке огромными шагами, мигрень готова взорвать его целиком. Эндрю будто вставили шуруп в левый висок и пару раз прокрутили, превращая плоть в кашу. И тогда он окончательно и бесповоротно понимает, что таракан в его голове хочет перегрызть ему мозг насквозь. А еще требует, почему-то особенно настойчиво, чтобы он уложил тупого Джостена на лопатки и присунул ему прямо на этом чертовом поле.       Он ложится на лавочку, сворачивается в клубок и сжимает череп ладонями до треска.       — Выходи, тварь, — говорит он себе. — Вылезай оттуда. Тебе там не место.       «Ой ли?» — таракан на время показывает голову, но тут же снова скрывается в разливающейся по мозгу жиже. Он циркулирует в ней, влияет на разум и действия. Это тотальное лишение контроля. Вот, оказывается, как ощущают себя в его присутствии другие.       — Миньярд, — раздражающий голос снова появляется невовремя. Эндрю даже не разгибается, лишь сильнее давит на виски, пытаясь остановить пульсирующее поцелуй его, трахни, сделай что-нибудь гадкое.       — Не смей ко мне подходить, — он едва ли может сказать это, сопротивляясь контролю насекомого.       Но этому остолопу все по боку. Он не касается его, не делает чего-то, на что сам Эндрю давно установил границы. Только садится на колени перед его скрытым ладонями лицом и тихо шепчет, чтобы не раззадорить еще сильнее резким звуком.       — Эндрю, что происходит?       Засоси его, покусай, сделай больно, так, чтобы он кричал. Это его мысли. Не таракана. Его.       — Не делай хуже, — губы едва шевелятся. — Лучше уйди.              «Ты пьешь таблетки, Миньярд?»       «Твои лекарства… Почему они тебе не помогают. Тебе совсем плохо…»       «Эндрю, послушай, пожалуйста. Я знаю, как ты это ненавидишь, но прошу…»       «Пей свои ебучие таблетки!»       Он подсознательно ждет, что Джостен наконец спросит про пустой блистер на окровавленном полу. Осудит, ткнет носом в дерьмо, как котенка. Но тот просто смотрит. В синих глазах — ни осуждения, ни раздражения, ни обиды на злые слова. Только печаль, волнение и вина. И от этого еще хуже. Лучше бы он кричал.       Разбей ему губу, попробуй на вкус кровь. Она же тебе так нравится. Расколоти его хорошенькое личико.       — Не уйду, — шепчет Нил. Не придвигается ближе, даже не шевелится, будто боится спугнуть. — Посмотри на меня.                    Эндрю мотает головой и еще сильнее прячет голову между ладонями. Он сейчас такой чертовски слабый.       — Посмотри, — просит Джостен снова и снова получает в ответ лишь отрицательный кивок.       — Я сделаю тебе больно, — на грани слышимости рычит Эндрю.       — А ты этого не хочешь?       — В том-то и проблема, что хочу, — как он, мать его, не понимает? Как не видит? Не слышит этой жажды в каждом дрожащем движении.       — Тогда сделай.       Эндрю убирает руки от лица и садится на лавку так резко, что таракана снова на пару секунд вытряхивает из серого вещества в черепную коробку, и он что-то неразборчиво пищит.       — Че блять?       — Че слышал. Сделай мне больно, если это позволит тебе почувствовать себя лучше.       Поцелуй его, поцелуй, поцелуй. Искалечь, испорти для всех, кроме нас. Изрань, как изранили тебя. Он слишком нормальный. Тебе не могут нравиться нормальные. Тебе никто не может нравиться.       — Давай же.       — Ты бредишь.       — Нет. Я весь в твоем распоряжении.       — Ты не знаешь, на что подписываешься.       — Ты уже однажды показал.       Поцелуй, второй в их жизни бок о бок, выходит влажным, злым и испепеляющим. Таракан в голове довольно урчит, стремясь насытиться той первобытной яростью, которую сам же вложил в голову своей марионетке. Эндрю проводит языком по чужим соленым от пота губам, стараясь забрать себе каждый миллиметр, ставит засосы. Не имеет понятия, как потом Джостен будет объяснять это своим соседям. Кевин не стукач, никому ничего не скажет, но какой-нибудь Мэтт… Хотя, если что-то пойдет не так, Эндрю просто его пристрелит, вот и все…       Поэтому он продолжает вымещать злость на чужом теле. Отмечает, что Нил — хороший ученик. Руки держит при себе, даже не пытается касаться. Поэтому Миньярд, ведомый колебаниями тараканьих усиков, позволяет себе запустить ладони под джерси, яростно щипать чужую кожу в надежде оставить за собой синяки. Но вдруг натыкается кончиками пальцев на шрамы и одергивает руки, как от пожара. Нет, твердо приказывает он самому себе. Нет. Он уебок, да. Он аморальный урод. Но он не полезет в личное, пока его в это личное не пригласили или не разболтали. Только не в таком контексте.       Сделай это, сделай это, сделай.       — Нет, — он гортанно рычит, снова общаясь сам с собой в голос, и возвращается к губам. Крови на языке слишком много. Единственное объяснение — Джостен случайно прокусил щеку сам себе. Они оба очевидно возбуждены, и тараканью часть мозга это ужасно веселит.       Очередной голодный поцелуй, и вдруг в рот выливается что-то отвратительно горькое, разъедающее стенки неба.       — Какого…? — Эндрю никогда не пробовал его прежде, но сразу понимает, что именно только что сотворил с ним этот поганец. — Блять, ты ебу дал?       — Зуб за зуб, знаешь, как говорят, Миньярд? — Нил усмехается и поднимается на ноги. — Давно хотел это сделать.       Он пытается казаться гордым своей выходкой, но то, как бегают его глаза, как нервно поправляет он ткань на ширинке, выдает его нервозность. Он ожидает, что Эндрю его ударит, что-нибудь сломает, может даже убьет за такое самоуправство, но тот ничего не делает, позволяя Нилу ретироваться восвояси.       Потому что вдруг отчетливо понимает, что таракан заткнулся. По глотке вниз стекает литий вперемешку с каким-то анксиолитиком. Вряд ли это транквилизатор так быстро подействовал на насекомое. Миньярд уверен: оно вдруг впервые по-настоящему испугалось…              Он слизывает с губ кровь и чужую слюну, сглатывает благоговейно и улыбается, как псих. На кончиках пальцев остаются гореть прикосновения к тайным шрамам. Что ж, сегодня его переиграли. Надо сказать, очень и очень ловко.       ***       После разгромного поражения против «Воронов» они всей командой надираются в «Райских сумерках». Эндрю до сих пор не может поверить, что согласился на эту авантюру.       «Этот мерзавец вьет из тебя веревки, разве ты не понимаешь?»       — Иди к черту, — бормочет он, и Нил, сидящий с ним плечом к плечу, поворачивается, бросая тревожный взгляд. Если Эндрю думал, что после того инцидента в раздевалке таракан станет более кротким, он никогда так сильно не ошибался. Тот лишь сильнее оплел мозг, будто в панике пытался утвердить свои права на это тело. Насекомое боялось, Миньярд это отлично чувствовал. Было просто в бешенстве от того, какое неожиданное влияние приобрел над его тупым непослушным человеком какой-то жалкий мальчишка. Поэтому закручивал гайки. Теперь даже саморазрушение Эндрю едва ли спасало, таракан в извилинах контролировал его полностью.       — Все в порядке? — Джостен кладет ладонь на стол, в миллиметре от его, и смотрит на профиль парня, словно пытается рентгеновским зрением вытащить его секрет наружу.       — Мгм, — Миньярд даже не огрызается, как делает обычно, когда кто-то навязывает ему свою помощь и заботу. У них в отношениях с Нилом установился какой-никакой паритет, товарищество, если хотите. Вот только ему самому, да и прожорливому таракану, который все никак не желает засыпать, этого ужасно мало. Насекомое отлично дало понять, что является его конечным удовлетворительным блюдом.       «Ну давай же, трахни его прямо у них на глазах, покажи наконец всем, кто в этой толпе главный мужеложец».       «Эндрю, ты так и не начал их принимать? Я же за тебя…»       «Миньярд, куда пропали твои таблетки? Ты же вроде должен их…»       «Почему твои заебы не проходят? Ты их пьешь?»       «Принимай свои ебучие капсулы!»       Нил единственный, кто не спрашивает. Просто молча смотрит. А чего он хотел, когда насильно впихнул в него литий и транки? Сиюсекундного раскаяния? Желания вылечиться? Идиот. Лучше бы вместо этой бессмысленной заботы подумал о своей безопасности. Потому что теперь глупый Джостен стал целью не только клана Морияма, но и его, Эндрю, манией.       Даже этот случайный контакт, прикосновение плеча к плечу из-за вынужденной близости, что-то замыкает в его голове, и насекомое привычно потирает лапки.       «Еще чуть-чуть, пидорок ты мой ненаглядный, и я тебя додавлю. Ты у меня сделаешь то, что должен. Ты же хочешь от меня избавиться? Хочешь же? Знаю, что только об этом в последнее время и мечтаешь. Когда я наконец заткнусь. Но я не замолчу, даже не надейся. Пока ты не вставишь член в этот нежный цветочек».       Эндрю кривится так сильно, что сводит мышцы лица. Как же отвратительно. Как же он ненавидит себя в этот момент.       Алкоголь, который он вливает в себя одним болезненным глотком, завязывает внутренности в узел, и тошнота становится невыносимой.       — Прошу меня извинить, господа уебки, — он с усилием поднимается на ноги, опираясь о плечо Нила, но тут же одергивая руку, словно обжегся об утюг. Джостен приподнимает бровь в немом вопросе, но Миньярд так сверкает на него глазами, что слова так и не срываются с чужих — да что же это такое, опять блестящих в этом алом свете — губ. — Разрешите откланяться, я блевать.       Он шутливо отдает честь, несомненно пугая всех присутствующих своей совершенно невменяемой улыбкой. Всех, кроме Нила. Тот лишь продолжает смотреть взволнованно, и желание пробить ему между глаз, чтобы не таращился, зудит на кончиках пальцев, подстрекаемое тараканом в башке.       Вместо этого Эндрю перелезает через переплетения ног и тел, происходящее за их небольшим столиком, и бочком движется в сторону туалета, на пути щипая себя за изрезанную кожу через повязки. Ему нужно держать себя в сознании. Если совсем уплывет, случится непопровимое.       «Отпусти, отпусти, отпусти», — скандирует насекомое, похотливо облизываясь, но Эндрю лишь делает себе еще больнее, прикусывая кожу на кисти до очевидного синяка.       — Я не позволю тебе натворить дел, — шипит он сам на себя, и таракан смеется. «Какой самоуверенный».       В барном туалете никого нет, и Эндрю с облегчением плюхается на раковину, спиной к зеркалу, чтобы не видеть своего искривленного маниакальным выражением лица. В последнее время собственное отражение вызывает у него приступ паники. На самом деле, это хороший знак. Значит, насекомое уже теряет хватку, скоро ему придет время уступить место абсолютной глухой пустоте, которая всегда сопровождает депрессивные эпизоды. Но внутренне этот страх перед собственными чертами ощущается до горечи на языке погано.       Эндрю достает из ножен клинки, проводит дрожащей подушечкой пальца по лезвию, проверяя на остроту. На коже тут же выступает кровь, которую он слизывает и сглатывает. Выуживает пачку сигарет — чистый табачина — из заднего кармана брюк, которые терпеть не может Ники, прикуривает и дымит прямо в потолок, игнорируя пожарные генераторы. Знает прекрасно, что они почти всегда отрублены. Всем в этом месте плевать на безопасность.       Клинок уже замирает в паре миллиметров от еще не изрезанной кожи предплечья, легкие наполняются новой порцией тяжелой горечи, и насекомое наконец отпускает слегка поводья, давая ему расслабиться, как дверная ручка проворачивается, и в комнату вваливается Джостен. Конечно же, этот идиот конченный пошел его искать. Миньярд должен был догадаться, что так будет. Нил запыхавшийся и потный. То ли бежал сюда на всех парах, то ли в главном зале так жарко, что он элементарно задохнулся от духоты. Это не имеет значение. Хуже то, что Эндрю — и таракан в его голове впридачу — находит этот растрепанный, расхлябанный образ безмерно сексуальным. Джостен не пил, но выглядит так, будто влил в себя больше самого Миньярда, и это почему-то оказывается очень-очень возбуждающим.       «И чего ты ждешь? Прижми его к стене, стащи эти убогие джинсы, которые он носит каждый блядский день, и выеби из него душу».       — Так и не прислушался к моему совету? — Эндрю из последних сил игнорирует голосок в темечке.       — О чем ты? — Нил делает шаг ближе и самым наглым образом выхватывает из его трясущихся ладоней ножи. Тот едва ли сопротивляется, хотя, если бы это попытался сделать кто-то другой, уже лежал бы хладным трупиком на кафеле.       — Об инстинкте самосохранения. Я конечно уже понял, что ты бешеный, но какого черта? — Миньярд закатывает глаза. «Он же сам идет тебе в рученьки. Небось, хочет так же, как и мы. Ощутить твой член у себя в глотке или в заднице…» — Не понимаешь разве, что я могу сотворить с тобой? Нарываешься? Не хочу, чтобы мне потом Кевин или Ваймак голову оторвали, если я им угроблю нападающего.       — Не думал, что тебя колышет чье-то мнение, — Нил усмехается, осторожно забирая из его пальцев сигарету, стараясь не касаться кожей кожи, и затягиваясь глубоко, втягивая щеки. Завораживающе сексуальное зрелище. Это, кажется, первый раз, когда Джостен курит не свои. От мысли, что ему какого-то черта доверяют, Эндрю сглатывает. — Или ты так пытаешься обо мне заботиться, но отказываешься признавать?       — Я тебя ненавижу, — бросает Эндрю, поворачивая голову и наклоняясь, чтобы перецепить сигарету. Оказывается снова слишком близко.       — Да неужели? — Нил, кажется, находится на грани прикосновения. Но покорно держит руки при себе. «Хороший, хороший мальчик». — Это не ответ на вопрос, знаешь ли?       — Я тебя ненавижу, — тупо повторяет Миньярд под раскатистый гогот таракана. — Но это не мешает мне хотеть тебе отсосать.       Синие глаза напротив сужаются в прищуре, на вечно блестящих, снова отчего-то разбитых губах рождается мимолетная улыбка.                    — Я тебе нравлюсь, — не вопрос, а скорее утверждение.       — Я тебя ненавижу, — это уже вылетает инстинктом, заевшей пластинкой, желанием расставить все точки над ё. Но Джостен его будто не слышит.              — Ты никогда не говорил.       «Мы засосали его дважды. Этот парень просто беспросветно глупый».       Когда даже тварь в голове рациональнее кого-то живого и мыслящего, Эндрю начинает раздражаться. Он устает наблюдать за тем, как Нил что-то осознает в своей слишком заторможенной голове — а он ведь даже не пил, просьба записать это в протоколы. Вместо этого наклоняется еще ближе, сокращая последние атомы между их лицами, хватая Джостена за затылок так крепко, что неестественно темные волоски под пальцами рвутся, и впивается в чужой блестящий рот.       Он так отчаянно ненавидит сейчас эти глупые губы, так отчаянно ненавидит всего этого человека целиком. Эндрю пытался держаться, правда пытался. Он не абсолютное зло. Он никогда не хотел делать окружающим больно. Это все насекомое в его мозгах, ядовитая тварь, которая отравляет все в радиусе пары метров. А Нил сам поперся за ним, сам начал этот разговор. Не послушался, когда ему говорили свалить.              «Правильно, он сам напросился. Он хочет, хочет, хочет…»       Эндрю не слышит даже таракана, в висках пульсирует алкоголь и жажда. Губы под его — мягкие, податливые, сладкие от газировки. Он отчаянно хочет, чтобы они под его зубами стали солеными и железными. Господи, какой же он псих. Нил в поцелуе задыхается, но Миньярд не дает ему вдохнуть ни грамма воздуха. Глотает кислород за них обоих и делит между ртами. Он здесь главный. Он. Он. Он.       «Мы. Мы. Мы».       — Эндрю, — Нил пытается что-то сказать, когда он наконец освобождает из захвата его губы и переходит касаниями на шею. Только он имеет право трогать. Только, мать его, он.       — Заткнись, — шипит Миньярд, оставляя засос прямо на кадыке. Центр вселенной. — Ты сам напросился. Я тебя предупреждал.       Нил не вырывается, даже не пытается противостоять. И Эндрю не знает, хорошо это или плохо.       «Он тоже этого хочет. Хочет. Хочет».       Но он никогда не верил таракану, и сейчас не собирается. Но слова, которые он считает нужным сейчас сказать, вопросы, которые жаждет задать, застревают в глотке.       «Нет уж», — насекомое смеется в истерии. «Делай, что должен».       Он не помнит, как они оказываются в кабинке, но когда за ними щелкает задвижка, Нил дышит загнанно ему на ухо и хватает ртом зловонный воздух туалета.       — Ты… — он задыхается. — Мы…       — Заткнись и не рыпайся, — бросает Миньярд, надавливая ему на плечи так, что Джостен плюхается на крышку унитаза и морщится — возможно, ударился бедром. — И держи свои культяпки при себе, иначе я откушу тебе хуй. И это не фигура речи.       Когда он улыбается привычно окровавленными зубами — шрамам на внутренней стороне щеки ни разу не предоставлялось шанса зажить, — Нил кивает и закрывает глаза. Эндрю внутренне боится того, что сейчас делает. Он не спросил, он даже не дал шанса дать согласие. Он делает то же, что…       «Перестань думать, цветочек. Просто трахни его. Давай же, подари мне повод свалить».       Но он не собирается идти на поводу у насекомого. Он сделает это, куда он денется, но сделает по-своему. Эндрю усмехается и падает коленями на кафель — возможно, он содрал кожу. Возможно, останутся гематомы. Ему, в целом, абсолютно по боку.       «Какого черта ты тваришь, паршивый пидор? Ты должен был…»       — Завали хайло!       — Я молчал.       — Я не тебе.       Кабинки тут продуманные, дверь доходит длиной до пола, но ширинка убогих джостеновских джинсов скрипит так громко, что на секунду кажется, что их могли услышать даже из главного зала. Но Эндрю все равно. Пусть им хоть по голове вуайеристы попляшут, ему будет так же плевать. Единственное, что сейчас имеет значение, — чужой стояк в миллиметре от его губ. Отлично, хоть вопрос желания в их случае решается вот так вот просто.       «Прекрати сейчас же! У тебя была одна задача — вставить свой член в его задницу. А ты…»       — Молчи, не дергайся и не трогай, — еще раз безапелляционно проговаривает он правила и берет в рот головку. Слышит отчетливо, как Нил над головой вздыхает сквозь зубы и хватается пальцами за белые оплеванные стены кабинки. Ощущает, как начинают ныть колени. Но он ведь не собирается медлить, поэтому вытерпит.       Он не дает Джостену, который явно испытывает что-то подобное впервые, привыкнуть к новому и неизведанному, как не дает самому себе даже воздуха через нос набрать. Просто резко опускает голову, втягивая щеки, неосознанно подражая тому, как пару вечных минут назад Нил вдыхал в себя никотин. Эндрю привык сосать грубо и быстро, пропуская член вниз по горлу и тут же выпуская почти всю длину. Он пытается дышать через нос, но голова все равно плывет, и перед глазами чернеет. Это все алкоголь и внутренняя агония. Таракан мечется по черепной коробке, пытаясь что-то сделать, но Миньярд лишь хмыкает на очередном толчке и увеличивает скорость еще сильнее. На грани возможностей своего изможденного тела. Колени начинают затекать, и он уже собирается накричать на Джостена, что тот какого-то черта оказался слишком крепким для своего первого раза, но именно в этот момент Нил резко вскрикивает, жмурится — ради лицезрения этого Эндрю даже глаза поднимает, — шепчет что-то нечленораздельное и кончает.       Теплая сперма заполняет горло парня, и он морщится, сплевывая куда-то на пол. Таракан в голове рвет на себе хитиновые чешуйки и орет благим матом, а Миньярд поднимается на ноги и улыбается так широко, что начинают болеть и так ноющие щеки. Он довольно глядит на то, как Джостен пытается восстановить дыхание, красный, то ли от стыда, то ли от накрывшего его первого в жизни оргазма. В любом случае, это выглядит до неприличия сексуально, и Эндрю поправляет штаны, чтобы скрыть собственное возбуждение.              — Как же я тебя ненавижу, — бросает он для закрепления эффекта. — Если кто-то будет что-то спрашивать, все отрицай, понял меня?       И выходит из кабинки под тихое, неловкое «спасибо».       Таракан между извилинами не прекращает визжать. Эндрю знает, что когда он протрезвеет, его накроет осознание. Сейчас же он собой чертовски доволен.       ***       Руки Эндрю по локоть в бурой, застывающей крови, и он смеется так громко, что у самого уши закладывает. Это не истерическое и не паническое. По истине маниакальное, злое, из самых недр грудной клетки, из самых потаенных уголков головы.       «Ты пьешь свои таблетки, Эндрю? Мне кажется, ты…»       «Если ты не начнешь принимать лекарства, однажды ты кого-нибудь грохнешь. Я серьезно».       «Эффект уже должен был быть заметен. Где они, Миньярд?»       «Я волнуюсь. Твои пилюли…»       «Пей ебучие таблетки!»       Он их не пил, мать его. Считал это пустой тратой времени. Не хотел вечно ходить оцепеневшим. А теперь руки по локоть в крови, на губах — самая страшная гримаса в его жизни. Он еще чувствует фантомные прикосновения к своему телу, и желудок выворачивает прямо на ковралин в собственной машине. Он даже не помнит, кто за рулем и куда они едут. В голове сплошная каша, на вершине которой возвышается чересчур довольный таракан. Насекомое празднует свой триумф.       «А я ведь тебе говорил, цветочек. Нужно было всего-то трахнуть этого чертового парнишку, и ничего бы этого не случилось, правда ведь?»       Он рычит сквозь зубы и хватается за голову. Кровь с ладоней течет по вискам, пропитывает волосы, затекает в глаза. Таракан все это подстроил. Так сильно разозлился. После той ночи в клубе Эндрю не мог и секунды прожить без его навязчивого стрекотания в затылке. «Ты ответишь за то, что сделал. Ты ответишь за то, что родился таким, Миньярд. Ты за все нам ответишь».       Тело Дрейка было податливо-мягким, когда он втыкал в его плоть ножи. Оно напоминало желе. Эндрю и сейчас может ощутить это чувство на коже. Весь мир тогда превратился в сплошное скопление бесформенных пятен, и единственное, что он помнит отчетливо — огромные синие глаза Джостена, который стоял в дверях, наблюдал, как он трясется, как лезвие вспарывает грудную клетку, как опадают руки, до этого цепко державшие его за бедра. Там, где не имели права больше касаться.       Синие глаза Джостена. Кажется, таракана в башке это только раззадорило, потому что именно тогда они начали смеяться — оба, в унисон. «Он видел, как ты убиваешь человека, Миньярд. Теперь он знает, какое ты чудовище на самом деле! Он никогда, слышишь? Никогда не ответит тебе взаимностью! Ты снова станешь послушным мальчиком, когда он тебя отвергнет».       Он лежал там, на кровати, рядом с трупом своего насильника, и хохотал. А Нил стоял и смотрел.       Машина подпрыгивает на лежачем полицейском, и он возвращается в реальность. Его руки по локоть в крови, но вину на себя взял Аарон. Глупец, на кой черт ему это? Он же брата терпеть ненавидит. Неужели, наконец проснулась жалость?       «К таким, как ты, Миньярд, жалости не испытывают. Только отвращение».       В любом случае, они ему ничего не сделают. Самооборона и хорошие адвокаты. Дрейк заслужил. Все это знают. Но Эндрю Миньярд, черт возьми, снова убил человека.       «Это только начало, сладкий! Если так пойдет и дальше, мы утонем в кровище».       — ЗАТКНИСЬ, — он ревет, и Нил, сидящий на месте водителя, смотрит в зеркало заднего вида, и в его блядских синих глазах отражается привычное беспокойство. Ни страха, ни отвращения. Насекомое — а вместе с ним и Эндрю — ему не верит.       — Все в порядке? — его голос тоже не выдает никаких негативных чувств. Только отчетливо просачивающееся желание прижать к себе и обнять. Или хотя бы взять за руку, чтобы не было так страшно находиться сейчас на дне собственной головы.       «Он тебя ненавидит! Ненавидит! А ты мог бы просто трахнуть его, и все бы кончилось. Вам обоим бы понравилось. Не было бы сейчас новой крови на твоих руках!»       «Тебе не просто так выписали лекарства, Эндрю. У тебя биполярное расстройство. Ты болен».       «Ты без этих капсул опасен для общества, ты это понимаешь?»       «Я не хочу, чтобы кто-то из моих ребят пострадал, когда ты окончательно сойдешь с ума, Миньярд».       «Пей. Свои. Таблетки!»       Он ничего не отвечает на вопрос, лишь со всей силы прикладывается лицом к стеклу, потом еще и еще раз, желая довести себя до сотрясения.       Ваймак на пассажирском закрывает глаза, тяжело вздыхая. Нил вдавливает педаль газа в пол, прибавляя скорость. Краем сознания Эндрю слышит, как они перебрасываются тихими фразами.       — Я успокою его, когда мы приедем.       — Ты к нему не подойдешь и на шаг, когда мы приедем, Джостен. Би с ним разберется.       — Она с ним не справится.       — А ты как будто сможешь? Он тебя и на выстрел не подпустит.       — Вы ничего не знаете, тренер.       Когда они оказываются дома, Эндрю больше не слышит ничего, кроме голоса насекомого и шума пульса в висках.       «Ты такое ничтожество, Миньярд. Повелся на поводу у какого-то мальчишки. Теперь ты вдвойне убийца. Еще и использованный. Как ощущается быть шлюхой?»       — Не смей, блять. Завались. Ты не имеешь права, — он сидит в своей комнате, скрылся там сразу, как они приехали, доходчиво объяснив, чтобы к нему никто не входил. Он борется с самим собой, но это противостояние давно проиграно.       — Эндрю, — когда дверь приоткрывается, он знает прекрасно, кого увидит по ту сторону. Джостен не выглядит ни напуганным, ни разозленным. Самим собой. Или очень талантливо делает вид. Он ведь прекрасный актер.       «Вот именно, детка. Он. Тебя. Ненавидит. Он видит в тебе монстра. Он во всем виноват».       — Уходи! — он кричит это, чтобы заглушить насекомое.       «Он виноват!»       — Нет, — Джостен даже шага наружу не делает. Вместо этого заходит в комнату, закрывая дверь за собой на замок. — Давай поговорим. Я знаю, что тебе это сейчас нужно.       — Для своего же блага, свали!       «Ну что ты, цветочек. Поговори с ним так, как сегодня научил тебя сводный братик. Он же тоже хотел просто… поговорить, правда?»       — Эндрю, — Нил подходит медленно, словно в вальер к дикой кошке. Садится на кровать в паре сантиметров. Ни одного соприкосновения кожей. Все, как его учили. Но теперь это кажется не знаком уважения. Отвращения.       «Ты для него теперь грязный. Использованный, сломанный, слабый мальчик».       — Если ты не свалишь, я сделаю тебе очень-очень больно, — он шипит это, и слезы, которые застилают глаза от бессилия, такие горячие-горячие.       — А ты этого не хочешь? — кажется, этот диалог уже был между ними — так давно, будто в прошлой жизни. Тогда он ответил, что жаждет этого. Теперь же…       — Нет! — «Врешь». — Нет, я не… Я не… Я не могу по-другому, Джостен. Оно, — он тыкает себе в висок, процарапывая кожу с силой, — оно хочет. Оно жаждет… Чтобы ты…       «Молчи, мальчишка, он не должен знать! Ты не имеешь права ему говорить!»              