Х.
11 июля 2026 г., 22:36
***
Нет. Нет. Нет. Нет, нет, нет. Просто: нет. Нет. Это не может быть правдой. Это... это ведь такой очень несмешной розыгрыш, да? Кто там мог его придумать? ... Дилюк с чувством глубокого отвращения выронил тяжёлый конверт, приземлившийся на стол с глухим стуком, едва удержав себя о край столешницы. С таким никто не шутил, и он к собственному бездонному сожалению понимал, что это правда. Что это — не шутка. Что выведенное так криво, будто человека били электричеством, пока он это писал, единственное на весь огромный лист предложение — не идиотская шутка. Что все эти слова, все буквы, которые, казалось, никогда не должны были встать рядом... ...он отвернулся от бумаги и отшатнулся к стене, глухо ударяясь в неё плечом: голова так резко закружилась, что Дилюк чуть не потерял сознание прямо на месте. Вмиг стало настолько жарко и душно, дыхание забилось куском просмоленной ваты, став просто физически невыносимым, что он вдруг понял: ещё шаг, одно движение, один взгляд на этот кривой размазанный почерк — и все стены вокруг действительно рухнут прямо на него, погребая под собой вечным завалом и утягивая под весом прямо в глубины сырой земли. Мужчина с трудом взял себя в руки, чтобы подняться, придерживаясь за стену, и трясущимися пальцами поднял конверт обратно; чернющие, как сама смерть, чернила въедались напрямую в глаза до болезненного жжения, и хотелось лишь одного — никогда больше не смотреть на него. Он не мог издать ни звука, ни вдоха, и только усилием пробив вставший в горле колючий ком, прошептал, не веря собственному голосу: — Ч-что значит... «погиб... п-при исполнении»?.. Сама фраза ощущалась каким-то нереальным ударом напрямую в составляющие черепа; ничто в ней не звучало даже сколько-нибудь правдоподобно. Ну честно: Кэйа? ”Погиб“? Нет, это точно... не может быть правдой..? ... Не может же, да? От ощущения вселенской тяжести захотелось свалиться на колени и просто, не отдавая ни себе, ни кому бы то ни было отчёт, скулить подстреленным волком. Он слишком хорошо знал почерк Джинн, у неё как встроенной программой отдельные буквы писались с дополнительными завитками... Он глубоко вдохнул, пока не закашлялся, и, с прокисшей ухмылкой, протёр лицо ладонью. Превосходно. Он готов разбирать марки чернил и завитки на буквах, лишь бы не вдаваться в смысл слов. Лишь бы больше ни разу не перечитывать их. Не душить в голове их визуализацию, иначе его точно стошнит от следующего приступа воображения. Не пытаться, протаскивая через сотню мозговых отделов, полученный в конце концов смысловой жмых уверенно обзывать фантазией от перегрева в плюс двадцать семь. Четыре слова. Четыре слова, но из-за лившегося по спине холодного пота складывалось ощущение, что они пулями прошли навылет, а белая рубашка упрямо покрывалась кровью. Если бы так и было, если бы так и было, пожалуйста, переварить эту новость, не лишившись жизнеспособности желудочно-кишечного тракта, вопреки всем догмам здравого смысла и логики было бы в разы, в десятки раз проще. Дилюк насилу ровными движениями сложил письмо в конверт и с усердием сжал бумагу, придавая ему запечатанный вид, а после убрал куда-то в ящик стола, пряча за учётными книгами и другими письмами, с молящим в подсознании шёпотом уверяя себя самого, что однажды, когда дышать станет полегче, найдёт ему место получше. Кому он врал? Место получше только в огне. Это письмо, если осталось бы целым, выело бы его со всеми потрохами, даже подгнивающей совестью бы не побрезговало. Напротив: это было бы главное блюдо. ... Выпрямившись и закрыв рот ладонью, он быстрыми шаркающими движениями вышел за дверь — и только снаружи, несколькими поверхностными циклами ”вдох-выдох“ прогнав по лёгким свежий, но всё ещё слишком жаркий воздух, окончательно, насколько это было возможно, вернул себе самообладание. Дилюк пристроился к стене возле входной двери, опустив голову, чтобы скрыть взгляд от выжигающих солнечных лучей, и с подуспокоенным рассудком вернулся к мыслям о письме. В таком состоянии она бы не стала уведомлять его просто с донесением вестей?Он ведь твой брат, конечно стала бы.
Прежние завитки выглядели как спутанная колючая проволока; ей стоило бы взять в руки себя, а потом уже браться за перо...Почему не хочешь признать, что в этом есть глубинный смысл?
А может как раз из-за того, что никаких глубинных смыслов и нет,а ты просто боишься идти туда.
