Следы ногтей

Прошло время. Жан перестал реагировать. Не потому, что боль ушла, она просто потеряла значение. Лезвие ножа больше не жгло, кожа приняла его как часть реальности, глупый и бесполезный ритуал. Удары, кулаками, ногами, чем попало, тонули в мутной вате, застлавшей сознание. Он смотрел на свои руки, на кровь под ногтями и думал, это не я. Это тело не моё. Всё это происходит с кем-то другим, в другой реальности, где я всего лишь зритель Он убедил себя, что если не кричать, не дёргаться, не умолять, Рико наскучит. Мясо, которое не бьётся в агонии, теряет ценность для пса. Жан ждал, когда его перестанут замечать. Но этого не произошло. И не произойдёт Рико втолкнул его в комнату пинками, в поясницу, под колени, в копчик. Жан упал на четвереньки и прошипел сквозь зубы, не от боли, а от унижения. Тихий, сдавленный звук, сразу умерший в горле. В комнате стоял запах пота, горелой проводки и страха, чужого, застарелого, впитавшегося в стены. Воздух был густым, как жир, и с каждым вздохом застревал в лёгких Рико улыбнулся той своей хитрой улыбкой, когда знает то, чего не знаешь ты. Кивнул кому-то за спиной Жана. Шорохи. Обувь о бетон. Жан повернул голову, и время споткнулось Четверо Воронов. И Грейсон Зрачки Жана ударились о радужку и свелись в точки. Страх, не тот холодок по спине, а настоящий, дикий, первобытный, пробил позвоночник и добрался до костей. Он попытался встать, но тяжёлый удар в спину бросил его обратно. Рико. Прошёлся ботинком по рёбрам, проверяя, сломаются ли. Жан замер, опустил взгляд в грязный пол. Не смотреть. Не видеть лиц. Если не видеть, можно сделать вид, что это не с ним Сзади кто-то подошёл, схватил за запястья и заломал их за спину. Жан дёрнулся и сразу пожалел, хватка стала железной. Пластиковая стяжка впилась в кожу ещё до того, как её затянули. Резкий щелчок и руки онемели, превратились в чужой придаток. Сердце забилось где-то в горле, пытаясь вырваться рёбрами наружу. Он понял. Он знал, что будет дальше Перед ним опустились на корточки. Грубая ладонь сжала его лицо, вдавила пальцы в скулы, заставила поднять голову. Грейсон. Улыбался. Эта улыбка была острее любого ножа, самодовольная, сытая, предвкушающая. В глазах Жана плескался животный, мокрый ужас. Он смотрел на Грейсона как на палача, и тот наслаждался этим Рука скользнула по животу, спустилась к паху, сжала через ткань. Жан зажмурился. Ещё один толчок и он плашмя лежит на холодном полу, щекой в маслянистой пыли. Штаны стянули рывком, вместе с бельём, так, что ткань обожгла кожу. Он чувствовал на себе шесть пар глаз. Шесть пар. Они смотрели на него как на вещь, которую можно разобрать на части Сзади звук раздвигаемой молнии. Железный звон. Сердце пропустило удар. Он забился, забился по-настоящему, как зверёк в капкане, ногами, телом, всем, чем мог. Но чужая рука уже легла на шею и сжалась. Пальцы нащупали кадык, надавили на гортань. Жан зашипел, не крик, а влажный, булькающий выдох. Воздух не шёл. В лёгких горело. Он чувствовал, как рука сжимает самое уязвимое место, как кости шеи скрипят под давлением Не издавать ни звука. Не дай им удовольствия Он продержался несколько секунд. Но когда Грейсон согнул его ноги в коленях и вдавил пальцы в бедро, до хруста, Жан проскулил. Коротко. Стыдливо. И снова начал вырываться. На этот раз его не останавливали. Позволяли дергаться, это забавляло Резкий, сухой толчок. Вход без предупреждения. Жан вскрикнул, разорванно, по-звериному, и тут же захлебнулся звуком. Лёгкие отказались работать. Внутри всё горело, рвалось, как будто его разрывали изнутри тупым, горячим железом — Нет-нет-нет… Пожалуйста… – вырвалось по-английски, ломано, с присвистом. Жан не узнал свой голос. Над головой засмеялись Грейсон вдавил пальцы в бедро так сильно, что ногти прорвали кожу. Толчки. Мерзкие, грубые, без ритма. С каждым разом позвоночник ударялся о бетон, и тупая боль вспыхивала в пояснице. Грейсон схватил его за волосы, рванул голову назад, нагнулся к шее и впился зубами. Жан заорал, от неожиданности, от боли, от того, что его тело больше не принадлежало ему. Зубы раздирали кожу, во рту Грейсона была его кровь. Толчки участились, стали злее Жан хмурился, кусал губы, пытался молчать, но мольбы всё равно текли сами собой, как слюна из прикушенного языка. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Он ненавидел себя за каждое слово, но не мог остановиться Когда Грейсон излился в него, горячо, мерзко, глубоко, Жан обмяк. Он был выжат, пуст, почти не соображал. Тело больше не сопротивлялось. Глаза стали мокрыми, нет, не от боли, а от бессилия. Слёзы текли сами, без спроса, по вискам в грязные волосы Он надеялся, что всё кончено. Но чужие руки уже сжимали его бёдра. Новый толчок. Новый крик Перед лицом вырос силуэт. Кто-то присел на корточки, расстегнул ширинку, схватил Жана за волосы и заставил раскрыть рот. Жан захлебнулся, почти потерял сознание. Во рту было тесно, душно, нечем дышать. Где-то внизу, по внутренней стороне бедра, стекала густая, тёплая жижа, единственное, что делало следующее вторжение чуть менее адским Пять раз. Пять человек входили в него, кончали, выходили. Каждый раз он умолял остановиться. Каждый раз его не слышали. Он сбился со счёта, кто был первым, кто третьим, кто надрывал ему рот, а кто раздирал задний проход до крови. Где-то на третий раз Жан перестал различать лица. Они слились в одно, серое, ухмыляющееся, ненасытное Когда пятый Ворон кончил, он позволил себе надежду. Ошибка Тёплые пальцы легли на разодранное бедро. В другой руке блеснул металл. Жан зажмурился, вжимаясь лицом в пол — Пожалуйста – прохрипел он, и голос сел на полуслове Смешок. И снова резкий вход, уже в саднящую, мокрую плоть. Жан вскрикнул, но крик тут же превратился в булькающий выдох. Пальцы натянули кожу на бедре, туго, до белизны. Лезвие прошло медленно, с наслаждением, оставляя за собой ровный, белый разрез, который через секунду наполнился алой, горячей кровью. Жан заорал, по-настоящему, в голос, потому что боль была чистой, без примеси страха Его резали. Снова и снова. После каждого пореза укус. После каждого укуса толчок. Он молил остановиться хриплым, чужим голосом, но никто не слушал. Кровь текла по бёдрам, собиралась в лужи под ягодицами, смешивалась с чужим семенем Четыре круга. Каждый из пятерых взял его четыре раза. Шестнадцать раз его тело использовали, ломали, кромсали. На пятом круге Жан перестал чувствовать. Боль превратилась в фоновый шум, как гул за стеной. Он просто лежал и ждал, когда закончится. Не сопротивлялся. Не просил. Не думал В конце концов всё прекратилось. Рико что-то говорил, слова проходили сквозь Жана, как сквозь пустоту. Он не слышал. Не понимал. Пластиковая стяжка со щелчком разрезалась и он сразу же выпрямился, механически, словно марионетка, у которой отпустили нити — Шлюшка – протянул Грейсон, облизывая разбитые губы. Шестеро засмеялись. Хлопнула дверь Жан остался один. Он не чувствовал своего тела. Смотрел на бёдра, на которых смешались кровь и сперма, на глубокие разрезы с жировой прослойкой, на следы ногтей, на кровавые полосы от стяжки на запястьях. Шея была искусана, каждый укус отпечатался синяком и рваной раной Он провёл рукой по шее. Кожа была горячей, липкой, чужой. Внутри поднялась тошнота, не физическая, а та, что живёт глубже желудка. Он вонзил ногти в собственную шею и рванул вниз. Кровь хлынула под ногти, он раздирал укусы, делая их шире, глубже, чтобы содрать с себя чужое прикосновение. Потом переключился на бёдра, влез пальцами в свежие порезы, разорвал их до мяса, до белой, скользкой жировой плёнки. Кровь текла ручьями, но ему было всё равно. Это тело не его. И пусть горит Он сжался в позе эмбриона, обхватил себя руками и принялся раздирать кожу на плечах, на боках, на животе. Он чувствовал, как умирает внутри, медленно, с каждым новым разрезом, с каждым сдавленным всхлипом Он просто игрушка. Мясо. Мясо для личного пользования. Его брали, когда хотели. Его ломали, когда скучали. Внутри не осталось ничего, кроме пульсирующей, чёрной пустоты И в этой пустоте, сквозь боль и кровь, он впервые за долгое время прошептал не "пожалуйста", а тихое, почти неслышное "надеюсь я умру"