The best of the worst, the worst of the best.

В жизни Занки когда-то не было того, ради чего стоило продолжать бороться, упрямо выгрызая себе место под солнцем. Точнее, это были амбиции его семьи, а не его собственные. Так надо. Так правильно. Я наследник, я должен. Каким же глупцом он был когда-то. Ломать себя во имя чужих интересов — на такое расточительство решится лишь тот, кто сам себя ни во что не ставит. Именно поэтому и стоило уйти в ряды уборщиков. Продолжить себя уничтожать, стремиться к совершенству, упражняться во владении джинки и обретать вожделенную силу, но уже по собственной воле, ради себя и своих товарищей (и, чего греха таить, ради похвалы Энджина, но об этом не стоит). Такая судьба, наверное, лучше. *** После ночных размышлений Занка проснулся в холодном поту. Вот ведь позор, даже ночью он не в силах прогнать эти всепожирающие мысли о собственной ничтожности... На него теперь надеются люди, возлагают ответственность и свои ожидания, а он тут разнылся, как девчонка. Никакого понятия о чести и достоинстве, особенно если вспомнить, что у него отныне есть самый настоящий ученик, которого он обязан всячески наставлять и стараться вывести в общество... Впрочем, сейчас не об этом. Не о нём, уж точно. *** В общую столовую Занка вошёл, уже полностью приведя себя в порядок и напустив привычное хмурое выражение на точёный лик, украшенный аристократическими чертами. Подобная надменная скука всегда имела обыкновение отталкивать всех, кто осмеливался бросить на него взгляд, но на избранных личностей сие загадочное свойство не распространялось — Энджин, стоило Ниджику приблизиться, снисходительно потрепал юношу по голове, взъерошив его только недавно уложенные волосы, и бесцеремонно пригнул его к земле, заставляя сесть рядом (Занка был только рад возможности не показывать лидеру свои заалевшие от, казалось бы, простого и непринуждённого жеста щёки), а Рию тут же радостно защебетала, делясь новейшими сплетнями, подслушанными рано утром около спортзала. — Потише будь, и без тебя голова болит, — раздражённо заворчал Занка на сокомандницу, которая уже состроила недовольное личико оскорблённой до глубины души мученицы. — Ой-ой, какие мы злые и серьёзные, — возмутилась девушка, надув очаровательные губы, но мгновенно полыхнула новой волной ехидного настроя, — Лучше не хмурься, а то морщины появятся. Даже до восемнадцати дожить не успеешь. Занка открыл было рот, чтобы разразиться ответной колкостью, но Энджин талантливо подловил момент и с точностью профессионального борца с мусорными тварями исхитрился пропихнуть юноше в глотку кусок рассыпчатого печенья. Ниджику поперхнулся и закашлялся, бросая убийственные взгляды на старательно сдерживающую смех Рию и откровенно фыркающего лидера. — Ну всё-всё, будет тебе дуться, — Энджин, отсмеявшись, нашёл в себе милосердие похлопать младшего товарища по спине, выбивая у него изо рта последние крошки, — Сходи лучше к Рудо, а то больно долго его нет. Эту просьбу стоило расценивать как "ну, мне самому лень, поэтому я переложу ответственность на плечи того, кто не сможет мне отказать", но всё-таки Занка со вздохом поднялся и вышел, ловя спиной насмешливо-сочувственный взгляд Рию. Что правда, то правда — Энджин, если захочет, может быть настоящим тираном, а Рудо, как-никак, его новообретённый, но официальный ученик. *** Перед комнатой Рудо Ниджику замер в сомнении. Конечно, это юное дарование не имело привычки пользоваться замком, но и на стук реагировало редко. Однако, необходимость пересилила неуверенность, и Занка с мощностью громового раската обрушил кулак на несчастную дверь. Звук получился внушительный, правда, реакции изнутри никакой не вызвал. — Оглох он там, что-ли?... — прошипел юноша себе под нос и добавил громче, — Эй, Рудо, как у тебя с чувством времени? В ответ тишина. Опробовав все цивилизованные варианты, Ниджику перешёл к последнему и самому эффективному — просто открыть дверь и зайти. В критической ситуации никакой учтивостью не обойтись. Ещё с самого порога посетителю открылась крайне живописная картина: Рудо сладко спал за столом, положив вечно лохматую голову на скрещенные руки в грубых перчатках — его чрезвычайно мощное джинки. На лице, слишком детском, чтобы на первый взгляд дать ему верное количество лет, красовалось несколько пятен машинного масла, а в левом кулаке он крепко сжимал очередной хлам, который, вероятно, пытался починить — механическую птицу изящной работы, изуродованную рваной дырой в горле. Из груди Занки вырвался тяжёлый вздох, символизирующий усталое смирение, рука сама собой потянулась стереть масляное пятно с худой мальчишеской щеки, перебарывая привычную остервенелую брезгливость. Пальцы скользнули по чужой коже практически нежно, прежде чем Ниджику опомнился, отдёрнув конечность и с садистским удовольствием вытерев испачканную ладонь о воротник формы недвижимого в своей дремоте Рудо. Честно говоря, будить его сейчас — абсолютно безбожный поступок, достойный настоящего эмоционального инвалида, которым Занка, несмотря на все попытки соответствовать, не являлся. Взвесив все "за" и "против" в пользу редкой альтруистичной слабости, юноша отступил и вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. Пусть отдыхает, он заслужил. Ниджику фыркнул, удаляясь прочь по коридору. Что за странные мысли, чёрт бы его побрал.