Потому что это невозможно, не так ли? Ну... Кэйа. Они точно об одном и том же человеке подумали? Может, есть ещё какой-то? — тёзка, например! Как бы — Кэйа. Кэйа, который лыбился на любую брошенную в его сторону фразу вне зависимости от её, одновременно, эмоционального и смыслового наполнения. Кэйа, который со звездой «я у папы трикстер, извините» во лбу выходил из абсолютно любой ситуации сухим, даже если топить пытались в первую очередь его самого. Кэйа, который... который, ну, Кэйа? Дилюк отвёл ладонь от лица, с немым пониманием глядя на блестевшие от влаги пальцы. Весь этот карточный домик из внешней лжи он всегда старался называть хотя бы «частичной правдой», но он знал настоящего Кэйю слишком хорошо, чтобы оправдаться перед собой — чтобы собственным оправданиям поверить. Но даже тот Кэйа, которого он знал — ...нет, это невозможно, не с ним — просто не мог умереть.Боишься идти туда:
на его похороны.
Он сполз по стене на сантиметров двадцать, зажимая руками голову с висков и нервно раздёргивая волосы. ”Похороны“. Жутко. От одного звучания этого слова дурное состояние значительно ухудшилось, а понимание, чьи они... Что это, к ужасу, реальность... ... Дилюк завалился к земле окончательно, пряча голову в коленях и с тяжестью грешника бесконтрольно плача. Первичный шок прошёл, и за ушедший ступор оставалось только хвататься руками, надрывным криком умоляя остаться. Но теперь из-под завала выбрались проклятыми гулями все переживания прошедших двух с половиной недель. Это всё он виноват. Пожалуйста, он признал вину и готов понести любое наказание, он искренне раскаялся уже раз тридцать за эти дни, — какому проклятому монстру за его слова пришло в голову решение наложить физической анафемой существо чужой смерти?.. Чужой... Нет, не так. Кэйа был кем угодно, но не чужим... Спёртый воздух лишь добивал истеричный плач, от каждого всплывавшего слова становившийся всё хуже: а кем, кем он был? не так ли ты его и называл? Пожалуйста... Он взаправду раскаялся, честно... Только не так, только не делайте этот кошмар наяву реальностью, пускай это будет отвратительный сон, да хоть зыбучее посмертие собственное, что угодно, что угодно — только не делайте это реальностью... Лишь когда манжеты, промокшие от слёз, стали почти что прозрачными, трёхнедельный вихрь воспоминаний улетел на достаточное расстояние, чтобы подняться наконец на ноги, выдышать скользкий ужас, провалившийся холодной тенью в желудок, и сделать шаг от винокурни. Этот клинок был приставлен к его горлу за совершённое, не иначе, и приставлен исключительно справедливо. Надо идти. Надо сделать шаг вперёд и напороться на нагретый металл шеей, сделать второй, вгоняя его глубже, третий, четвёртый, пятый, чтобы уткнуться по самую рукоять. Надо идти туда.***
Дорога вышла неестественно, неподобающе паляще жаркой. Дорога в метров восемьдесят. Идти дальше уже не выходило, толкал тело вперёд Дилюк насильно, заставляя себя делать каждый новый шаг. Он напрасно понадеялся, что за время пешком в пути сможет воскресить утонувший в слезах и насмерть там захлебнувшийся самоконтроль, но вместо этого каждое жалкое мгновение давило в спину остроконечной тростью. Прошлое... Да какое прошлое, три недели назад — это ещё не прошлое! ...рябило в глазах и отдавалось в ушах не иначе чем дьявольским наваждением. Почему так было всегда? Почему в тот день всё стало иначе — но не лучше, а в миллионы раз страшнее? Почему он, постоянно возвращавшийся раньше, в этот раз не вернулся? Почему ты никогда не следил за словами, начиная недельные ссоры с малейших пустяков, а в этот раз и вовсе... О, как бы Дилюк хотел вернуться в тот день и вырвать себе же язык, лишь бы никогда не произносить тех слов!.. Почему, почему, почему так всегда было?! Почему?! Жар с холодом начали метаться в мозгу, расплавляя его паром. Всё как всегда, но всё так... но в этот раз всё так отвратительнее прежнего! Две с половиной недели. Семнадцать дней он, словно покаянный, едва удерживал себя целым. Семнадцать полных ночей он беспокойно стоял у окна спальни, высматривая в тенях виноградников знакомый силуэт. Больше четырёхсот часов перед глазами непроходящей лихорадочной завесой висел тот вечер. Почему он просто ушёл? После тех слов? Почему он всегда просто сбегал? Почему единственное, что он себе позволил в ту ночь, это захлопнуть за собой дверь так, что со всех полок на расстоянии пары метров свалились книги? Почему ты не побежал за ним в эту про́клятую ночь, раз всё равно вылетел за дверь в ту же секунду, как понял, что, блять, выдал?! Дилюк уже не мог вспомнить, с чего началась очередная ссора. Сотая? Трёхсотая? За всю совместную жизнь они переходили на крик столько раз, что сосчитать уже было невозможно. Остался один лишь факт: они... он, Дилюк, её начал. Каждый. Грёбаный. Раз. Но в ту ночь эскалация была какой-то совершенно безумной, буквально по-настоящему про́клятой.Как после сказанного ты вообще сам себе верил, что он вернётся обратно?