Эндрю замолкает, пусть слова и рвутся наружу. Нил не давит, не требует ответов. Он лишь смотрит. Как смотрел пару часов назад в доме родителей Ники, пока Миньярд жестко расправлялся со своим мучителем.       -… Оно очень голодное … — слова прорываются километровыми паузами, с болью покидают глотку. Насекомое рвет и мечет. — Оно… тварь в моей голове… Оно требует, оно…              Слез так много — яростных, усталых, истеричных, напуганных, — что Эндрю в них чуть ли не захлебывается.       «Тряпка. Какой же ты тряпка, цветочек».       — Оно хочет, чтобы я сделал с тобой что-то очень плохое, — сил не хватает на то, чтобы сказать всю правду. Нил лишь кивает.       — То же, что ты сделал с Дрейком? — и как будто бы в голосе должен быть в этот момент хотя бы намек на страх, но его нет. Джостен ужасно, просто отвратительно спокоен. Эндрю мотает головой, чувствуя, как хрустят позвонки, когда насекомое переползает в затылок и меняет центр тяжести. — Тогда мне все равно… Да даже если бы ты захотел меня убить…              Таракан давит на какие-то точки, и Эндрю не дослушивает окончания фразы. Он наклоняется вперед и впивается Нилу в губы. Это самый болезненный поцелуй, самый грубый из всех, что у них были. Теперь у него нет тормозов, адекватная часть мозга отмирает по терциям, когда насекомое наконец берет полный контроль. Как в тот раз в раздевалке, вмешивается в серое вещество, тонет в нем, становясь единым целым.       — Останови меня, — шепчет Эндрю между поцелуями, цепляясь мертвой хваткой за чужие плечи. — Прошу, останови.              Но Нил не отстраняется, лишь прижимается ближе, так, чтобы Миньярд смог почувствовать его пульс, сердцебиение, жар кожи. Джостен не спорит, когда парень отодвигается, молчит, когда достает из прикроватной тумбочки пару наручников. Когда ставит его в коленно-локтевую, пристегивая запястья к столбикам спинки. Когда рывком стягивает его штаны вместе с бельем. Нила эта грубость, кажется, даже возбуждает.       Единственная часть одежды, которая остается неприкосновенной, — толстовка, скрывающая тайные шрамы.       — Останови меня, — молит Миньярд снова, пока перед глазами пляшут разноцветные блики, и весь интерьер сливается в серо-буро-малиновую размазню из-за слез на глазах. Насекомое в голове визжит от восторга.       Джостен лишь качает головой, хотя Эндрю видит прекрасно, как дрожат его плечи. Он касается обнаженной кожи его бедер своими горячаще трясущимися пальцами и чувствует, как по телу проходят разряды возбуждения. Еще чуть-чуть, и он грохнется в обморок.       Смазка холодная, и все это так неправильно и жалко, что он ненавидит себя до желания спрыгнуть с моста, когда грубо растягивает Нила под себя одним, двумя, тремя пальцами. Видит, как Джостен закусывает кожу на ладонях, чтобы не кричать. Ему явно больно, и Эндрю хотел бы, правда хотел бы быть нежнее, но он не умеет. Ни контролировать себя в такие моменты, ни играть в хорошего парня. Он так чертовски нестабилен. С ним все так чертовски не впорядке.       Слезы срываются с глаз, когда он наконец входит в податливое тело под собой. Внутри Нила узко и предельно жарко, и он закатывает глаза от отвращения к себе и удовольствия. Слышит, как задушенно стонет Джостен, и прилагает последние усилия в борьбе с собой, чтобы не начать двигаться сразу. Это было бы слишком жестоко.              «ОН И ТАК ТЕБЯ НЕНАВИДИТ, ТАК ЧЕГО ИЗГОЛЯТЬСЯ?»       Какая же эта тварь громкая. Он опирается ладонями в простыни по обе стороны от головы Нила и делает первый толчок. Он и хотел бы позаботиться о его наслаждении. О настоящем первом разе. Но этот чертов крик.       «ТЫ ЧУДОВИЩЕ, МИНЬЯРД, СМИРИСЬ С ЭТИМ УЖЕ! ТЫ ПРОСТО МОНСТР!»       Он бы хотел ему не верить. Но он знает, что таракан в мозгах прав. Поэтому вколачивается в тело под собой, и кажется, будто таким образом пытается вытрясти из себя ад. Это ни в каком мире не посчитали бы искуплением. Но избавлением? Может быть.       Он не знает, получается ли попасть по той самой заветной точке, чтобы сделать и Нилу хорошо через боль. Зато может представить, как затекают его скованные руки. Чувствует собственную ладонь на чужих губах, заглушающей крик. Страдания? Удовольствия?       «ОН НИКОГДА НЕ ИСПЫТАЕТ С ТОБОЙ УДОВОЛЬСТВИЕ!»       Слез очень много, но когда он кончает, успевая выйти из дрожащего тела в последнюю секунду, буквально борется за шанс довести Нила до оргазма следом. Недостаточное «извини». Лишь попытка. Но от того, как он ведет скользкими, мокрыми от пота и смазки ладонями по его возбужденному члену, Джостен тихо стонет, и в этом уже — ни капли боли, только мягкая радость. Еще одним «извини» становятся полные отчаяния глаза, когда Эндрю слизывает чужую сперму с собственных пальцев.       А потом он ревет на плече у Нила, пока они лежат на кровати. Не в объятьях, но чем-то очень близком. Он цепляется за простыни, как за самую верную опору, он дрожит и говорит, говорит, перебивая сам себя.       — Я больше так не могу, Джостен. — «Ты пьешь свои чертовы таблетки?» — Я монстр.       — Это неправда.       — Я сделал тебе больно! — «Тебе нужно лечение, Эндрю. Тебе нужно с этим разобраться». — Я не хочу больше делать никому больно. Особенно людям, которыми я дорожу.       — Ты мной дорожишь?       Он почти ждет, как насекомое начнет глумиться над недогадливостью Джостена, но вдруг понимает так отчетливо, что в голове — блаженная тишина. Тварь заглохла. И Миньярд порадовался бы, но теперь точно знает, — эта пустота не навсегда. Таракан вернется, рано или поздно, и все будет куда хуже. Насекомое ведь обещало его уничтожить.       — Би и Ваймак говорили, что хотят отправить тебя в больницу. Они уверены, что тебе нужна профессиональная терапия, — Джостен не ждет ответа на предыдущий вопрос, потому что знает прекрасно, что его не последует.       — Но что, если мне это не поможет? Что, если… — пустота на месте насекомого тоже никогда не приносила чего-то хорошего. Просто меньшее из двух зол. Теперь его сердце ощущается таким большим и тяжелым от всех единомоментно нахлынувших чувств, что хочется выплакать все глаза к чертям.       — Поможет, — Нил не наклоняется, не целует, не обнимает его даже, говоря эти слова. Лишь берет осторожно за запястье, словно держится за чистый горный хрусталь, и запускает ладонь Эндрю себе под толстовку и ведет вверх, к веренице глубоких, шершавых шрамов.       Из легких как будто разом пропадает весь воздух. Миньярд смотрит в огромные синие глаза напротив, и оцепенение, которое он сейчас испытывает, его совсем не раздражает. Он остался бы в нем навсегда.       — Это тебе повод, чтобы вернуться. Стимул, если хочешь, — шепчет Нил, и его губы теряются у Эндрю в макушке. Сейчас так плевать на такие короткие касания. Потому что Миньярд вдруг отчетливо понимает — заснувший таракан оказался неправ. Впервые настолько сильно. Джостен не отверг его, даже после всего сегодняшнего дерьма. Он принял его. Он доверился ему. И он обязан, теперь просто обязан искупить все свое дерьмо. И начать хотя бы с чертового лечения.       Пришло время наконец выпить ебаные таблетки…       ***       — Значит, мания для Вас ощущается, как насекомое?       — Да. Огромное и жирное. Оно похоже на таракана, который оплетает усиками мозг.       — Что он делает? Коммуницирует с Вами? Направляет?       — Обычно просто поносит меня самыми грязными словами. Пытается убедить, что я ничего не стою. Обычно он просто провоцирует меня сделать то, что ему хочется. Но иногда берет вещи под свой контроль.       — Тогда Вам особенно плохо?       — Да.       Первые дни терапии даются Эндрю чертовски тяжело. Его накачивают таблетками под завязку, и он чувствует себя свиньей на праздничном столе, не в состоянии ни открыть глаз, ни пошевелиться. Большую часть времени он проводит в забытье, и оно ощущается избавлением. Когда таракан покинул пост, и на его место заступила тишина и пустота, а вслед за ней желание повеситься на занавеске или утопиться в слезах, это было наилучшим вариантом.       Он знал, что Би, опираясь на просьбы Ваймака, установила докторам какие-то жесткие сроки: Миньярда пока нужно было только поставить на ноги, по возможности притупить симптомы. Стабилизация или, чем черт не шутит, ремиссия были недостигаемой мечтой. Врачи сразу сказали, что на это рассчитывать за такое короткое время вообще не придется. Но, кажется, пообещали сделать все возможное, чтобы Эндрю хотя бы стал безопасен для окружающих и, с меньшей вероятностью, самого себя.       Поэтому вслед за неделей тотального оцепенения под дозами лития, оланзапина, рисперидона и еще кучи незнакомых, пугающих слов ему в лечение добавили индивидуальные консультации. Мисс Беркли, приземистая девушка, которая почему-то казалась квадратной в слишком большом для нее крутящемся кресле, была очень милой, и по началу Эндрю это напрягало. Но через пару сеансов он вдруг узнал в ней помолодевшую Би и расслабился. Хотя, может, во всем были виноваты бесконечные коктейли из медикаментов. Или тот факт, что внутрянняя пустота, пришедшая на смену насекомому, была уязвимой и жаждала заботы, которую Беркли всячески ему обеспечивала. Теплый плед, маленькая китайская чашка с успокаивающим чаем, которая пополнялась с ее легкой руки каждые пару минут, сухарница со свежими макарунами и вечная мягкая улыбка матери, которой у Эндрю никогда не было.       На самом деле, он был рад, что попал сюда именно тогда, когда таракан уснул. Если бы эта тварь осталась сидеть в ухе, он сильно сомневался, что им удалось бы достичь хоть какого-то прогресса. Конечно, нежелание разлиплять глаза по утрам, чистить зубы, лишний раз открывать рот, даже моргать давало о себе знать, как и бесконечная ненависть к себе за то, что сотворил с Нилом в их последний день вместе. Но именно это воспоминание и давало ему стимул, крохотный, но яркий. Как Джостен и обещал.       — А как Вы бы описали свою депрессию?       — Никак, на самом деле. Когда насекомое затихает, наступает штиль. Это не значит, что контроль возвращается. Скорее наоборот, в такие моменты я становлюсь рабом собственных чувств. А я терпеть не могу слабость. Зато тогда я знаю, что это мои решения, а не какой-то твари между извилинами. Там царит блаженная пустота.       — Но Вы сказали, что в моменты пустоты Вы обычно не делаете ничего.       — Именно. Но я выбираю ничего не делать, потому что уже наворотил всего до этого. Это разные вещи. А еще есть оцепенение…       — Да, Вы рассказывали. Это то, из-за чего Вы отказывались принимать лекарства. Но я бы очень хотела услышать об этом состоянии чуть больше.       Оцепенение было для Эндрю самым страшным врагом. Это не было манией, когда ты не хочешь что-то делать, но делаешь. Не было депрессией, когда ты не хочешь делать ничего и не делаешь.       Когда таблетки начинали действовать, он бы и хотел что-то предпринять, но не мог, ни физически, ни морально. Окружающий мир превращался в кисель, через который он едва ли мог думать, не то, что шагать. Первую неделю в больнице Эндрю боялся этого состояния, как огня. Ему казалось, что реальность не просто расплывается и комкается. Она стирается. Забываются важные фрагменты. И как бы он ни радовался тому, что из памяти стало исчезать постепенно все уродство его поганой жизни, вместе с ним испарялась и красота.       Поэтому к середине второй недели Эндрю вдруг обнаружил себя в кабинете для арт-терапии, рисующим на клочке клетчатого листа свои воспоминания из прошлого. Он начал с плохого, изобразил Дрейка, умирающую на руках мать, ненависть Аарона. Каждый свой арест, каждый наркотический трип. Передоз Сета. Потом перешел к чему-то более теплому. Вычерчивал карандашными линиями день в торговом центре, когда подарил Нилу телефон. Первую победу Лисов на поле. Вообще, удивительным образом, много-много моментов игр. Совместную попойку в "Райских сумерках". Свои тихие дни, когда в голове не было ни таракана, ни пустоты. У него получалось криво и совсем нехудожественно, но было как-то все равно.       В какой-то момент он заметил, что все его листы теперь покрывало только лицо Нила. Схематичное, но все равно похожее. С разных ракурсов, в разных сценах, с разными эмоциями. Джостен, Джостен, Джостен. До этого момента Миньярд и не думал, как сильно к этому человеку привязался. И как сильно скучает…       — Ты очень стараешься поправиться, Эндрю. Это похвально. Мне нравится твой энтузиазм.       — Спасибо, мисс Беркли. К счастью, нашелся на этой бренной земле остолоп, который показал мне, зачем это нужно.       — Ты что-то упоминал о человеке, который поддержал тебя после убийства сводного брата, когда мы касались темы травм. Это он?       — Вы так любите каждый раз напоминать мне об этом инциденте.       — Прости, дорогой. Я просто надеялась, что этот момент мы более-менее оговорили. Я конечно понимаю, что такие травмы диалогами не лечатся, тем более за две недели нашей работы, но…       — Да я же прикалываюсь, мисс Би, все в порядке.       — Ох, шутки твои конечно… Так и поседеть в двадцать пять можно. Так что насчет того человека? Если конечно тебе комфортно.       — Вполне. Это парень из моей команды.       — Вот как. Не удивлюсь, если ты скажешь, что насекомому он ужасно не нравился.       — Просто чертовски.       