Капканы

— О, Шензи-Мари-Кровожрата-Вендетта-Шакалена-Гиена, окажи мне такую честь, стань моей женой! Наглость — второе счастье, ей-богу. Ну а как ещё прикажете выкручиваться и спасать собственную шкуру, если за спиной каменная стена, а перед глазами свора невменяемых убийц и каннибалов? — Вот ещё! Когда к горлу приставили мачете, а дикий оскал блеснул перед глазами опасно близко, Тимон готов был уверовать. Хвала небесам, засада сработала — земля покрылась паутиной трещин и ушла из-под ног, и шайка отщепенцев с истошным воплем рухнула вниз. Туда им и дорога. Страх сменился напряжением, напряжение — осознанием, а осознание — ликованием, взрывом безудержной радости и волной победных криков. Маленькому и трудолюбивому народу больше не грозил ежедневный террор: настала пора выдохнуть с чистой совестью, а потом вновь вдохнуть свежий запах зелёного оазиса и окунуться с головой в чистую воду. Такие вот праздничные настроения гуляли в племени, и Тимон охотно их перенимал. Спустя неделю пришла странная, смутная задумчивость. Заскреблась острыми когтями внутри черепа, выцарапывая на подкорке сознания идею-фикс: сходи, полюбуйся, снова порадуйся за себя и за целую голову на плечах. «Ясное дело. Один раз наступишь в капкан, останешься цел, и потом полезешь ещё раз. Умей смотреть страху в глаза», — убеждал сам себя Тимон, собирая котомку в дорогу. Мяса в этот раз он взял вдвое больше, сам не до конца понимая, зачем. Чужеземье встретило его мёртвой почвой, спёртым воздухом и омерзительной атмосферой, гнетущей и гнилостной. Жуткие ехидные смешки доносились со всех сторон, летели в спину, но в самое сердце не попадали. — Пришёл смотреть, как живут отбросы? Смотри, любуйся, — Шензи обвела рукой пустынные серые пейзажи и холодные скалы. — Всё благодаря вам и мелкому выродку Муфасы. Но сегодня мы, видно, наконец пируем. Да, друзья мои? — Разводи костёр, Эд! С этого костлявого выйдут отличные рёбрышки, — подхватил Банзай. Стало быть, не стоит всё же добровольно наступать в капканы. — Худой мир лучше доброй ссоры, — до смерти напуганный юноша держался молодцом, но руки его предательски дрожали, пока он выкладывал зажаренный кусок. — Это от меня. От всех нас. — А-а-а, засланный гонец! — вожачка ощерилась, а может быть и улыбнулась зловредно, чёрт её пойми. — Проваливай с наших земель, пока тебя на жаркóе не пустили. Уходя, Тимон вознёс руки к небу и мысленно трижды поблагодарил всех Великих Предков. Он слышал, как позади уже гуляют неуверенные споры и шепотки о том, кто станет вторым в очереди за мясо, такое желанное и такое редкое. Кто был первым — даже думать не приходилось.

***

Тимон в целом не отличался благородством. Когда он из раза в раз тащил на Слоновье Кладбище свежий окорок антилопы и сразу же давал дёру, ему хотелось что есть сил стукнуть себя по лбу и выбить дурные мысли из головы. И хотя Симба поощрял его дипломатические вылазки, юноша всё равно не находил себе места. Осознание собственной дурости глодало хлеще, чем любое иное чувство, более или менее терпимое. Одна радость — его больше не пытались сожрать. Отщепенцы хоть и скалились на Тимона, порой даже поглумиться могли, но близко не подходили. Его дары, верно, задобрили властительницу Земель изгнанников, а вместе с этим и весь её кровожадный клан. Ненависти к отбросам не осталось. Лишь только разочарование вцепилось в сердце липкой лапой и грызло душу изнутри. Судьба свела их под полной луной на скале. У подножия стелился едкий сернистый туман, в воздух устремлялся запах разложения, а истеричный хохот доносился до ушей лишь эхом. Тимону незачем уже было прятаться. Званым гостем он не стал, но за шматок свежего мяса ему было дозволено побродить, посмотреть на чужие владения, мрачные и лишённые всякого тепла. Дикари, должно быть, и не хотели другой жизни. — Зря ты так. Мы похожи, Шензи-Мари. Я тоже был изгоем. — Не смеши мои зубы, мальчик, — скривилась она. — Ты был изгоем, пока твоя мамочка и вся твоя родня не кинулись спасать тебя. У тебя был выбор, куда и с кем идти. Кто ж виноват, что ты, гений, пойдешь один? — По пути я нашёл тех, кто меня принял и понял. Представь, у нас было общее счастье, — Тимон едва улыбнулся, вспоминая своего раскабаневшего друга. — Ты же тоже так можешь. — Что могу? Приползти к твоим добреньким соплеменникам и попросить прощения? — голос вожачки сорвался на визгливый смешок. — Мой народ сдохнет без меня. Только вот в отличие от тебя, меня никто жалеть не будет и героем меня не нарекут. И не надо. Юноша умолк ненадолго, болтая в воздухе ногами. Не без гордости он заметил, что от хорошего мяса Шензи и впрямь посвежела. Вон уже и болезненная серость исчезла с кожи, и лопатки больше не торчат. Увы, до здорового румянца и мягких рук ей как пешком через Сахару. — Ты сегодня не ела, отдала всё молодняку. Не ожидал, не ожидал. Неужто никто о тебе не подумал и не дал хоть кусочка? — О-о, да для них это огромное счастье! У меня первостепенное право, зато ответственность за всех огромная. Такая вот судьба матриарха, — хозяйка Земель изгнанников повела плечами и окинула взглядом народ, копошащийся где-то далеко внизу. — Сначала всю добычу мне, потом — детям и приближённым, а что останется — пусть эти ублюдки догрызают. Дорогого стоило сейчас сидеть и почти на равных общаться с властительницей, в чьём клане не считаются с тебе подобными. — Хоть в этом мы похожи. Я тоже кормил и воспитывал чужих детей… Ну, вернее, одного такого. Славный малый вырос. — Твой «славный малый» сейчас сидит на троне, зная, что в Чужеземье дохнет с голоду наш клан. Верно, с чего бы ему думать об этом? — Если бы вы только могли жить по-другому, — тяжело вздохнул Тимон, понимая, что в этот раз не справляется. На что он рассчитывал — неизвестно даже ему самому. Он чувствовал на себе чужой взгляд — колючий, недоверчивый, а вместе с тем и до боли уставший. Чёрт знает, что нашло на них, ведь по всем мыслимым и немыслимым законам природы им сейчас следовало биться за жизнь друг против друга. — Почему нас кличут гиенами, знаешь? За то, что жрём падаль и за то, как смеёмся, — Шензи вцепилась в каменный уступ, царапая ладони. — Ну да. Только вот те, кто ржут громче всех, скоро помрут. Посмотри на Эда. Он раньше не был таким идиотом, но, видно, Предки сочли, что ему нет места на наших землях. Не то чтобы мне его жаль, но он хотя бы был полезным. — Его ещё можно исцелить, — ободряюще заявил Тимон, — если успеть. Давай отнесём его к Рафики. Мудрый старик многих спас от гибели. — Он уже мертвец. Эду оставалось полгода-год от силы. Шензи не знала ещё, какое решение останется за ней, но на миг понадеялась, что успеет предать его тело земле. «Быстро сгнил», — скажет она, когда голодная орава не найдёт такой свежий и такой аппетитный труп. Круг жизни прервётся и пойдёт другим ходом.