Какая к чёрту разница, как было обычно, учитывая твои собственные слова?
Рагнвиндр остановился, глядя на руки, с больным ощущением признавая: скорее всего, если он и дойдёт до Собора, то вот дорогу обратно уже не переживёт. Чувство вины выжрет его раньше, чем он покинет столичный город. В моменте, той одинокой ночью, стоило лишь возмущённому, глубоко раненному лицу Кэйи исчезнуть за дверью, Дилюк чувствовал себя отвратнее, чем когда-либо раньше; он боялся смотреть собственному отражению в глаза, потому что не мог принять, что сказал. Таким тоном и с такой уверенностью, словно был одержим, не иначе. Словно действительно верил в произносимое. «Двуличие твоя вторая натура, подлость, блять, первая. Каэнри'анский шпион, которому значение чести если и ведомо, то безразлично!» Дилюк никогда не считал так. Уличить в двойственности он мог только в сочувствии, потому что знал, насколько Кэйа-на-публике и Кэйа-наедине-дома отличались. Ему было мерзко и противно от мысли, что он сказал это. Как так вообще вышло?! Что вообще произошло?! Ну что, что опять привело к ссоре — что побудило, какой злой дух, выдавить из себя такие слова? ... В итоге — он стоял перед мостом в оглушительной тишине, перебиваемой лишь всплесками воды по сторонам — ... ...да... ...в итоге, это стало последним, что между ними прозвучало... Необратимо последним.***
Окружение ощущалось бредом обратной пантомимы: слишком ярко, чисто и солнечно, чтобы быть хоть каким-нибудь образом достоверно. Дилюк не помнил, как прошёл весь метраж лестниц до Собора, как избегал всем телом сочувственных взглядов каждого собравшегося на этом расстоянии, от которых хотелось провалиться под землю; все мысли вертелись возле одной — он не имел никакого права находиться тут, не имел права выглядеть, словно пострадавший. Все улицы были особенно пусты сегодня, и пространство для вдохов там было ещё какое-то, но не здесь, не в этой невозможно-неправильной свежести теней высоких стен, пропитанных летним запахом зеленеющей листвы, — не в этой единственной точке, где жара была терпимой, у него получалось дышать. Не то что спокойно, нет: дышать вообще. На вымощенной маленьким кирпичом тропе собралось так много людей... Большинство из них были рыцарями, особенно выделялась по мрачному настроению отдельная небольшая группа, скорее всего, как раз тех, кто выходил с Кэйей в последний раз... Голова снова закружилась, но в этот раз уже от взрывного диссонанса, разрывавшего сознание в перемолотое мясо: это просто невозможно. Невозможно. Не с Кэйей. С кем угодно, но не с ним...Кому ты врёшь?
Неужели сам себе?
Жаль, жаль... Но ты знаешь, что себя тебе не обмануть.
И знаешь, что бесполезно, бессмысленно даже пытаться.
