Тщательно продуманные планы

В минуты покоя Гермиона часто вспоминала совершённые ей метафорические броски игральных костей и последующие решения, которые приводили её в то или иное место в тот или иной период её жизни. В лесу Дина и в коттедже «Ракушка» она представляла себе альтернативные временные линии, где ей не приходилось постоянно находиться под угрозой смерти; а во время своего удивительно долгого пребывания в роли медийной и министерской мишени она мечтала о жизни, где могла бы позвонить маме и попросить её прийти, заварить чай, укутать одеялом и сказать, что всё в порядке, что у неё всё хорошо; где они могли бы сидеть на диване, есть чипсы и пончики и смотреть «Четыре свадьбы и одни похороны» и «Певца на свадьбе», пока их мозги не превратятся в вату. Теперь, когда они направлялись в Хогвартс, и она узнала, что беременна от мужчины, который намеренно расположился так, чтобы отвадить любого от желания к ним присоединиться, задать вопрос или завязать разговор, Гермиона снова мысленно перебрала в голове те решения, которые привели её в эту точку, и то, какие изменения она могла бы в них внести. Хотя она отчетливо помнила, как неоднократно говорила ему, что не любит сюрпризов, принцип действия Драко сводился к тому, чтобы прошептать: «Осторожно!» и тут же выпустить драконов. Гермиона знала, что должна была что-то заподозрить, когда он настоял на том, чтобы они позавтракали в той маленькой чайной в Косой аллее, прежде чем начнётся её очередной предсказуемо ужасный рабочий день, но, вероятно, именно последствия долгого пребывания в окружении его запаха помешали ей мыслить трезво. В конце концов, сказал он, что может случиться? Разумеется, он не упомянул, что заранее сообщил Блешфеллоу, где они будут находиться, чтобы обеспечить «Мудрец» эксклюзивными материалами, которых не будет у «Ведьминого досуга» и «Ежедневного пророка». Драко хотел устроить спектакль и уничтожить конкурентов. И когда она, увидев того же самого противного репортёра, которого Блешфеллоу подослал в тот памятный день в Министерство, полезла в сумочку и обнаружила, что её пояс трансгрессии таинственно исчез, а Драко уставился на неё через столик своими пронзительными серыми глазами, словно говоря: «Поверь мне. Я всё контролирую», то поняла, что оказалась в ловушке. И пока Гермиона не могла сдвинуться с места, он приблизился к ней до головокружительной близости и прошептал, что представляет, как проводит языком по каждому сантиметру её тела, и, если она не хотела, чтобы он прямо сейчас совершил что-то крайне непристойное, то ей придётся притвориться, что ей нравится то, что он собирался сделать дальше. А дальше он обхватил ладонью её подбородок и притянул к себе её лицо, вовлекая в невероятно интимный поцелуй, который, к сожалению, был прерван щелчками колдокамеры. Она вошла в Министерство, испытывая абсолютную ярость. В 8 утра прибыл «Пророк». Всё прошло штатно: вопросы относительно сотрудничества Министерства и Малфоя в области зелий и т.д.; речь заместителя министра об интеграции оборотней и т.д.; презрительный отказ Драко Малфоя разговаривать с кем-либо и т.д. В 8:10 вышел специальный выпуск журнала «Ведьмин досуг», на первой полосе которого красовалась крайне нелестная колдография Гермионы, где она с заплаканным и покрасневшим, как свёкла лицом, притягивала к себе растерянного Драко Малфоя, чтобы, судя по всему, получить от него очень натянутый поцелуй. Заголовок под ней гласил:

«ДРАКО МАЛФОЙ, ТЫ ДОСТОИН БОЛЬШЕГО!»

Гермиона наложила на кабинет «Муффлиато» и кричала так долго и громко, как только позволяли её лёгкие, потому что: 1. Она была заместителем министра магии и героиней войны! Куда уж больше?! 2. Божечки, вот так это выглядело со стороны? Как будто она напала на него?! В 8:15 только что сошедший с печатного станка и все ещё горячий на ощупь «Мудрец» разместил на первой полосе слегка художественно размытое фото двух человек в чайной: девушка с романтично пышными кудрями невинно покраснела, прежде чем явно заворожённый ей молодой человек наклонился и поцеловал её, словно она была самой прекрасной женщиной на свете. Если бы Гермиона не знала, что на колдо была она и что вся сцена представляла собой искусную постановку, то была бы совершенно очарована этой картиной. Подпись была соответствующей.

