Метаморфозы разного рода

Мануэла была уже взрослой сеньоритой, почти что хозяйкой дома. Она не сразу научилась справляться со всеми обязанностями, но бабушка, донья Эстрелла, помогала ей. Со временем Мануэла привыкла давать распоряжения слугам, принимать гостей и вести дом без лишних расходов и ненужной экономии. И хотя вслух её редко хвалили, Мануэла всё чаще ловила себя на тихой гордости, когда дом жил спокойно и правильно благодаря её стараниям. Но занять мамино место за обеденным столом она так и не смогла, и место хозяйки оставалось пустым. Мама умерла десять лет назад. Мануэла помнила службу в церкви, строго-безразличных святых, отца в трауре с окаменевшим лицом, и как страший брат, Диего, незаметно взял её за руку. С тех пор их дом подёрнулся какими-то особыми тишиной и холодом. Мануэла сдерживала горе на людях, но её подушка часто была мокра от слёз. Лицо мамы в памяти постепенно покрывалось туманом, но она помнила её большие карие глаза, ласковые руки и мягкий голос, как тепло и спокойно было рядом с ней. Отец с тех пор стал молчаливее и суше, а после недавних кампаний в нём появилась жёсткая собранность, от которой Мануэле порой делалось не по себе. Он по-прежнему двигался легко и быстро, но само присутствие его стало тяжелее. И всё же, когда он возвращался из морского похода, Мануэле становилось немного легче. Став адмиралом, отец больше времени проводил на суше, но меньше — дома. Тем не менее он звал её посидеть рядом, когда выдавался свободный час, или брал с собой на утреннюю прогулку. Он расспрашивал о делах, о настроении, и тёмные глаза его внимательно задерживались на её лице. В такие мгновения Мануэла снова чувствовала себя просто дочерью, а не взрослой сеньоритой. Отец не торопил её с замужеством, хотя Мануэла знала: стоит ей сказать о готовности, и наречённый сделает предложение. Дон Рикардо был ей по душе, и в его взгляде, неизменно почтительном, в последнее время всё чаще проступала теплота. Иногда она думала, что в доме мужа ниточка в детство оборвётся совсем. Однажды по возвращении — слава Богу, живым и не раненым — после обычного приветствия при всех, отец послал за ней. В кабинете он, как всегда, обнял её, только в этот раз объятия его были дольше и крепче, а во взгляде появилось что-то непривычное, почти горькое. Она не понимала, что случилось, но тоже обняла его сильнее, чувствуя, как тревога и неясные предчувствия холодной рукой сжимают её сердце. За ужином отец объявил в своей обычной сухой манере, что скоро женится. Донья Эстрелла чуть приподняла брови, Диего отложил вилку. А Мануэла почувствовала, будто у неё разом отнялись силы. Отец лишь добавил, что его избранница — англичанка. И больше об этом не заговаривал. Диего, видимо, принял женитьбу отца как должное. Тем вечером, когда они ненадолго остались вдвоём, он лишь пожал плечами: — Десять лет вдовцом — немалый срок. Я, признаться, думал, что он больше не женится. Сказано это было спокойно, почти обыденно, но Мануэлу почему-то задело почти до слёз. Наверное, для Диего всё выглядело проще. У него были служба, море — иной мир за пределами дома. Она же всё это время жила так, словно их маленький мир после смерти мамы останется неизменным. И отчего после стольких лет отец вдруг решил жениться — да ещё на англичанке, — Мануэла понять не могла. Донья Эстрелла несколько дней хмурилась — то ли её сын не стал объясняться, то ли услышанное ей не понравилось. Когда Мануэла спросила её, та лишь ответила, что это его дело, но коротко погладила внучку по руке. Несколько раз Мануэла почти решалась спросить отца. Во