Джинн выцепила его из остальной толпы обеспокоенным взглядом и быстрым, шатающимся из стороны в сторону шагом пробралась к нему сквозь толпу собравшихся. Она находилась здесь достаточно давно, достаточно давно видела... всё... отпевание?.. и... дальнейшее... ... — Похорони меня тут же, я обратно не дойду, — Дилюк упёрся локтем в стену, не поднимая взгляд на подошедшего магистра. Голова уже не трещала, как всю дорогу, а натурально трескалась. — Тебя ещё не хватало, ну... — она положила руки мужчине на плечи, прижимая к себе и загребая в объятия, пытаясь утешить то ли его, то ли себя саму. Голос заметно охрип, звуча теперь как воющий в ржавых трубах ветер, а привычные бирюзовые тона формы заменил чёрный траур. — Мне жаль... Мне так жаль, правда... Я... я не знаю, что вообще м-могу сказать... Я едва то письмо осилила из себя выжать, больше... больше ничего не могу... Она беззвучно зарыдала, вжимаясь лицом в плечо и искренне пытаясь хоть как-то ещё себя контролировать из одного лишь осознания своего положения и необходимости быть сильнее. Быть той, кто это переживёт, но мир уверенно продолжал расходиться по каждому шву, роняя её в пучину отчаяния. — Он мне ведь... тоже... как брат был... — придавленным шёпотом произнесла Джинн, всё же найдя силы встать, после чего растёрла по лицу слёзы перчатками. Ткань бы впитала их, если бы уже не была насквозь мокрой. — Я... Подожди тут, я попрошу, чтобы... дали попрощаться место... Дилюк с вырезанным в горле молчанием кивнул, опуская взгляд в землю. Магистр провела всё время тут, каждую минуту, просвидетельствовала десятки чужих прощаний — и продолжала хлопотать только по должности, а не воле. Он не знал, как давно всё это длилось, сколько проклятых минут сам стоял над тем письмом. Он не видел... ...язык всё ещё не мог повернуться так, как надо. Не видел Кэйю. Тело. Последствия всего того, что наговорил. ... ”Тело“? Это слово, вдруг всплывшее в голове, ужалило стократно сильнее, чем понятие ”похороны“. Это, всё-таки, мероприятие, там конкретного адресата напрямую нет, это просто событие, да, траурное, но — событие... А этот связанный перечень — просто концентрат яда во плоти, не иначе. Правда. Ну правда. Эхо на границе сознания отозвалось выкрученным в оглушительный максимум истеричным смехом. Честно, ну какое ”тело“? Это же просто невозможно, даже как идея!Да-да, оно. Не хочешь слушать? Слышать это словосочетание? А как ты ещё хотел?
Ещё хочешь его ”живым“ назвать, что ли? А... ”Мёртвым“...
Ну да, ну да. ”Мёртвым“. Это звучит попроще, не так сильно бьёт.
Да ты даже с ним не сможешь честно назвать, потому что имя не лезет.
Потому что не хочешь признавать, что ли, до сих пор?
Джинн осторожно взяла его за руку, метаясь между желанием уточнить, точно ли Дилюк к этому готов,нет, не готов и никогда готов не будет,
или ему надо время, но Дилюк коротко кивнул, вслух произнеся только глухое «идём».Давай тогда вместе признаем. Вслух. Для тебя одного вслух.
Как же невообразимо неправильно звучит
«мёртвый Кэйа».
***
От тени до увенчанного бесконечными белыми букетами гроба расстояния всего-то в шагов пятнадцать, но вот пройти их оказалось чем-то невероятным. Казалось, земля сейчас рассыплется мелкой крошкой, всё провалится во тьму, и он упадёт следом. Может, упади он куда-то в недра тьмы, где голодные тени обглодают каждую кость, на душе было бы хоть сколько-то легче... Джинн добровольно отошла назад, к остальным пришедшим — из долетавших обрывков слов сложилось понимание, что вся церемония в целом почти завершена, пора бы расходиться. А ему бы только на что угодно внимание отвести, лишь бы не поднимать головы. Не видеть, как белую обивку редкими каплями измазала красная кровь — ещё яркая, не иссохшая, как окислившаяся медь. Как сквозь прозрачную сероватую отделку лёгких одежд — ткань хорошая, точно Джинн постаралась — проступали чуть тёмные бинты, с почти незаметным, но таким абсурдно-броским кровавым затенением изнутри; кровь действительно было плохо видно — ...