«ГЕРОИНЯ ВОЙНЫ И ПОЖИРАТЕЛЬ СМЕРТИ: ИСТОРИЯ ЛЮБВИ НАШЕГО ВРЕМЕНИ?»

Желчный пузырь Годрика! Она ненавидела его… а ещё очень любила. Но когда он это спланировал? Когда они успели написать такую ​​статью, тем более опубликовать её сегодня утром?! Кем был этот мужчина, с которым она только что переспала? Остаток дня был изнурительным. Всё началось с каркамов. Гарри, дорогой Гарри, с этим невероятно серьёзным лицом, которое было естественным результатом уже пережитой смерти, оставил ей чудовищно милое послание. «Гермиона, я хочу, чтобы ты знала, я рядом и поддерживаю каждое твое решение, но если он причинит тебе боль, я выслежу его и убью самым мучительным способом. Ты понимаешь, Гермиона? Я убью его. Я люблю тебя, хорошо?» Затем она получила сообщение от Джинни: «Наконец-то!!! Как далеко у вас всё зашло? Если вы вместе завтракали, то, полагаю, ты осталась на ночь? Или это ОН остался на ночь? Мерлин, он видел твою квартиру? Ты делила с ним свой потрясающий матрас? Расскажи мне все подробности! Все до единой!! АБСОЛЮТНО ВСЕ!!!». И наконец, около полудня: «Привет, Гермиона... Слушай, я, конечно, поддерживаю твои новые отношения, но мне очень нужно, чтобы ты... ну, не расставалась с ним и не прокляла его, потому что этот мстительный ублюдок может просто уволить меня назло тебе, так что... просто имей в виду. Пожалуйста, будь добрее», — извиняющимся тоном булькнула каркаминка от Рона. Примерно в 9:30 начали поступать вопиллеры. В 45% случаев от расстроенных молодых женщин, ещё 40% — от её брошенных бывших, а 15% — от людей, которым осточертело быть в курсе всего, что делали Гермиона Грейнджер и Драко Малфой, и которые просто хотели почитать настоящие новости. К десяти часам её кабинет стал похож на заповедник сов, и Гермиона поняла, что такими темпами она ничего не успеет. Аппарировав в квартиру в восемь вечера, она была готова окончательно разорвать с ним отношения. Драко Малфой был отпетым манипулятором и доставлял ей слишком много хлопот, а после этого утра она почти снова начала его опасаться. Но когда она увидела его, опирающегося на кухонную стойку с совершенно обезоруживающим покаянным выражением лица, она допустила, что, возможно, у него были свои причины для скрытности и лукавства; например, её привычка сопротивляться любому плану, который не был её собственным. После пары напряженных минут молчания, во время которых он смотрел в пол, пока она снимала пальто, Драко взял что-то позади себя. — Блешфеллоу настоял, чтобы ты ознакомилась с моим интервью до его публикации. — Он протянул ей газетный листок. Гермиона не смогла сдержать вздох. — Ты никогда не общаешься с прессой! — Давно пора, — произнёс Драко, неловко улыбаясь. Гермиона развернула пергамент и прочитала. И её сердце разбилось. Это было не интервью, это было признание — мучительно искреннее и абсолютно унизительное, и она знала, что для того, чтобы сказать это, он, вероятно, выпил три флакона успокаивающего зелья и заперся в комнате на несколько часов после, и если это не было свидетельством его полной и абсолютной преданности, то она не знала, что тогда было. Пожалуй, он всё же стоил всех хлопот и волнений. А ещё был тот случай, когда она вернулась домой, опустошенная тем, что Визенгамот, который так восторженно приветствовал бесплатное аконитовое зелье, отказался пускать в Хогвартс детей оборотней или укушенных оборотнями, хотя теперь находиться рядом с ними было совершенно безопасно. Они утверждали, что это связано с прецедентом, но проблема прецедента была в том, что он не оставлял места для изменений! Укрывшись в объятиях Драко, она рыдала навзрыд, потому что пообещала одному из немногих редких кланов оборотней, готовых с ней говорить, что позаботится о том, чтобы их дети были приняты в магический мир. Через несколько дней «Мудрец» сообщил читателям, что во время тренировки по квиддичу чрезвычайно популярный ловец из команды «Пушки Пэддл» пропал без вести после того, как в его голову опасно ударил бладжер и метла отлетела примерно на 25 километров от поля. Волшебный мир был шокирован этим известием. По всей стране начались отчаянные поиски, которые не приносили результатов. Однако почти три недели спустя пропавший ловец каким-то таинственным образом появился снова: загорелый и подтянутый. Он объяснил свое отсутствие тяжелой амнезией, из-за которой всё