время прогулок она шла рядом, слушала его размеренный глубокий голос и всякий раз думала: сейчас. Но слова так и не сходили с языка. Мануэла слишком хорошо знала то холодное выражение его лица, когда кто-нибудь позволял себе лишнее любопытство. Да и не в испанских обычаях было дочери спрашивать с отца. Мануэла решила, что когда эта женщина войдёт в их дом, она встретит её, как должно: учтиво и с достоинством. Так, словно ей это ничего не стоит. Но от этого было не легче. Иногда Мануэла думала: а как же мама? Грядущая свадьба ощущалась почти что предательством. Разве плохо им вместе, с Диего и бабушкой? Неужели память мамы не стоила того, чтобы хранить ей верность? Разум отвечал, что прошли годы, что Церковь разрешает вдовцам жениться вновь. Но это не приносило утешения. В конце концов, Мануэла решила, что верность до гроба существует лишь в сказках, вместе с драконами, похищающими принцесс, ведьмами, что летают по ночам, да прочими небылицами. Но даже в сказках овдовевшие отцы женятся снова, подумала Мануэла. И у героини появляется мачеха. Мануэла впервые увидела её в величественном старом соборе. Почему-то она представляла новую жену отца женщиной его лет, зрелой и степенной, под стать адмиралу с седыми висками и тяжёлым взглядом. Но рядом с ним стояла молодая девушка — её ровесница, тонкая и лёгкая. С прямой спиной и невозмутимым лицом, светловолосая и светлоглазая, в волнах шёлка и кружев, донья Эмилия приняла руку её отца. Отец редко надевал парадный мундир с муаровой лентой и орденом Сантьяго, и оттого церемония казалась Мануэле слишком торжественной для одной лишь свадебной радости. Гости, видимо, тоже прониклись этим чувством. — Невеста очень хорошенькая. И совсем молодая. У Мануэлы был хороший слух. Помогая бабушке с зацепившейся мантильей, она невольно услышала тихий разговор нескольких женщин. — Будто в Испании никого не нашлось, — почти шёпотом заметила другая дама, в которой Мануэла узнала мать лучшей подруги, донью Долорес. — Совсем не похожа на его первую жену, упокой Господь её душу. — Быть может, ему нравятся блондинки. — В известном возрасте даже самые достойные из мужчин могут потерять голову от свежего личика. И неважно, кто его обладательница. — Хм. — Или её семья очень богата. А если нет — скоро всё станет ясно. — Донья Долорес! — Она родилась без титула. Но вы только посмотрите, как они держат себя — и она, и её мать! Сроду не скажешь, — донья Долорес резко выдохнула. — Всё-таки это неравный брак. Не знаю, что ещё он мог найти в этой английской девочке… Как бы то ни было, подумала Мануэла, у этой девочки теперь есть всё. Красота, титул, её, Мануэлы, отец и дом, где она, приехав со своего острова, теперь будет хозяйкой. И у неё была мама. Родители доньи Эмилии после свадьбы остались в Кадисе на несколько дней. Сеньора Рид, тоже блондинка, была красива и моложава. С новой семьёй дочери она держалась безукоризненно и, кажется, ни разу не улыбнулась. Даже с дочерью она была сдержанной, но, как Мануэла вскоре заметила, только на людях. Несколько раз ей — ненарочно — случалось услышать, что наедине тон их разговоров меняется. Донья Эмилия говорила тише и быстрее обычного, а сеньора Рид — спокойно и медленно, словно сдерживаясь. К досаде Мануэлы, в которой она не хотела себе признаваться, говорили они по-английски. Иногда сеньора Рид брала дочь за руку, а донья Эмилия молча прижималась к матери плечом, и тогда Мануэле отчего-то становилось тоскливо. Сеньор Рид — тоже адмирал, как и её отец — поначалу казался Мануэле воплощением тех редких и даже уважительных, но