Большой Злой Волк

Шериф Ноа Стилински всегда знал, что его дети — особенные. Не в том простом родительском, тёплом смысле «У меня два маленьких чуда». А в более честном: «Эти двое однажды либо спасут город, либо случайно его сожгут — и я даже не уверен, что это будут разные события». Глава семейства устало выдохнул. Он был шерифом. Он видел преступников, аварии, исчезновения, ночные вызовы. Но ничто в его карьере не готовило его к тому, что самая опасная зона в городе — это его собственная кухня. Мечислав, его младший сын, рождённый на семь минут позже и всю жизнь с этим категорически не согласный, метался по кухне так, будто его подключили к розетке напрямую. Он одновременно пытался сварить яйца в микроволновке,  доказать существование теории заговора про школьную столовую и найти «очень важный документ», которым оказалась пачка старых квитанций. Мстислава сидела почти неподвижно, как будто хаос, созданный братом вокруг неё, был просто привычным шумом. Ручка вращалась между пальцами с пугающей точностью — ритмично, почти механически. Ноа Стилински иногда смотрел на своих детей и ловил себя на странной мысли: природа, кажется, один раз сделала черновик — и потом просто переписала его дважды, слегка изменив почерк. Они были похожи до неприличия. Оба — худые, угловатые, с той подростковой нескладностью, когда тело вытягивается быстрее, чем приходит умение им пользоваться. Каштановые волосы, упрямо живущие своей жизнью, и карие глаза, доставшиеся им от их покойной матери, — слишком живые, слишком внимательные, слишком… неспокойные. Но на этом их сходство заканчивалось. Его сын был одним сплошным движением. В нём словно не было ни одной статичной детали. Ёжик коротких, недавно побритых волос, задорно торчал — и это могло многое рассказать о шебутном характере его сына. Рубашки вечно сидели криво, рукава закатаны несимметрично, а шнурки либо развязаны, либо завязаны так, словно это был эксперимент, а не необходимость. Его лицо постоянно менялось: брови жили отдельной жизнью, взгляд перескакивал с предмета на предмет, а рот не успевал за мыслями и выдавал с пулемётной очередью нескончаемый поток сознания. Даже когда он молчал, казалось, что он разговаривает — просто слишком быстро, чтобы кто-то это уловил. В нём было что-то искрящееся, неустойчивое. Как будто энергия внутри него искала выход и находила сразу десять. Его глаза постоянно метались, цепляясь за всё подряд, пытаясь найти что-то новое, то, что может послужить новым объектом для применения его нескончаемого энтузиазма. Он был сильно похож всем этим, а не только внешностью, на свою мать. А вот дочь… Те же черты лица — тот же разрез глаз, те же линии скул, тот же упрямый изгиб губ. Её волосы были немного длиннее, чем у брата, с едва заметной асимметрией, как будто она однажды подрезала их сама и решила, что «и так сойдёт» — и это «сойдёт» стало её стилем. Никакой лишней мягкости, никакой попытки сгладить углы. Хотя все в семье знали, что это совершенно не так — она была мягкой. Просто круг этих людей был строго ограничен семьёй. И если у сына всё было в постоянном движении, то у неё лицо часто почти не выдавало эмоций. Только редкие, едва заметные изменения — чуть приподнятая бровь, приподнятый уголок губ, а глаза… Глаза держали. Прямо. Долго. Неприятно точно. Она смотрела так, будто не просто видела, а делала выводы — и делала их быстрее, чем человек успевал закончить фразу. Казалось, что всю ту энергию, что бурлила в ней, как и в её брате — шериф порой с содроганием вспоминал их детские выходки, где зачинщиком частенько был отнюдь не младший сын, — она взяла и заставила стоять по стойке «смирно». И он помнил, когда это началось. Когда дочь заперла в себе всю свою энергию и стала всё больше и больше походить характером на него. Болезнь Клаудии ударила по всем им. Но самый болезненный удар достался дочери, что стала громоотводом для неадекватных поступков матери перед смертью. И всё это ради защиты младшего брата. Уже тогда она сама это решила. И начала взращивать в себе этот самоконтроль. Микроволновка тревожно загудела. — Если ты сейчас не выключишь эту долбанную микроволновку, я скажу отцу, что это ты разбил его любимую кружку в прошлом месяце, — спокойно произнесла Мстислава, не отрывая взгляда от конспекта. Голос у неё был ровный. Почти ленивый. И именно это делало угрозу особенно убедительной. — Это был не я! — рявкнул Мечислав, в последний момент выдёргивая вилку из розетки. Из микроволновки повалил дым, как будто она лично устала от жизни. — Я знаю. Но папа поверит мне. Я старшая. — На семь минут, — мрачно напомнил он, размахивая полотенцем. — И на семь минут больше опыта в выживании. Ноа ещё раз тихо вздохнул, проводя рукой по гладко выбритой челюсти. На самом деле разница в семь минут не давала Мстиславе никаких реальных привилегий, но она свято верила в иерархию. И он позволял. Потому что за этим сарказмом и железобетонным спокойствием скрывалось то, что никто, кроме семьи, не видел. Её пальцы чуть дрожали, когда она думала, что на неё не смотрят. Взгляд на секунду терял фокус, будто реальность распадалась на слишком яркие куски. Её зрачки то сужались в точку, то расширялись — результат коктейля из аддералла и успокоительного, который она принимала по собственной, пугающе точной схеме. СДВГ был у обоих его детей, но у Мстиславы он ощущался более злым, чем у брата. Это был не просто диагноз. Это было штормом, который она старалась держать за горло. Самым настоящим хаосом, который был заперт, утрамбован, а замок держался на честном слове, расписании и силе воли. — Мстислава, не трави его, — сказал Ноа, проходя на кухню и наливая себе кофе. — У него тест по истории. — У нас у обоих тест по истории, — она наконец подняла глаза. — Просто один из нас про него хотя бы помнит. Мечислав плюхнулся напротив неё с видом человека, который только что избежал катастрофы и почему-то считает это победой. — Я готов, — заявил он. — Ты вчера говорил, что Наполеон — это десерт из Франции 1645 года, который изначально назывался мильфей. — Это звучит как его проблема, а не моя. Мстислава медленно моргнула. — Ладно. История простая. Я тебя погоняю. Без подколов. — Ты не умеешь без подколов. — Я практикуюсь, — хмыкнула она. — Ради твоего будущего. — Моё будущее звучит пугающе. — Оно и есть пугающее. Ты там есть. Шериф посмотрел на них поверх кружки: — К десяти ноль-ноль чтобы были дома. И без поджогов, — сказал он. — Это был всего один раз! — возмущению сына не было предела. — Мы в курсе, что ты не любишь повторяться, — ехидно улыбнулась Мстислава. Ноа покачал головой. — И без экспериментов с техникой. — Это не эксперименты, — буркнул Мечислав. — Это наука. — С угрозой быту, — добавила дочь. Шериф смотрел на них и думал о том, что у него самые лучшие, хоть и немного странные дети во всём Бейкон-Хиллс. — Люблю вас, — сказал он привычно, допивая свой кофе. — Мы тоже тебя любим, — широко улыбнулись они ему в ответ. Да. Когда они стояли рядом, внешнее сходство било в глаза. Но их внутренний огонь был разный: один  горел открытым пламенем с искрами, а второй  тлел под крышкой, нагревая металл изнутри. И Ноа Стилински, как человек, который слишком долго работал с вещами, имеющими свойство выходить из-под контроля, прекрасно понимал: второе — в разы опаснее.