с таким количеством слоёв это ведь не так уж и удивительно... Но даже так её было чересчур много, потому что это, конечно, не единственный раз, когда рану перевязывали. Не первый. Но теперь уже последний... Рассмотреть под плотной тканью рукавов что-то возможным не представлялось, но на открытых предплечьях расходились спутанной последовательностью кривых десятки старых и свежих шрамов. Дилюк осторожно положил ладонь на запястье, тёплое уже только из-за тёплого воздуха, гораздо холоднее, чем надо... У запястья ещё был заметен белый, в пустеюще-бежевой обводке, давно заживший шрам. Воспоминания как молния ударили в голову — так, что ноги подкосились. «Хватит шастать по ночам невесть где! Достал! Грёбаный рыцарь-полуночник!» Дилюк тогда вернулся под утро, часа в четыре, и Кэйа был первым, на кого он наткнулся. Его вылазки шли вторую ночь подряд; спокойно, привычно, без каких-либо происшествий, зато вот дома они были — и не единичные. История за этим шрамом ему была слишком хорошо знакома,ты ведь знаешь причину за ним,
но когда он увидел ту рану впервые, опасения были тревожнее, чем в итоге оказалась правда. Кэйа отмахнулся от него рукой, собравшись вернуться в спальню и бормоча что-то из разряда «да и чёрт с тобой» — Дилюк уже не помнил, не до того было — и именно в этот момент Дилюк перехватил его, хватая за закрытое длиннорукавной сорочкой запястье, перемотанное наспех бинтами. Кэйа поймал его испуганный взгляд за мгновение, сразу же вырывая руку и отходя на пару шагов в сторону. «Это... с тренировки... Спарировал криво...» И тут же скрылся за ближайшей дверью. Вернулся через пару часов и всё оставшееся время недвижно пролежал на противоположном краю кровати. Настаивать надо было и дольше, и иначе. Может, вообще от двери не отходить до получения объяснений напрямую от Кэйи — если тот, в таком случае, вообще бы вышел... Позже утром того же дня Дилюк, конечно, на тренировочную площадку наведался, чтобы убедиться в правдивости того объяснения. К его великому счастью, это действительно было правдой, но легче от этого не стало. Причина была до одури проста — неверно поставленный блок на удар из-за усталости. Альберих перед окружающими даже объясняться не стал, откуда эта усталость взялась, открестился смутными оправданиями и скрылся, чтобы перевязать рану. Про причину усталости Дилюк догадался тогда сразу — и то лишь со слов Кэйи, встретившего его раздражённым обвинением в ночных загулах. Это не было обвинением, никогда, и они оба это знали, но никакого дельного разговора всё равно не вышло. Один старался вообще эту тему больше не поднимать, ещё глубже уходя в себя, другой от осознания собственной причастности не мог и слова связать. Так и ушло всё. Только сейчас Дилюк видел всё это, открытое, цепляясь взглядом за каждый шрам и с каждым новым ненавидя себя больше. Вообще, учитывая их занятия, раны были неизбежны — у Дилюка и своих хватало. Но с той ночи он переживал, как бы опасения не начали подтверждаться. Может, они и с более ранними шрамами имели связь, просто узнать об этом не выходило: тогда сам Кэйа отмалчивался, а сейчас уже никто не скажет... Было ли это когда-то правдой? и если да, то сколько раз? Сколько на самом деле он оставил шрамов, даже не подозревая о них? Сколько из всех этих следов на теле и руках никогда не были боевыми?.. Замыленный от слёз взгляд выстраданным медленным движением сорвался, как налипший, поднялся к лицу. Сердце пропустило несколько ударов. Такой... напряжённый. Неспокойный. Даже мёртвый, никакой расслабленности. Но от этого до сих пор выглядел, как живой, если бы не абсолютно чужая бледность кожи. Одновременно — такой, как был всегда, но эти мелкие детали как паутинкой трещин по стеклу уничтожали всю фасадную ложь. На этой бледности последние капли рассудка вылились со слезами, растекаясь по щекам и исчезая, падая на лепестки цветов. Под губами остался чуть темноватый смазанный след от вытертой крови, особенно выступили тени под глазами... Чем больше он всматривался, чем больше находил этих мелких отличий — тем сильнее темнело в глазах. — Кэйа... — настолько тихо и глухо, что показалось, он и вовсе не произносил имя вслух. Надо было раньше. — Я... не... я не хотел... Кэйа... Теперь уже поздно. Уже некому. «Прости» встало в горле крупной острой костью, так и не вырвавшись наружу. Он не имел права просить прощения. Какие слова произносить теперь имело хоть какой-то смысл? Раньше надо было говорить. Раньше надо было думать, что говорить.Сейчас, что бы ты ни сказал, толку никакого не будет.
Уже можно не обдумывать: последствий больше не будет.