это время пробыл во власти местного клана оборотней, и те отнеслись к нему с огромной заботой и уважением. Он пригласил их на следующий матч «Пушек», потому что был обязан им жизнью. Гермионе показалось, что этот сюжет напомнил ей один из тех пятикнатовых романов, которыми она увлекалась на втором году обучения в Хогвартсе. В день матча, когда появились оборотни — мужчины, женщины и дети — они выглядели… ну, на самом деле… совсем не как оборотни. Худые, да, изможденные, но чистые и ухоженные; молчаливый, но сильный народ, чья история была наполнена болью и пренебрежением, однако обладающий огромным достоинством и волей, чтобы всё преодолеть. Волшебный мир был посрамлён. И хотя Драко никогда бы в этом не признался, она была уверена, что каким-то образом это была его заслуга. Он исправил ситуацию самым изворотливым способом. Но не всё в их жизни складывалось идеально, нет. Они были вместе почти год, когда во время невероятно утомительного ужина с Нарциссой, настаивавшей на том, что ради продвижения карьеры Гермионе нужно избавиться от своего гардероба, причёски, квартиры и, по сути, от всей своей личности, они получили сову из Азкабана, сообщившую им, что Люциус Малфой скончался во сне. Смертельно побледнев, Драко почти с силой отдернул её руку, бросившись к упавшей в обморок матери. Хотя Гермиона и наколдовала кувшин с водой, и попыталась применить несколько успокаивающих заклинаний, вскоре стало совершенно очевидно, что Драко не желал её присутствия рядом. Он хотел оплакать утрату наедине со своей матерью. На следующее утро, когда Гермиона принесла ему завтрак, он молча сидел в своём фиолетовом плюшевом кресле, держа в руке почти пустую бутылку огневиски. — Как мило, что ты заглянула, Грейнджер, — протянул он, когда она поставила перед ним круассан и кофе. — Как только на небе появляются тучи, ты тут же сбегаешь, верно? Глубоко вдохнув, чтобы собраться с духом, она обняла его из-за спинки кресла и прижалась головой к его макушке. Она могла справиться с его ядом. Он скорбел. Она знала, каково это. — Мне так жаль, Драко, — прошептала она. — Правда. Но он оттолкнул её и вскочил, словно ужаленный. И когда он посмотрел на неё, в его взгляде читалась ненависть. — Не смей произносить подобное, Гермиона! Ты ведь не сожалеешь. Почему ты должна сожалеть?! Ты, должно быть, радуешься тому, что наконец ушло последнее постоянное напоминание о самом ужасном периоде в твоей жизни. Так что не надо лгать — можешь просто назвать его тем, кем его считаешь, плюнуть на его могилу и… — ХВАТИТ, ДРАКО! — голос Нарциссы заставил его замолчать. Она стояла в дверном проёме, бледная, как прядь её волос, и сверлила взглядом сына, который отвернулся и уставился в окно. К неудовольствию Гермионы, Нарцисса подошла к ней и нежно поцеловала в лоб, прежде чем слегка улыбнуться. — Оставь его в покое, дорогая. Ты этого не заслуживаешь. Он сын своего отца, поэтому не всегда учится на своих ошибках. В тот день Гермиона была не в состоянии работать; каждая клеточка в её теле вибрировала от желания ударить его, наложить на него самое ужасное заклятие, чтобы он перестал есть, говорить и ходить. Поэтому в ту же минуту, как рабочий день подошёл к концу, она бросила порох, выбежала из камина в гостиной Малфоев, поднялась по лестнице в его спальню, распахнула дверь, и когда Драко вышел из ванной, направила палочку ему в голову, прорычав с той же яростью, которую он обрушил на неё утром: — Извинись. Сейчас же! Или я причиню тебе такую ​​боль, что ты будешь молить меня о пощаде. Возможно, из-за гнева или слёз она не совсем ясно видела происходящее, но Драко в мгновение ока обезоружил её, отшвырнул их палочки в сторону и притянул к себе в отчаянные, жадные объятия. Он гладил её волосы, целовал шею, подбородок и лицо, повторяя: «Это больше не повторится, Гермиона. Обещаю. Не оставляй меня. Я исправлюсь, клянусь. Я больше не причиню тебе боли. Просто отпусти ситуацию. Только в этот раз». Именно тогда она поняла, что ей придётся научиться жить без его извинений. И именно тогда она напомнила ему, что, возможно, никто не понимал его боль так, как она, потому что знала, что на самом деле Драко оплакивал все те упущенные возможности, когда мог сказать отцу, что он его любит. Также нельзя было утверждать, что Драко всегда и во всём слепо её поддерживал. В одной из грандиозных