Waterboarding

Воды было слишком много. Корво смотрел на графин, который стражник поставил на пол у его ног, и чувствовал, как в пустом желудке сворачивается холодный комок паранойи. Обычно им давали хлеб — чёрствый, с отрубями, отдающий песоком на зубах, и железную кружку с водой, затхлой, с запахом каналов под городом. Сегодня вместо кружки стоял целый стеклянный кувшин, литр или даже полтора, не меньше. Чистая, прозрачная вода, без вони отлива зелени на свету. — Пей, — бросил стражник и вышел. Корво провёл языком по потрескавшимся губам. Яд? Он отломил кусок хлеба, макнул в воду и поднёс к губам, подождал. Язык онемел, но это была просто усталость и холод. Ни горечи, ни жжения, ни какого либо привкуса. Он пил медленно, но не мог остановиться. Вода текла по подбородку, смешиваясь с многодневной грязью, уже въевшейся в кожу и щетину, капала на рубашку. Он пил жадно, пока кувшин не опустел, и даже заглянул внутрь, ловя последние капли. Час спустя, лёжа на лишь подобие кровати, он почувствовал, как внутри зарождается тяжесть. Почки работали нормально, наполняя мочевой пузырь, но было что-то другое, что его беспокоило в теле. Корво прислушался к себе — позывов не было. Странно, но он списал это на неподвижность, да и тело устало и от того просто не подавало сигналов. Спустя несколько часов его снова повели на допрос. Повязка на глазах была привычной: чёрная, плотная, она пахла старой кожей и его собственным потом. Шаги гулко отдавались в коридорах. Его усадили на деревянный стул, пальцы тут же сжали подлокотники, и чувствительная кожа нашла на них следы от чьих-то ногтей. После привязали запястья, лодыжки. В рот вставили уздечку, кожаные ремни легли на затылок, а металлическая пластина — на язык. Он мог двигать челюстью, мог мычать, даже пытаться говорить, но слова превращались в бессвязное бормотание. Слюна сразу же начала скапливаться в уголках рта. — Лорд-регент. — Голос Хайрема Берроуза прозвучал над ухом мягко, почти ласково. — Оставьте нас. Стражники вышли. Тишина в камере пыток — самый страшный звук здесь. Корво выровнял дыхание, напряг все мышцы. Он выдержит, он всегда выдерживал. — Я много думал о тебе, Аттано, — Берроуз обошёл стул, его ботинки скрипели по каменному полу. — Огонь ты терпишь, лезвия ты терпишь, удары, электричество, отсутствие сна и еды — всё. Твоя преданность императрице поразительна... и абсолютно идиотска. Корво промолчал, только сжал челюсти, чувствуя холод металла на языке. — Мы перепробовали всё, что предписывает аббатство. — Голос Берроуза стал ближе. — Ты не сломился... Но сегодня я заметил одну деталь. Тёплая ладонь легла Корво на живот. Он вздрогнул, но не от страха, от неожиданности. Ладонь скользнула ниже, к паху, и надавила. Корво застонал. Это была не та боль, к которой он привык, не жжение порезов, не ломота в вывихнутых суставах, только невыносимая наполненность. Корво дёрнулся в путах, издав снова горлом сдавленный хрип. Мочевой пузырь, полный до краёв, болел так, что казалось, ещё секунда — и он лопнет. Берроуз держал давление пять секунд. Десять. Пятнадцать. Корво перестал дышать, боясь, что любое движение мышц пресса станет последним. — О, — выдохнул лорд-регент, отпуская. — Вот оно. Корво втянул воздух ртом, слюна потекла по подбородку, сердце колотилось где-то в горле, в артериях. Это унизительно, это странно, это… Берроуз надавил снова. На этот раз Корво застонал сквозь уздечку по другому. Звук получился влажным, вибрирующим, почти всхлипом. Ему казалось, что внутри него натянули струны от лобка до позвоночника, и на них играют смычком. Боль пульсировала внизу живота, но вместе с ней пришла странная волна, не облегчения, нет, чего-то другого, что Корво отказывался принимать. — Твой организм предаёт тебя, Аттано, — констатировал Берроуз. — Видишь? Даже тело устало быть героем. Он надавил в третий раз, медленнее, круговым движением. Корво дёрнул бёдрами, пытаясь уйти от давления, но путы впились в лодыжки. Эта пытка была хуже дыбы, хуже плети или ледяного душа, она не ранила, она выворачивала все его ощущения. Каждый нерв в паху словно горел. И посреди этой боль, глубоко-глубоко прорастало семя... удовольствия? Нет! Не может быть. Корво мотнул головой, отгоняя наваждение. Он не позволит этому ублюдку… Берроуз сжал сильнее. Искры посыпались из-под век. Корво выгнулся в пояснице, насколько позволяли верёвки, в паху разлилось что-то горячее, влажное, хотя штаны ещё сухи. Это не моча. Это кровь прилила к тканям. Он еле сглотнул, давясь рваными вздохами. Эрекция, тугая и болезненная, упиралась в грубую ткань брюк. Ему казалось, что Берроуз чувствует это через ладонь. — Интересно, — лорд-регент не убирал руку. — Очень интересно. Я читал старые трактаты, Аттано. Там