Можно говорить что угодно и молчать о чём угодно,
ему хуже от твоих слов, от твоего молчания уже не станет. Что вообще ещё хотя бы можно сказать? «Брат»? У Джинн было больше прав так обращаться к Кэйе, учитывая, что последний раз Дилюк называл Кэйю ”братом“ лет пятнадцать назад, если не больше. «Мне жаль»? Ну конечно. Ты правда в это веришь? Единственный, кого тебе сейчас жаль, это ты сам. Естественно, естественно ты ”жалел“... Все эти дни — а надо было, блять, не жалеть о сказанном, а искать его до отказа ног. Надо было не смиряться с каждым новым днём, что рано или поздно он вернётся, а все семнадцать дней мониторить площадки для тренировок, прочёсывать каждый метр леса. Надо было. Было. Было, сейчас это всё так бессмысленно и эгоистично, прямо до обжигающего за всего себя стыда. Теперь твоё «рано или поздно» превратилось в никогда. Никогда не услышит, никогда не простит, никогда не ответит, никогда не вернётся. ... ”Такой, как всегда“?.. Всегда... всегда ли он выглядел таким напряжённым, словно вымученный в неволе пленник?.. Хоть раз наедине за последние два десятка лет он вообще позволял себе расслабиться? Да за кого он, в конце концов, себя самого держал?.. ... «Ничего... так... Сон... не лучший...» От резкого пробуждения Кэйа даже оправдание себе быстро состроить не смог, только привычными неясными отмазками что-то выстроил и отполз подальше, испуганно осматриваясь по сторонам. Это было так давно — может, лет шесть назад? семь? Дилюку самому отчего-то тогда не спалось, сидел у окна, высматривал что-то во тьме, пока неожиданно не услышал из-за спины приглушённые звуки. Кэйа — ворочался во сне, зажмурившись, что-то тихо шептал про себя. На осмысление увиденного Рагнвиндр потратил секунды четыре, не больше, и сразу же подошёл разбудить от кошмара. «Спасибо... Всё... всё в п-порядке...» Но, несмотря на время, Кэйа в ту ночь так и не заснул. На предлог расспроса промолчал, отвернувшись. Дилюк согласился с этим ”в порядке“, потому что почувствовал, что Кэйа ему всё равно ничего говорить не собирался, лишь смял всё в ком и спрятал в себе, как всегда это делал. Отвратительно. Так отвратительно. «Ты... боялся меня?» От этой мысли стало так холодно, что он сам для себя не понял, как устоял на ногах ровно вопреки желанию испариться кровавой дымкой и затеряться где-нибудь. Так хотелось сказать что-то. Правильное, нужное, необходимое, честное — но кому?.. кто теперь будет слушать? кто будет верить и кто из вас двоих действительно верил этому ”правильному“? было ли хоть что-то правильное все эти года? Были ссоры и скандалы — и были постоянно; с таким чувством, будто это единственное стабильное, что между ними вообще происходило. Кошмары об одном и том же на двоих, словно клятву «быть всегда и во всём вместе» извратили самым мерзким образом, превратив в односторонне-общие мучения. Запах крови от обоих, который каждый перебивал чем-то своим. И молчание. Никогда не добровольное, но никогда так и не переборотое. Молчание, кажется, самое постоянное из всего этого списка, где ничего правильного нет. Оно даже сейчас с ними вяжущим клеймом, продолжало своё гадское занятие по методичному умерщвлению, взрезая любые попытки составить звуки в произносимые слова. Какое же это всё лицемерие; едкое, эгоистичное, ноющее, как застрявший в плече осколок лезвия. Ты сам виноват по пункту, в котором его обвинил. Двуличный. Стыдишься и молчишь, не можешь вслух сказать, что его смерть на твоей совести. Кэйа хотя бы двуличным иначе был — в вечном образе возвысившегося трикстера, с вечной ухмылкой на лице, с вечным прищуром глаз, словно скрывавших какую-то мировую тайну. И сейчас было так больно понимать, насколько насквозь лживым был этот образ. Так тошно понимать, что всё это время Дилюк видел его настоящего и ничего не мог, не пытался исправить. Так тошно понимать, что всё это время Дилюк, вероятно, был единственным, кто видел его настоящего, и что теперь исправить что-либо невозможно. ”Невозможно“ вгрызалось в мозг нематодой, убивая прямо изнутри. Этих ”невозможно“ теперь так много, что их количество причиняло настоящую физическую боль. — Кэйа... Мужчина наклонился вперёд из последних сил; запах крови, сесилий и хвои ударил в лицо, словно осевший на теле тяжёлый туман. Когда Альберих возвращался, после ссоры или просто с патрулей, от него всегда пахло кровью и хвоей — проходил мимо, перебросившись коротким приветствием, и шёл скорее вымывать с себя этот запах, возился пару часов, не меньше. Насколько запах крови въедался за недели в кожу и волосы, что приходилось так сильно мучиться, пока не выбьется окончательно мылом и шампунями? ...всё ли, чем он занимался дома, он делал добровольно? ...