битв, произошедших у Гарри, Гермиона настаивала на необходимости регулирования волшебных палочек, чтобы определенные заклинания просто нельзя было использовать, а он утверждал, что вместо запрета заклинаний нужно обеспечить людям более здоровые способы справляться с негативными эмоциями. Она возразила: «Да, хорошо, но разве это не означает, что пока все не достигнут эмоциональной зрелости, дети будут иметь возможность накладывать друг на друга проклятия?» А он парировал: «А что, если этот ребенок встретит акромантула? Ты хочешь оставить его без защиты?» К тому времени, как подали десерт, они с Драко так разошлись, что тот обозвал её замаскированной фашисткой, которая питается контролем над другими, а она ответила ему заклинанием «Конфундус». И когда они поняли, что оба доказали свою правоту перед аудиторией, которой было абсолютно всё равно на предмет их спора, ужин превратился в азартную игру, во время которой Рон заработал пятьдесят галлеонов. Но большую часть времени было что-то невероятно утешительное в том, чтобы просыпаться с ним в одной кровати и первым делом видеть его горящий взгляд, направленный на неё, словно он выиграл целое состояние. И хотя Драко сотней способов давал ей понять, как сильно он её любит, её всегда удивляло, что он никогда ничего не ожидал от неё в ответ. Однажды ночью Гермиона не выдержала. Драко стоял у окна после особенно нежного раунда секса, и она видела его силуэт в лунном свете. Он казался слишком красивым, чтобы принадлежать ей. — Я заметила, что тебя совершенно не интересует, что я к тебе чувствую, — язвительно бросила она. — А почему это должно меня интересовать? — Драко сделал последнюю затяжку, прежде чем превратить сигарету в облако дыма. — Да пошёл ты!—  мигом ощетинилась Гермиона. Чем больше времени она проводила с ним, тем чаще в её речь проникали ругательства. — Ты не такой уж и красавчик! Он усмехнулся, снова забираясь на неё сверху. — Во-первых, Гермиона, я красавчик. А ещё я богат и довольно влиятелен, и я тебе нужен. А во-вторых, всё не так уж и сложно, дорогая. Я здесь, в твоей комнате, потому что ты этого хочешь. Этого достаточно. Я могу с этим смириться. Она почувствовала, как у неё перехватило горло. Поэтому три месяца назад, когда они готовили ужин — лосось с лимоном и укропом, потому что этот мужчина не верил в "еду на скорую руку", — Гермиона поняла, что больше этого не вынесет, и, стараясь сохранить спокойствие, спросила его, может ли он представить себе свою жизнь без неё. Драко, как обычно, громко и драматично вздохнул. — Мерлин, Гермиона. Мы всё ещё на этом этапе? Разве я не дал тебе понять, что люблю тебя до беспамятства? — Просто ответь на грёбаный вопрос, Малфой! Снова вздохнув, он отложил нож, повернулся и одарил её одним из тех глубоких, проникновенных взглядов, которые, вероятно, тренировал, когда её не было рядом, и после долгой паузы произнёс: — Вряд ли я когда-то смогу представить свою жизнь без тебя, но я пару раз задумывался, что буду делать, когда тебе надоем, и это были крайне неприятные думы, Гермиона. Это всё, что я могу сказать. Гермиона решила, что, вероятно, это был единственный раз, когда её привычка частить во время стрессовых ситуаций могла принести пользу, поэтому закрыла глаза и пробормотала: — Если мы оба не можем жить друг без друга и наши отношения до сих пор не нанесли друг другу непоправимый урон, то, видимо, нам просто стоит пожениться, потому что, честно говоря, Драко, я хочу семью и хочу детей, и я люблю тебя слишком сильно, чтобы не попытаться сохранить всё это как можно дольше. Так что скажешь? На мгновение на его лице отразилось неверие. — Ты хочешь детей от меня?! Но затем он усадил её на кухонную столешницу и поцеловал так страстно, что это можно было истолковать только как восторженное «да». Так что, возможно, дело было не столько в осознанном выборе и изменениях, сколько в принятии некоторых вещей такими, какие они есть. Ей также пришлось смириться с тем, что Драко паниковал с тех пор, как их пригласили отметить десятилетнюю годовщину битвы за Хогвартс, и только обещание, что у них будет отдельное купе и они ни с кем не будут общаться, наконец убедило его сесть в Хогвартс-экспресс, хотя он все ещё крепко держал свою палочку, устроившись на сиденье с закрытыми глазами. И Гермиона знала, что он только притворялся спящим.