***

Тимон удостоился всяких разных почестей, да только это ему ничуть не льстило. Юноше приписывали устоявшееся перемирие с Землёй изгнанников — отщепенцы больше не совались на место под солнцем и не доставляли никому хлопот. Но радость от этой новости быстро сменялась странной, незнакомой щемящей тоской, когда перед глазами всплывал образ Шензи — тощей, измотанной и напряжённой. От тоски спасали разговоры. Каждый раз на том же месте — на холодном каменном уступе под россыпью звёзд, в укрытии от чужих любопытных глаз и ушей. — Мы хотели если не власти, то равенства, — признавалась хозяйка Чужеземья, вплетая бусины и кольца в смольные дреды. — Шрам был единственным, кто понял. Такой же отвергнутый, как и мы. — Не таким уж и хорошим королём он оказался, да? — Тимон разглядывал причудливые созвездия и понимающе кивал на каждое слово. — Предатель. Я опустилась до исполнения чужой воли — вот настолько низко я готова была пасть, лишь бы клан был сыт и здоров. Шрам был костлявый, мы толком даже не наелись. Но хоть что-то. — Знаешь, Шензи-Мари, — вкрадчиво начал он, — ты, между прочим, мудрая правительница. И справедливая. Отчего бы тебе не сделать шаг навстречу? — Да ни за что! — рявкнула вожачка. — С чего бы мне просить милости у тех, кто не даёт нам жить спокойно, а? — У вас уже перемирие — не без моей помощи, конечно. Так может дашь своему народу шанс зажить хорошо? Симба рад, что вы перестали поджаривать наших соплеменников до хрустящей корочки. — Снова унижаться? Ты, кажется, умом тронулся. — Не унижаться, а делать благое дело для клана. Я могу помочь. Ну, знаешь, устрою встречу, помогу вести переговоры… Дипломатия, словом. Мрачная и задумчивая тень пролегла на её опалённом солнцем лице, и Тимону оставалось только надеяться, что он не ошибся. Не мог ошибиться. — Передай королю, что я готова просить за своих людей, — она поднялась, окидывая взглядом владения. Слоновье Кладбище не могло и дальше быть их пристанищем. В день, когда Шензи наперекор себе преклонила колено перед королём и присягнула на верность, судьба её клана изменилась раз и навсегда. Голод и хвори остались в прошлом, уступив место другой жизни — всё ещё нелёгкой, но более предсказуемой и менее кровавой. Всё реже звучали слова «отщепенцы», «отбросы» и им подобные. Тимон смотрел и не мог нарадоваться тому, как день за днём хорошеет вожачка, как увереннее становится её походка, как сходят чёрные круги под хищными глазами, и как её народ уживается с жителями благодатных земель, залитых солнцем. И всё равно порой они возвращались на скалу, забытую и пустую. Сначала в дань уважения к месту, где было принято судьбоносное решение, а позже — уже по привычке. Потому что было что-то особенное в ночных разговорах, честных и никем не прерываемых. Тимон не мог смягчить чужое чёрствое сердце ничем, кроме простых житейских мудростей и воспоминаний из далёкой юности. Философия беззаботной жизни — Хакуна Матата! — оказалась очень даже близка Шензи, ибо за жёстким панцирем прятался всё такой же человек, желающий покоя, здравия и сытости. Битву на Скале Предков они вспоминали со смехом и стыдом, пусть и порой им казалось, что речь Тимона не была лишена смысла. Оба тактично молчали. Круг жизни неспешен, но однажды и в нём родится подобный союз. Однажды.