недобрых фраз об англичанах, что отец позволял себе за ужином с сослуживцами. До этого дня она ни разу не видела английского морского офицера вживую. Его светлый взгляд оставался непроницаемо-спокойным, но временами в нём появлялась цепкая внимательность, словно он оценивал вражескую эскадру. Мануэла невольно представляла, как он отдаёт команду бортового залпа. Если бы не недавний мир, такой залп мог бы прийтись и по «Сан Игнасио» её отца. В детстве Мануэла слышала разговоры об осаде Кадиса, обстрелах и высадке англичан. Отец тогда велел не слушать трусов и глупцов, но после ей не раз снился чёрный дым над бухтой, разрушенные белые стены, и корабли под чужими флагами с крестом. Поэтому, глядя на статную фигуру адмирала Рида в мундире и при шпаге, Мануэла чувствовала невольную тревогу. Особенно когда взгляд его тяжелел, задерживаясь на её отце. Но на второй день свадьбы офицеры сменили парадные мундиры на гражданское платье, и сеньор Рид стал казаться менее суровым в светло-сером расшитом камзоле. Он пару раз улыбнулся Мануэле, а вечером того же дня она видела, как нахмурившаяся было донья Эмилия сначала лишь покачала головой в ответ на слова отца, будто не веря, но через несколько мгновений уже смеялась вместе с ним. В тот же день он снял с дерева Люцеро, неудачно зацепившегося когтём. Мануэла подумала, что отец у доньи Эмилии, кажется, не такой строгий, как у неё. И всё же — что родители, что сама донья Эмилия — все они держались на свадьбе так, словно это был обычный семейный визит. Мануэле всё чаще казалось, что понять, о чём они думают на самом деле, невозможно. Между тем жизнь в доме начинала меняться. У Мануэлы теперь стало больше времени и меньше дел. Донья Эмилия заняла место хозяйки, и они с сеньорой Рид подолгу говорили с бабушкой о слугах, визитах и тонкостях ведения испанского дома. Иногда донья Эмилия обращалась и к Мануэле — ведь прежде многим в доме ведала она. Раньше Мануэла завидовала более беззаботным подругам, теперь же порой чувствовала себя почти забытой. Бабушку утомляли хлопоты, Диего пропадал на службе. Отец почти всё время проводил с гостями и новой женой. Да и пристало ли ей, как ребёнку, требовать его внимания? Встречи с подругами теперь тоже стали другими. Они — а чаще их матери — как бы невзначай расспрашивали о новой жене отца. На многие вопросы Мануэла не знала, что отвечать, да и само обсуждение семьи с посторонними казалось чем-то недостойным. Она улыбалась и меняла тему — как бабушка, когда разговор заходил дальше, чем следовало. С лучшей подругой им всё же удалось поговорить о своём, хотя даже та осторожно призналась, что хотела бы узнать донью Эмилию поближе. Мануэла и сама этого хотела — молодая англичанка всё больше занимала её мысли. Пока же она невольно завидовала, когда донья Эмилия уезжала с матерью по делам. Но навязываться не позволяла гордость, намекнуть между делом — смущение. Да и мешать им проводить последние дни вместе казалось неправильным. Но сеньора Рид пригласила её сама. Тем утром Мануэла читала в библиотеке, когда туда вошли мать и дочь. После краткого приветствия сеньора Рид, коснувшись её руки, на хорошем французском предложила присоединиться к поездке. Мануэла согласилась сразу, хотя постаралась не показывать радости слишком явно. В карете сеньора Рид расспрашивала Мануэлу о привычках, вкусах и занятиях с той непринуждённой внимательностью, в которой не было ни любопытства, ни обязанности. И Мануэла сама не заметила, как стала отвечать свободнее обычного. К её облегчению, донья Эмилия не ревновала, тоже вступив в разговор.