***

Гермиона не понимала, что у Драко было всего два правила, которыми он руководствовался по жизни: 1. Не делай ничего, за что тебе придётся извиняться. И даже если придётся, не извиняйся — если ты облажался, значит, облажался; в следующий раз поступай лучше или не попадайся. 2. Не. Возвращайся. На. Место. Своих. Преступлений. То, что Макгонагалл возжелала собрать под крышей Хогвартса целое поколение, страдающее от ПТСР, вовсе не означало, что он был обязан там присутствовать. И всё же, по причинам, от него независящим, он оказался в самом неподходящем для себя месте, застряв в тесном пространстве с ограниченным выбором блюд, потому что его жена-ведьма обратила на него свои большие, карие глаза и произнесла: «Пожалуйста». И что раздражало его больше всего, так это то, что Хогвартс ни капли не изменился; правда, Драко заметил несколько новых преподавателей из числа волшебных существ, а также большую группу учеников одетых в магловскую одежду, и да, больше не было зелёных, синих, жёлтых и бордовых знамён факультетов, свисающих с потолка, но вот Макгонагалл, стоявшая прямо перед толпой людей, явно выше её ростом, по-прежнему взирала на них так, словно имела дело с гоблинами. Она всё ещё до чёртиков его пугала, и Драко очень хотелось оказаться где-нибудь в другом месте, потому что в последний раз, когда он её видел, ей пришлось в прямом и переносном смысле разгребать тот беспорядок, который оставили после себя Малфои. Ситуацию усугубляло и то, что Гермиона каждый раз вцеплялась в его руку при виде знакомых, словно хотела показать ему новые книги во «Флориш и Блоттс», и ему требовались все силы и воля, чтобы не крикнуть: «Нет, Гермиона, я не хочу встречаться с Вольпертом, Джонсом, Макмилланом или этим толстым идиотом с бородкой. Им понадобится всего пара секунд, чтобы вспомнить, что я когда-то наложил на них заклятие или бросил проклятие, и меньше всего мне хочется, чтобы они ответили мне тем же». Он, блядь, ненавидел людей с безупречным прошлым. Она могла сколько угодно предполагать, что они давно всё забыли, но это было не так. Люди помнили... и напоминали. — Хорошо, давайте займём места, — прозвучал сухой голос Минервы Макгонагалл. Было забавно, как быстро все сели. Хотя её волосы полностью поседели, казалось, что властная и жёсткая бывшая глава факультета Гриффиндор почти не постарела. Стоя там, где когда-то стоял Дамблдор, она окинула их взглядом, словно они все ещё носили школьную форму и ожидали объявления победителя Кубка факультетов… И, когда она переводила взгляд с одного бывшего ученика на другого, Драко показалось — хотя он изо всех сил старался избегать зрительного контакта, — что она коротко ему кивнула. Он похлопал Гермиону по колену. — Слушай, нам нужно уйти. Она что-то затевает. — Драко, ты параноик, — Грейнджер переплела свои пальцы с его… вероятно, чтобы не дать ему убежать. Хитрая ведьма. Макгонагалл хмыкнула, пытаясь привлечь внимание, и Драко подумал, что, вероятно, скончается от приступа паники. Вне всяких сомнений теперь она смотрела прямо на него. — Что ж, странно обращаться ко всем вам теперь, когда вы уже не дети, — начала она, поднимая руку почти до плеча, словно оценивая рост воображаемого студента. — Когда ты преподаешь в одном месте так долго, как это делает большинство из нас, единственный способ определить течение времени — это лица твоих учеников. Я счастлива, что могу снова их увидеть. — Она сложила руки вместе и поджала губы, что, как предположил Драко, должно было быть улыбкой. Выглядело жутковато. — Прелесть времени и определенной доли покоя заключаются в том, что они дают человеку возможность размышлять и думать. В этих стенах, существующих вне времени, мне была дарована привилегия поразмышлять в покое о прошедших десяти годах. И должна сказать, что многие из этих размышлений были неприятными — зачастую именно поэтому большинство людей их избегают. Они привели меня к болезненному осознанию того, что я так же, как и предыдущие поколения, была повинна в