считал ли он это место ”домом“?.. «Что ты... делаешь?» Наверное, если бы Кэйа предварительно не слышал его шаги, от неожиданного вопроса точно бы подскочил. Вообще, можно было и не спрашивать, всё и так было видно: он только сидел и зашивал рукав своей формы, разорванный широкой полосой где-то в районе середины предплечья. Сегодня он весь день был свободен, поэтому, видимо, особо никуда не торопился, да и Дилюк должен был вернуться позже. Из одежды были только штаны от пижамы, распущенные волосы закрывали плечи, но не более: на руке заметилось само ранение, которое после обработки Кэйа бинтовать не стал — вряд ли он решил бы откладывать это, поэтому несложно было догадаться, что он просто не смог справиться одной рукой. «Ничего... Всё равно, почти закончил». Он отложил одежду и нитки на тумбу, зажав ладонью рану и глядя на прервавшего его Дилюка с выражением «чего тебе от меня надо?», даже не нервничая, а как-то смиренно и устало. «Тебе помочь?» Кэйа промолчал в ответ, ответив только скошенным подозрительным взглядом, хотя точно хотел отказаться. Бинты лежали там же на кровати, частично размотанным тонким рулоном, так что хоть уходить никуда не пришлось. Если бы он тогда вышел из комнаты, по возвращении, уверен, Кэйи бы там уже не было. «Не больно?» Дилюк спросил на автомате, просто из привычки, но он действительно переживал, не слишком ли перетянул бинты; пусть хрупким Кэйа никогда не был — и сейчас тоже, без привычного напряжения, не столько расслабленный даже, сколько утомлённый. «Нет». Он ответил в ту же секунду. Тоже — такой же, но уже своей собственной, заученной фразой. «Кэйа?» «Я же сказал, нет». Закончив с перевязкой, Дилюк притянул Кэйю к себе, крепко сжимая в объятиях, стараясь не задеть рану. Надо было всё-таки тогда сказать вслух: «не терпи, если больно», — но это про́клятое убеждение, что проговаривать такое одна суть бессмысленно, так и не дало произнести нужные слова. И всё, чем закончилось воспоминание — сухие слёзы в глазах, боязливый поцелуй в шею, ответом на которые Кэйа только измотанно вздохнул, опустив голову. «Всё правда нормально, хватит...» Память ревела пробитой дробью пластиной, гудя от напряжения. Все эти ”нормально“, ”в порядке“... Он всегда знал, что честности в этих заготовленных словах не было, но продолжал жить с убеждением, что, раз уж два десятка лет так прошли, пройдут и все оставшиеся. Он слишком привык, напрочь забыв, что когда-то давно, когда первые раны от той ночи заросли на обоих, между ними было какое-то подобие взаимной заботы. Прошлое подожжённой стружкой оседало на руках, и из сжатого горла вырвался неслышный хрип, практически нечленораздельный, сбитый, как прилипшее к стеклу крыло засушенной в рамке бабочки. — Это всё моя вина... Дилюк подобрался, опускаясь на колени перед небольшим постаментом с гробом, чувствуя лишь, как по щекам бесконтрольно стекали быстро остывавшие на ветру слёзы, задыхаясь наживую. Перед глазами уже не мелькали замедленным движением скомканные ленты воспоминаний, только стояла чёрная въедчивая пелена. — Я не заслуживаю твоего прощения... и никогда его не заслужу. Даже сейчас все мои слова... так эгоистично звучат. Я не имею никакого п-права... это... это говорить, но... я надеюсь... сейчас тебе уже... легче... Там, где меня... наконец-то не будет рядом.***
Что происходило дальше он вспоминал лишь отдельными обрывками, каждый из которых был вытушеван серой пылью, застелившей весь мир. Череда утешений. Такая долгая, будто это длилось бесконечно, а он лишь грузно кивал, уперев взгляд в пол, не в силах вынести ни единого слова сочувствия. Джинн подходила к нему, что-то объясняя — и про ранение, и про сражение, все те детали, от которых лучше не станет, но которые тем не менее хотелось-надо знать, и к ним против воли Дилюк прислушивался, мрачнея, хотя казалось, свет на него уже и так никогда не упадёт, с каждым новым словом. Всё так до безумия нелепо-обыденно, что казалось какой-то байкой, а не произошедшим совсем недавно событием: Джинн, судя по её виду, тоже переживала диссонанс психики, из-за чего рассказывала скомканно и сама — неверяще. К образу Кэйи привыкли все так, что его смертность из списка характеристик просто исчезла. Оказалось, что нет, не исчезла, всегда там же оставалась. На патруле наткнулись на группу вооружённых контрабандистов, которых в итоге оказалось больше, чем предполагалось. И ведь действительно звучало так заезженно, что бирку ”а это факт“ подвязать ощущалось кощунством и издевательством. Никакой героической смерти, никаких добровольных уходов, а такая... возмутительная случайность!.. Хотя, если бы всё было так просто... Но со слов остальных рыцарей, когда все уже поняли: численное превосходство опытом они так просто не передавят, Кэйа, который тоже это понял, а может и вовсе знал заведомо, выходить из боя не стал. Не проговорив никаких объяснений, почему так решил. В дороге, сколько его пытались, раненого, довезти до города, тоже ни словом не обмолвился. — Может... ты знаешь? — тихим шёпотом спросила Джинн, чуть обернувшись к мужчине лицом. — Он... — вина и стыд бросали из стороны в сторону, но вечерняя свежесть помогла немного утихомирить эмоциональный шторм. — Я уверен, Кэйа этим сказал, что готов умереть за Мондштадт. Как он произнёс это так чётко, уверенно — рухнуло внутрь загадкой. Это ведь не ложь. Просто... частичная правда. Переспрашивать отдельно, от чего он в итоге умер, не пришлось — Дилюк, ещё впервые увидев тело в гробу,”тело“, как же мерзко,