говорили, что боль и наслаждение — сёстры, что одна может перетекать в другую. Я не верил... до этого момента. Он надавил ещё раз, ритмично, плавно, словно проверяя, как долго Корво сможет терпеть. Корво застонал уже громче и отчаяннее. Он ненавидел себя за этот звук, за то, как дёрнулись бёдра навстречу давлению, но ничего не мог поделать. Мочевой был переполнен так, что каждое касание отдавалось в простату. Там, внутри, горел узел нервов, и Берроуз жал прямо на него, через стенки органа. Это было слишком. Корво хотел облегчиться, просто наплевать на гордость, описаться под себя, как жалкий щенок. Но мышцы не слушались, он тужился и — ничего. — Ах да. — Берроуз убрал руку, и Корво едва не всхлипнул от потери давления. — Я подмешал тебе в воду препарат. Новейшая разработка, ни вкуса, ни запаха, а побочки ты сам на себя чувствуешь. Ты не сможешь облегчиться, пока я не позволю. — У-ублюдок... — прохрипел Корво. Слово вырвалось нечленораздельным из-за уздечки, но Берроуз прекрасно понял. — Я уже слышал это сегодня от казначея. Будь оригинальнее. Дверь камеры скрипнула. — Лорд-регент? — Голос Таддеуса Кемпбелла был ровным, как лезвие бритвы. — Я слышал… звуки. Корво редко стонет на допросах. Что вы с ним делаете? Берроуз усмехнулся, не оборачиваясь. — Мы тестируем новый метод, высокий священник, но на других применять не будем — слишком грязно. — Грязно? — Физиологично. — Берроуз снова положил руку на живот Корво, медленно обводя пальцами выпуклость наполненного пузыря. — Не для ваших целомудренных ушей. Кемпбелл помедлил. Корво слышал его дыхание, сдержанное и осуждающее. — Как скажете, милорд. Дверь закрылась. — Остались вдвоём, — промурлыкал Берроуз. — Продолжим. На этот раз он не просто давил, а массировал. Медленные, круговые движения ладонью, Корво закусил уздечку, чувствуя, как металл болезненно врезается в нёбо. Мочевой пузырь, раздутый до предела, протестовал при каждом касании, но одновременно с этим в теле росло напряжение иного рода. Это было похоже на лихорадку: кожа горела, дыхание сбилось до коротких, поверхностных всхлипов. Берроуз надавил пальцами чуть ниже пупка, и Корво дёрнулся, сжимая бедра. Струна внутри натянулась до треска. — Посмотри на себя, — голос лорда-регента сочился удовлетворением. — Лорд-защитник, Меч императрицы, и ты готов кончить от того, что трогают твой живот. Корво промычал что-то нечленораздельное, то ли проклятие, то ли мольбу, сейчас было не важно. Мысли плавились словно свеча из неоьратотаной ворвани. Каждое надавливание отдавалось волной тепла в паху. Ему казалось, что мочевой сейчас вот-вот лопнет, зальёт внутренности кипятком, но вместо страха это вызывало дикое, животное нетерпение. — Ещё, — выдохнул он, сам не веря своим ушам. — Что? — Берроуз наклонился ближе. — Я не расслышал. — ...Ещё. Берроуз надавил на низ живота обеими руками. Корво закричал с надрывом. Оргазм накатил внезапно, без предупреждения, сорвавшись с натянутой струны. Семя выплескивалось в штаны, горячей и липкой струёй, а Берроуз всё давил, продлевая судороги, выжимая из лорда-защитника последние капли наслаждения и стыда. Корво обвис в путах словно труп. Грудь вздымалась, слюна смешалась с потом на подбородке, в паху расползалось мокрое пятно, не моча, ещё нет, но унижение было полным. — Великолепно, — выдохнул Берроуз. — Я запомню этот звук. Он убрал руки, в этот же момент препарат перестал действовать окончательно. Корво почувствовал, как расслабляются мышцы таза, не постепенно как при отдыхе, скорее лавинообразно, с жаром от затылка до лобка. Тёплая волна хлынула в уретру, и он не мог, даже не хотел её останавливать. Первые капли просочились сквозь влажное пятно семяни, затем поток только усилился. Корво зажмурился под повязкой, чувствуя, как по внутренней стороне бедра стекает горячая струйка. Штаны темнели на глазах, пропитываясь насквозь. Моча залила сиденье стула, закапала на каменный пол с звонким, постыдным звуком. Это длилось бесконечно. Пузырь переполненный, спустя казалось час мучений, опустошался медленно, с облегчением, граничащим с экстазом. Корво беззвучно всхрапнул, сдерживая рыдания. Тёплая лужа, растёкшаяся под стулом, пахла аммиаком и стыдом. Берроуз же стоял рядом и молчал, просто смотрел с лёгкой, самодовольной ухмылкой на лорд-защитник, мочущегося под себя после того, как кончил от его прикосновений. — Неплохо, — наконец сказал он. — Очень неплохо, повторим завтра, но уже с допросом. Он вышел. Корво остался сидеть в мокрых штанах, в луже на полу, с уздечкой во рту, повязка на глазах пропиталась слезами. Аттано не знал, плакал он от унижения или облегчения. Но он знал только одно: завтра будет снова. И, кажется, в самой глубине души, Корво этого ждал.