***

Миссис Рид почти сразу обратила внимание на эту молчаливую девушку: слишком внимательно смотрела та на её Эмили. Взгляд ребёнка, обделённого тем, что есть у твоего. Мануэла была похожа на отца — к счастью, главным образом внешне. Те же правильные черты, чёткая линия рта, выразительные чёрные глаза. Но взгляд их не был внимательно-тяжёлым, как у дона Альваро: в нём чувствовалась тихая печаль. Остаться без матери в нежном возрасте, привыкнуть к роли хозяйки — и вдруг увидеть, что отец привёл в дом новую жену. Одних с тобою лет. Миссис Рид стиснула зубы. К отцу Мануэла, по-видимому, была искренне привязана. Донья Эстрелла же, при всей любви к внучке, казалась женщиной, мало склонной к нежности. Оттого, должно быть, среди взглядов, которыми здесь встречали Эмили, — насторожённых, оценивающих, — взгляд Мануэлы выделялся немым вопросом, слишком серьёзным для праздного любопытства. Ей лучше не знать ответа, подумала миссис Рид. Она видела, как Мануэла смотрит на неё рядом с дочерью, и невольно прониклась сочувствием. В конце концов, дети не в ответе за грехи родителей. Она посоветует Эмили быть внимательнее к Мануэле и чаще вовлекать её в разговор. Если бы только Эмили была терпеливее к людям и не так упряма! Не так беспощадна к чужой гордости. Если бы только в ту ночь… Миссис Рид резко оборвала мысль и сжала руку дочери. Эмили ответила тем же и чуть улыбнулась. Чтобы отвлечься, миссис Рид внимательнее посмотрела на платье Мануэлы. Оно было уместным, подобающим девушке её положения — и удивительным образом приглушало её красоту. Пыльно-жёлтый оттенок делал её почти незаметной, а слишком закрытый вырез и удлинённые рукава придавали вид скорее милого и скромного ребёнка, чем взрослой девушки. Тут миссис Рид вспомнила ту даму, что в день свадьбы шёпотом отпускала колкости. Кажется, именно она покровительствовала Мануэле. И явно усердствовала, советуя наряды, осознанно или нет. Конечно, когда на выданье три дочери, а ты сама — вдова и тоже не прочь выйти замуж, красивая подруга дочери должна выглядеть… безопасно. Некоторые платья Мануэле явно советовала бабушка, и они шли больше, хоть и подходили скорее для церкви. Другие, как обмолвилась сама Мануэла, она заказывала по своему вкусу, и они были ей к лицу более всего. У портного Мануэла держалась чуть в стороне и, кажется, вовсе ничего себе не выбирала, хоть и с вниманием рассматривала ткани и последние модные гравюры из Парижа. Она словно старалась не перетягивать на себя внимания. Но миссис Рид с Эмили всё же убедили её заказать новое платье. — Посмотрите, Мануэла, — заметила миссис Рид. — Вам будет очень к лицу белый шёлк. Или этот прекрасный гранатовый. Девушка-приказчица развернула ткани. Яркие, чистые цвета тут же преобразили Мануэлу, стал заметен её нежный румянец и блеск глаз. Она поворачивалась перед зеркалом, не сводя глаз с отражения. После недолгих колебаний она выбрала платье на французский манер, с узким шлейфом. Когда мерки были сняты, а счета, как обычно, выписаны сеньору адмиралу, дамы спустились в галантерейную лавку. Миссис Рид со странным чувством смотрела, как дочь с отстранённым любопытством выбирает вещи, подобающие замужней даме. Мануэла хотела расплатиться за свои покупки, но миссис Рид мягко улыбнулась и попросила не лишать её удовольствия сделать подарок. Из лавки они вышли с новыми веерами и двумя мантильями, чёрной для светлых волос Эмили, белой для чёрных локонов Мануэлы. Последним они посетили торговый дом с товарами из Гаваны, Каракаса и прочих испанских владений за океаном. Им подали горячий густой шоколад со специями — превосходный. Они задержались почти до вечера среди лакированных шкатулок драгоценного дерева, причудливых масок, вещиц из черепахового панциря, серебра, слоновой кости, неслыханных засахаренных фруктов и прочих редкостей, каких даже в Лондоне миссис Рид почти не встречала. Корзина, что несла за ними горничная, постепенно наполнилась до краёв. Когда они вышли на улицу, пряный запах лавки — специй, дерева и благовоний — сменил прохладный морской бриз. Облака расходились, и в сиреневом небе поднимался молодой месяц. Флагман адмирала Рида величаво возвышался на рейде. Совсем скоро он расправит паруса и унёсет её с мужем обратно в Англию. Без Эмили. Миссис Рид вздохнула. Ей лишь оставалось провести с дочерью эти последние дни.