на перевязанную в толстый слой бинтов грудь насмотрелся. Почти по центру бордовой тенью под тканями рдела кровь. Так что с краткого пояснения от Джинн на поверку оказалось — на пробитом лёгком и кровопотери список травм, в остальном, заканчивался, только небольшие порезы от других ударов показывались там, где не было бинтов. Дилюк не смотрел, какая была реакция у магистра на его слова, продолжая уверенно буравить взглядом кирпичную кладку под скамьёй, и от этого занятия оторвался, когда передали, что всё уже закончилось. Один день, с утра для Джинн и с полудня для Дилюка, проскрипел целой неделей. Домой он возвращался молча, в прижатом оцепенении, даже не понимая, что там за пытку ему устраивала память о прошедших днях. Не видел и не слышал, потому как все голоса звучали гулко и пусто, как скрежет металла над водой, в которой он без желания подниматься валялся, задержав дыхание. И только в спальне, в мёртвой тишине, осознание всего пережитого обрушилось, погребая под собой, так же резко, как оползень. Ночь в окнах навсегда стала лишь декорацией. Он не придёт. Кэйа больше никогда не придёт. Кэйи больше нет. Он даже слов за собой не оставил. Не он говорил что-то последним. Кэйа мёртв. Никто не встретит в дверях с паникующим взглядом, потому что Дилюк снова вернулся только под утро. Никто не прижмётся со спины, осторожно сводя руки, боясь любого движения, но всё ещё искренне, и некого обнять самому. Подгрызавшим термитом в памяти на этот поток сознания отозвалась одна из ночей многолетней давности. Кэйа как-то простудился на одном из дежурств и в итоге к вечеру чувствовал себя совсем уж плохо. Даже собирался переночевать где-нибудь подальше, чтобы не заразить случайно, но Дилюк каким-то образом убедил его остаться, чем-то из разряда «я так просто не заболею, ложись спи давай». Ту ночь Кэйа полностью проспал, прижавшись к Дилюку, как бы тот ни ворочался, только в часы позднего утра проснулся и отодвинулся. С тех пор Рагнвиндр для себя принял, что это не случайные повороты, а осознанные желания, сам мог обнять перед тем, как заснуть. ...но всё осталось только карточками памяти... Мужчина рухнул на кровать. Плач теперь не выжатый, как днём, не беззвучный, как на похоронах — надрывный вплоть до кашля, кричащий от боли. Ненависти к себе самому, что даже сейчас все его мысли звучали так посредственно-эгоистично. Никто больше не сбежит в ночь, чтобы хоть как-то прервать очередной скандал. Никто не вернётся через полторы недели в полночь с выражением лица, будто его тут насильно удерживали и лучше б уж не возвращался. Никто не принесёт запах хвои из леса, который, в отличие от крови, смыть так и не выходило. Дилюк сгрёб в руки, прижимая к груди, холодную простынь с той стороны, где обычно спал Кэйа. Едва слышная хвоя до сих пор осталась, но этот запах только сильнее вбивал в сердце ржавый штырь мучительного осознания. Ему некого ждать, его некому ждать. И всё из-за тех слов. ... Больше не висели в голове в петлях лживые фантазии, что он ещё вернётся — они задохнулись окончательно, оставляя только мёртвое поле необъятной пустоты, а из-под земли вылезали, как посмертно живые,так и есть
десятки воспоминаний. Все бесчисленные ссоры, после которых никто никого не прощал. Все редкие ночи, когда и без того ”неправильные“ отношения становились ещё порочнее. Все единичные моменты тишины, когда не было правильного и неправильного, только неспособность связать пары слов, из-за чего ”неправильность“ обретала очередной виток. Себя не заткнуть. Себя из себя не выгнать. Себя из себя не выжечь. С каждой картинкой прошлого рыдать хотелось только пуще, пока у самого лёгкие не надорвутся. Было столько знаков, когда надо было обратить на его поведение отдельное внимание, но с самого начала прошло столько времени, столько лет, что даже в прошлом его извинения ничего бы не изменили. И всё, что было раньше,все встревоженные крики «прекрати бродить по ночам»,
все показные усмешки «да, я, вообще-то, так и задумывал, ха-ха»,
все вынесенные хрипы «оставь меня в покое хотя бы сегодня»,
все сдержанные стоны «делай что хочешь, всё нормально»,
всё теперь лишь жестокая пытка. Его больше нет.
Примечания:
Однажды стеклофанфики по Геншину станут причиной моей смерти от остановки сердца, но знайте, если это произойдёт, я умру без сожалений.