Зато, походу, нравился Эндрю. За вечным визгом твари в голове, он не мог позволить себе это признать. Зато теперь, борясь с оцепенением, болью и болезнью, наконец дошел до этого. Он не был уверен, что Нил ответит на странное «это» в его сердце, сомневался, совсем чуть-чуть, что Джостен вообще теперь подпустит его близко, но надеялся. Миньярд знал, что когда выйдет отсюда, все равно не будет идеальным. Однажды таракан снова вернется, подавленный коктейлем таблеток, но все же навязчивым голоском в висках. На выход в ремиссию иногда могут уйти годы, и после того, как он отыграет сезон и разгромит «Воронов» в финале, ему придется вернуться в эти белые больничные условия, чтобы продолжить терапию. Но он верил отчаянно, что теперь, когда он стал на шаг ближе к тому, чтобы иметь право называть себя нормальным, он сможет преодолеть себя, чтобы подарить толику тепла хотя бы Нилу. Даже если тот ее не примет.       — Расскажешь мне еще что-нибудь о Ниле? Я вижу, как тебе нравится о нем говорить, но последнюю неделю ты вспоминаешь только зло, которое, по твоему мнению, ты ему сделал. Может быть, поделишься добрыми моментами?       — Мне кажется, таких нет, мисс Би.       — А мне кажется, ты просто до сих пор не веришь, что был способен на что-то хорошее, Эндрю. Я вот помню, как ты обмолвился словом о телефоне. И как поклялся защищать дорогого тебе человека от плохих людей. И как ты помогал ему стать лучше на тренировках. Давай остановимся на этом?       — Хорошо.       И Эндрю учится. Не ненавидеть себя, видеть свет в собственных действиях. Не причинять себе боль, когда вдруг теряет контроль. Не калечить других, когда они делают что-то по-своему, игнорируя его слова. Контролировать гнев и не удивляться его отсутствию. Справляться с желанием все бросить и выйти из окна. Принимать собственную ориентацию, собственные чувства, тот факт, что он способен бояться и плакать, и где-то в глубине души — искренне смеяться. Пока не пробует. Просто знает, что однажды у него получится. Когда придет время. И что любить может, узнает по крупицам, благодаря мисс Би, которая рассказывает ему, что это такое — любовь к кому-то. И оказывается, что он любит — по-настоящему любит — больше людей, чем думал. Свою, лисью Би и старика Ваймака, и Кевина Дэя, чтоб его черти драли, и братьев — по-разному, правда. И Нила… наверное…              ***       Когда он утыкается носом в теплую кожу шеи, пахнущую сладковатым табаком и — почему-то — персиком, месяц, проведенный в клинике, начинает казаться сном. И одновременно давит на плечи таким грузом, что становится трудно впихнуть воздух в легкие. Он вспоминает дыхательные упражнения, которым учила его пару дней назад как раз на такой случай мисс Беркли, но они помогают слабо.       Потому что вот он тут, Эндрю Миньярд, наконец выписанный из-под вечного надзора медиков, с заполненной до отказа таблетницей в сумке через плечо, с мягкой, слегка потерянной, а не маниакальной улыбкой на лице, обнимает Нила Джостена и не хочет накричать на него за то, что распустил руки.       В голове голос его психиатра вновь и вновь проговаривает одни и те же слова:       «Если ты будешь срываться на дорогих людей только потому, что они хотят тебе помочь, ты так и не познаешь настоящей любви, Эндрю».       Они часами говорили о Дрейке и о том, в какой фарш он превратил разум Миньярда, поэтому теперь он почти готов двигаться дальше. Это одна из причин, почему наконец позволяет касаться. Вторая — еще проще. Ему нужно это тепло. Теперь, когда оцепенение становится его вечным спутником, когда память подводит, а вместе с ней и едва загоревшаяся внутри вера, ему нужен кто-то, кто будет поддерживать эту лампадку.       И Эндрю, вжимая в себя тело Нила, надеется так искренне, что он не отречется от него сейчас. Не плюнет в лицо за все прошлые пригрешения, не прогонит прочь, а хотя бы попробует ответить той же жаждой тепла.       — Привет, — шепчет Джостен, и в голосе — столько осторожности, что Миньярда слегка передергивает. Но он успокаивает себя, как учила мисс Би — ищет рациональные объяснения этому тону. Ну естественно, он же провел в клинике для психов целый месяц. Никто из команды не знает, к чему привело лечение. Они боятся, что Эндрю стало хуже.       — Привет, — отзывается он, пытаясь вложить в голос все существующее за ребрами спокойствие, и наконец поднимает глаза на лицо Нила. Только тут замечает ужасные шрамы. Ярость разгорается в нем стрекотом хитиновых крылышек, но он сглатывает ее вместе со слюной. Вместо этого приподнимается на носочки и оставляет короткий поцелуй у края самого яркого синяка. Они поговорят о том, что случилось, потом.       — Ты в порядке? — Нил покрывается красными пятнами смущения от такого явного и простого проявления привязанности, и Эндрю усмехается.       — Сейчас? — уточняет он и, дождавшись утвердительного ответа, кивает. — Сейчас да. Насчет завтра не могу ничего обещать.       Это правда. Эндрю знает прекрасно, что даже близко не подошел к статусу «здоров». Да, запрятал поглубже самое отборное дерьмо, да, научился лучше себя контролировать. Да, наконец-то начал пить предписанные лекарства. И да, сейчас, здесь, с Нилом под боком, он вполне стабилен. Но никто, даже мисс Би, не смог бы предсказать его реакцию на Аарона или на Мэтта, или на Кевина. Или даже на Ваймака, если уж на то пошло дело. Потому что никто не знает, где триггернет, когда стрельнет. Что может снова спровоцировать приступ. Таблетки от этого спасают. Но таблетки — не всегда выход.       Тем не менее, сейчас он в порядке, и это главное. Он может ручаться, что не причинит Нилу вреда, даже если таракан в извилинах снова проснется. Хотя, по словам медсестер, еще слишком рано. Прошлый маниакальный эпизод длился нетипично долго, и теперь мозг перезагружает сам себя.       Поэтому да. С ним все хорошо.       — Знаю, — Нил улыбается. — Но я рад, что хотя бы на время все устаканится. Доиграем сезон, а потом, если будет нужно, ты снова вернешься в клинику. Может быть, получится довести все это дело до точки, когда не нужно будет мерить состояние словом «сейчас».       Эндрю очень-очень хочет в это верить.       Уже в общежитии они выгоняют из комнаты Хэммика и Аарона, которые, в принципе, не против ретироваться. В отличие от Джостена, они не шибко верят в чудесное исцеление, и Миньярд братьев почти не винит. Да и им это на руку.              Они лежат на кровати, чуть ли не друг на друге, и болтают обо всем, что произошло за последний месяц. Нил умело избегает вопросов о шрамах на лице и, как оказалось, руках, прикрывая это тем, что неприятные темы могут что-то спровоцировать. Эндрю понимает его опасения, поэтому берет большую часть диалога на себя. Рассказывает о Бредли, о лекарствах, которые теперь обязан пить каждый день, о любимых и нелюбимых медсестрах. И впервые описывает для Нила таракана, который много-много лет жил у него в виске. В конце просит похранить аптечку у себя.       — Если вдруг случится, … как тогда, — он вспоминает эпизод в ванной и морщится. — Мне нужно, чтобы кто-то ее контролировал.       — Хорошо, — Нил улыбается. — Я буду отличным хранителем.       Потом они долго молчат, пока Джостен, дорвавшийся, наконец, до возможности касаться, перебирает его светлые волосы, осторожно накручивая их на пальцы или заплетая маленькие косички. Он делает это так легко, что Эндрю это едва ли ощущает. И это определенно к лучшему. Он совсем не уверен в том, как такие вещи скажутся на его странной башке.       А потом он вдруг вспоминает об одном обещании, которым грезил весь последний месяц.       — Эй, Джостен, — он перекатывается так, чтобы лежать на Ниле сверху, замирая ртом в миллиметре от его губ.       — М?       — Ты, кажется, обещал мне, что покажешь шрамы, если вернусь.       — И то верно.       А потом он исследует карту чужой боли губами, так осторожно и медленно, словно заглаживает вину за ад, в котором косвенно принял участие. Тут нет его отпечатков, но, Эндрю уверен, они остались у Джостена в душе. Поэтому обводит контуры белых кривых полос языком, через сосок, у горла. Теперь у Нила блестят не только губы. Все тело светится.       Миньярду очень хочется сказать, какой тот красивый, но он пока не умеет выдавливать из спазмированной глотки что-то подобное. Хотя обещает себе однажды научиться. Вместо этого он снова поднимается вверх, к губам парня, и запечатлевает на них самый нежный поцелуй, на который оказывается способен. Вот это самое настоящее «извини», пусть вину и не получится загладить только им.       Их руки теперь — везде. Эндрю позволяет Нилу покрыть касаниями каждый шрам на запястьях и предплечиях, каждую глубокую отметину, оставленную той частью его больного сознания, которая жаждала хоть какого-то подобия контроля. Удивительно, как просто сейчас дается подпускать. Миньярд был уверен — будет страшнее. Что его мозг будет пытаться оказывать сопротивление. Но насекомое спит беспробудно, пустота перекочевала в оцепенение, и поэтому он принимает нежность через пальцы и губы на коже. Нил не позволяет себе даже засосов.       Когда обоюдное возбуждение наполняет комнату запахом мускуса и солью пота, Эндрю перехватывает ладони Нила своими, снова целует нарочито медленно, так, чтобы поплыла крыша и мир, и даже мыслей не осталось, и спрашивает с предыханием рот в рот:       — Да или нет?       В прошлый раз он так и не задал этот вопрос. Позже мисс Би потратила дни на то, чтобы изъять из него ужас перед самим собой. «Ты определенно был неправ. И вам обязательно нужно об этом поговорить, понимаешь? Но не зацикливайся на этом. Твоя задача — не корить себя до старости, а сделать так, чтобы этого больше не повторилось». Он пообещал ей тогда, что еще один раз сделать подобное просто не посмеет.       Поэтому, когда Нил уверенно кивает, он закрывает глаза и шепчет:       — Только давай на этот раз… это будешь ты. Я… боюсь, что снова причиню тебе боль.       В глазах Джостена плещется немое понимание и вселенское согласие. Когда он избавляет Эндрю от брюк, выданных ему в больнице, когда прохладный ветер касается его обнаженной, разгоряченной кожи, парень прикрывает глаза и выдыхает. Он сам так и не научился быть нежным, но почему-то в нем нарастает уверенность, что с Нилом он однажды обретет этот бесценный навык. Несмотря даже на то, что Джостен едва ли умелый любовник, едва ли вообще знает, что и как правильно. Просто… делает по наитию и сразу в цель. Касается губами живота, водя пальцами по запястьям и груди, опускается ниже, к бедрам, проводит языком по внутренней стороне. Выбивает из Эндрю первый короткий выдох шокированного удовольствия, потому что все это так ужасно медленно и мягко. Так ужасно непохоже на все, что он испытывал до.       — Я все делаю правильно?       — Я вообще не верю, что ты способен что-то сделать не так.              Нил хихикает совсем по-детски, напоминая, что на самом деле-то они совсем еще мелкие, просто жизнь заставила их рано вырасти, и оставляет там, где втягивает бледную кожу бедра в рот, маленький синяк.       — Если я буду ужасно тупить, говори.       Он не упоминает что-то про опыт. На самом деле, не говорит больше ничего. Только делает. Достает смазку из верхнего ящика тумбочки — Эндрю подсказывает, где она лежит. Каждое его движение пыточно медленное. Одна рука на члене, движется ритмично и размеренно. Вторая совершенно смешно дрожит, когда он постепенно растягивает Миньярда. Так, словно тот хрустальный. Хочется сказать, чтобы был посмелее, порезче, но эта бесконечная неловкая нежность, внутренний страх сломать, так сильно контрастировавший с их прошлым разом, разбивает сердце и заставляет помалкивать. Им нужен был именно такой момент.              Когда Нил наконец позволяет себе войти, они оба на грани. Оба прекрасно знают, что долго едва ли продержатся. В прошлый раз в мозгах говорил бешенный адреналин и боль, сейчас — тишина и покой в голове. Оцепенение в самом положительном смысле.       Джостену хватает всего пары мучительно медленных толчков. Эндрю — одного попадания по простате и трех прерывистых движений кулака по члену. Даже рассинхрон, с которым они настигают оргазма, кажется сейчас самым правильным.       — Вот таким должен был быть твой первый раз, — шепчет Эндрю, глядя в синие-синие глаза.       — Если честно, меня и мой вполне устроил, — хмыкает Нил, и это удивительным образом звучит искренне. Что ж, еще одна тема, которую стоит обсудить, когда появится хоть какая-то уверенность в его, Миньярда, стабильности. Как-никак, любовь к грубому сексу у Джостена — это нечто, о чем стоит знать.       Они лежат, липкие от пота и впервые за жизнь, кажется, счастливые. Еще не знают, что совсем скоро противостояние с кланом Морияма перейдет на новый уровень, что они выйдет в финал чемпионата. Не просто выйдут — победят. Не знают, что в один ужасный день Нилу сделают так больно, что таракан в голове Миньярда проснется раньше времени, переборов все таблетки и дыхательные практики, но не чтобы посмеяться, а чтобы отомстить за человека, который вдруг и уродливому насекомому стал безмерно дорог. Что в один прекрасный день Рико Морияма падет. И что Эндрю вернется в больницу не один. Джостен будет лежать в соседней палате, избавляясь от тревожного расстройства и кошмаров об отце.       А потом они будут играть в экси. В ремиссии и, быть может, вместе.       Но пока они об этом не знают. И им так хорошо. Впервые за чертову жизнь…