***

После отъезда родителей доньи Эмилии жизнь в доме постепенно вошла в прежнее русло. Семья по-прежнему собиралась за большим столом, но теперь место мамы занимала молодая мачеха. Отец по-прежнему проводил иногда время с Мануэлой, но уже реже. Внимание его теперь почти всецело принадлежало донье Эмилии, даже если он и не показывал этого явно: одних его взглядов было достаточно. Сама же она оставалась невозмутима. Мануэла всё ещё не могла понять, что же побудило его жениться на этой англичанке. Как и отец, донья Эмилия была морским офицером — сейчас, разумеется, она оставила службу. Быть может, именно это сблизило их? Но она служила Англии, извечной сопернице и врагу Испании, и отец явно не жаловал её соотечественников. Мануэле не верилось, что дело было лишь в молодости и красоте сеньориты Рид. И её светлых волосах. От пересудов, услышанных в церкви, она быстро отмахнулась: во-первых, жили они безбедно, а во-вторых, было непохоже, что у неё скоро появится братик или сестричка. Разговоры эти были пустыми наветами. Но вопрос, занимавший её, никуда не уходил. В конце концов Мануэла решила, что их всё же сблизило море. Так было проще всего. Донья Эмилия была молчалива — почти как отец. В ней не было ни игривости, ни лёгкого смущения, присущих её летам. Она держалась с уверенностью, говорила спокойно и, казалось, привыкла полагаться прежде всего на собственное суждение. Порой в ней чувствовалась даже некоторая холодность, хотя она оставалась неизменно любезна. Даже с отцом она говорила в той же манере и, по-видимому, вовсе не боялась его неудовольствия. Первое время Мануэла даже немного робела перед ней. Но молодая мачеха не пыталась заводить новые порядки, не искала ссор, и, к облегчению Мануэлы, не пыталась вести себя покровительственно или навязывать дружбу. Это лишь подогрело любопытство Мануэлы. И когда отец, заметив её нерешительность, сам предложил попросить донью Эмилию брать её с собой по делам или на прогулку, Мануэла с благодарностью согласилась. И всё же однажды Мануэла случайно увидела её с покрасневшими глазами. Донья Эмилия быстро отвернулась, и Мануэла не стала расспрашивать, хоть поначалу ей и хотелось проявить сочувствие. Наверное, она тосковала по родителям или всё ещё не привыкла к Испании. Но вскоре это вызвало у Мануэлы почти раздражение. Донья Эмилия получила её отца, её дом, место хозяйки — чего же ей недоставало? И чем дальше, тем сильнее Мануэле казалось, что та занимает в их жизни всё больше места. Менялся и сам дом. При маме он казался сдержанно-красивым, надёжным и уютным, но после её смерти сделался слишком тихим и тяжёлым. Как бы Мануэла ни старалась, из него словно ушло что-то важное. Теперь он больше напоминал церковь: приглушённый свет, тёмное резное дерево, тишина, распятия на стенах. Даже цветы не оживляли комнат, стоя в вазах, точно солдаты в карауле. Дом вдовца — иначе и не скажешь. Теперь же он медленно преображался. В комнаты стали впускать больше солнца, тяжёлые гардины кое-где сменились более лёгкими, появились новые картины и зеркала. В синих с белым вазах стояли цветы, поставленные будто небрежно, и оттого казавшиеся живыми. На каминной полке тихо звенели изящные позолоченные часы. Дом словно пробуждался от долгого оцепенения. Даже донья Эстрелла, что поначалу хмурилась, понемногу смирилась. И всё же Мануэле иногда казалось, что вместе с этими переменами остаётся всё меньше места для неё самой. И для памяти о маме. Прежде она, даже повзрослев, чувствовала себя здесь дочерью. Теперь же порой не была уверена в своём месте ни в доме, ни в сердце отца. Однажды, войдя в гостиную, она неожиданно увидела новое большое зеркало. Лицо у неё в отражении казалось растерянным, даже немного глупым. И тут она увидела, что кресло в нише, в котором она любила сидеть в детстве, слушая, как читает мама, теперь из-за зеркала задвинули в другой конец комнаты. Будто оно ничего не значило. «Я выйду замуж!» — вдруг подумала Мануэла почти с досадой. Но она не была уверена, на кого. На донью Эмилию, вошедшую в их жизнь? На отца, приведшего её в этот дом? На маму, так рано их оставившую? На себя, живущую прошлым? Не раз в эти дни Мануэла молилась Пресвятой Деве, о милости, о ясности разума, о мире в сердце.

***

В тот день Мануэла всего лишь хотела взять книгу. Она вошла в библиотеку, просторную, с высокими шкафами тёмного дерева, так приятно пахнущую деревом и пергаментом, как вдруг услышала приглушенные голоса. Не желая помешать, она невольно замедлила шаг и тихо обошла высокий шкаф. И увидела их. Отец стоял совсем близко к донье Эмилии. Одна его рука лежала у неё на талии, пальцы другой касались её подбородка, чуть приподнимая её лицо к нему. Донья Эмилия, несмотря на нежность жеста, смотрела на него странно — то ли с вызовом, то ли с холодным сомнением. Руки её лежали у него на груди: не отстраняя, но и не обнимая. Отец склонился к донье Эмилии и что-то сказал, почти касаясь губами её губ. Потом мягко приподнял её лицо ещё — и поцеловал. Прошли считанные мгновения, но Мануэле они показались вечностью. Она отступила так поспешно, что едва не задела столик у стены, и, не оглядываясь, быстро вышла в коридор. Книга была позабыта. Никогда прежде не видела она отца таким. И ради кого? Ради женщины, смотревшей на него с этим невозможным выражением? Словно ей мало было его чувств. Да как она смеет? Мануэла стиснула руки до боли в костяшках. Кровь бросилась в лицо. Её обожгло, захлестнуло — горячим, страшным. Той злостью, что она давно уже гнала прочь, упрямо, почти с ожесточением. С того дня, как отец объявил о женитьбе. С той минуты, как эта англичанка вошла в их дом. Села на место её матери. Стала хозяйкой. Заставила отца смотреть так, как он никогда ни на кого не смотрел. И всё же ей было мало. Зачем он ей вообще? Пусть бы её не было здесь. Пусть бы её никогда не было! Выкрикнуть бы ей в лицо! Мануэла не сразу заметила, что почти бежит по коридору. Она остановилась у окна перевести дух. Ноги подкашивались, ногти впивались в ладони. Сердце колотилось так, что было трудно дышать. Господь Всемогущий. Она испугалась — себя самой. Того, что таилось в ней, чего она за собой не знала. Того, что не подобало чувствовать христианке. У себя в комнате Мануэла бросилась на колени перед образом Пресвятой Девы и, задыхаясь, зашептала молитву, будто хотела вымолить прощение прежде, чем гнев погубит её душу. Весь остаток дня она старалась занять себя чем угодно, лишь бы не вспоминать увиденное. Впервые ей не хотелось знать правды. Она разучивала новую мелодию для клавикорда, отвечала на письма. Потом взялась за книгу — и несколько раз поймала себя на том, что вновь и вновь читает одну и ту же страницу. К вечеру у неё так разболелась голова, что она ушла к себе сразу после ужина. Лёжа в темноте, уставшая до изнеможения, Мануэла вдруг увидела отца иным. Не тем, кто всё ещё связывал её с мамой, с детством, но другим человеком, мужчиной со своей жизнью, ей неведомой. А если у отца была своя жизнь, значит, и у неё может быть. Впервые Мануэла подумала о себе не только как о дочери и части отцовского дома, а о том, что и её ждёт впереди своя дорога. И поняла, что злости в ней больше не осталось. Вопрос, что мучил её прежде — что нашли друг в друге отец и эта англичанка, — теперь отступил. Что бы их ни связывало, это принадлежало только им. И отчего-то ей сделалось спокойно. Будто что-то, долго сжимавшее сердце, наконец отпустило. Ей вспомнился недавний разговор с отцом, когда он сказал, что она не обязана спешить с замужеством, если сердце не лежит к наречённому. Тогда она едва обратила внимание на эти слова. Сейчас же ощутила за них благодарность. И — желание побыть в этом доме ещё. Новое чувство, тихое и чуть печальное, медленно разливалось у неё в душе. Словно наступало время оставить что-то позади.