посеве семян ненависти и антагонизма между студентами. Как однажды сказала мне одна ученица: «Мы можем научиться любить друг друга, только когда живем и смеёмся вместе с людьми, которые на нас непохожи». Она почти с любовью указала на женщину, сидящую рядом с Драко, и он ощутил прилив сильной, собственнической гордости. Он крепко сжал её руку в своей, чтобы у неё тоже не было возможности убежать. — Также пришло болезненное осознание того, что, будучи людьми, которым было поручено защищать, воспитывать и направлять, мы, как учителя, возможно, допустили серьезную ошибку. Когда я вспоминаю ответственность, которую мы возложили на вас десять лет назад, меня охватывает стыд. Вам не следовало принимать судьбоносные решения, готовиться к войнам, которые вы не начинали, или жертвовать собой ради защиты целого поколения… — продолжила Макгонагалл. По залу разнесся приглушенный, сдавленный звук. Драко инстинктивно повернул голову в его сторону, но затем снова опустил взгляд. Джинни Уизли обнимала темноволосую голову Поттера; воцарилось почтительное молчание во славу Мальчике-Который-Слишком-Много-Отдал. Директор школы тоже склонила голову, но, будучи Макгонагалл, она должна была продолжать двигаться дальше. В конце концов, у некоторых присутствующих глаза всё ещё оставались сухими. — Вам не следовало нести бремя и последствия ошибок и халатности тех, кто был старше вас, но вы сделали это с мужеством и силой. И стены Хогвартса это запомнят. Взмахнув палочкой с той сдержанностью, которой Драко всегда восхищался, но никогда не признавал, она тихо прошептала заклинание, и северная стена Большого зала замерцала и исчезла, открывая имена и лица тех, кто пал в битве за Хогвартс. С неприятным чувством в желудке он увидел Колина Криви, Фреда Уизли, кузину Нимфадору, профессора Люпина и еще пятьдесят человек, высеченных в камне, которые заслуживали жить больше, чем он, и снова подумал, что последнее, что ему сегодня было нужно — это услышать от их улыбающихся лиц обвинения в своей смерти. Но, очевидно, Макгонагалл еще не закончила. Наклонив голову, она заставила пронесшиеся по залу шепотки, не иначе как обсуждавшие планы его линчевания, замолчать. Однако следующие слова были произнесены с холодной иронией. — Это ведь именно то, что делает Хогвартс. Помнит. Хранит своих призраков так же, как свои традиции и историю. Но иногда прошлое нужно отпустить, просто позволить ему уйти. Каждый год мы чтим память погибших, но, возможно, в этом году нам следует чествовать живых. Тех, кто имел мужество вернуться сюда и проявил щедрость, поделившись своей мудростью и опытом с молодым поколением. Тех, кто до сих пор живет с болью доставшегося им наследия, слишком тяжелого для их плеч. Мы должны приветствовать смелость найти в себе силы, чтобы расти, учиться, признавать свои ошибки и становиться, благодаря своим ошибкам, лучше, сильнее и добрее. В этот момент Макгонагалл снова посмотрела прямо на него. Прямо на него. И улыбнулась. — Уважаемые студенты Хогвартса 2008 учебного года! Хочу представить вам величайшее поколение, которое посчастливилось увидеть этим стенам. Мы обязаны им больше, чем можем отплатить. Драко не мог вспомнить, когда его начало трясти. Он не мог точно определить, когда опустил голову между колен, изо всех сил стараясь исчезнуть, потому что не знал, как справиться с тем, что Хогвартс его прощал. Всё, что он помнил, это две тёплые руки, обнимавшие его, и её голос, говорящий: «Дорогой, дорогой, тише. Всё в порядке. Ты справишься». — Мерлин, Гермиона, мне так жаль. Я просто не могу… я просто… Она обхватила его лицо руками и посмотрела на него тем взглядом, который означал: «Теперь тебе нужно меня выслушать, понимаешь?» — и на котором он научился автоматически концентрироваться. — Драко, хочешь, я расскажу тебе кое-что забавное? — Конечно, — он почувствовал, как начинает успокаиваться. — Помнишь того «крота» в газете, вспугнувшего Августа Хоксворта? Заинтригованный и теперь относительно менее встревоженный, Драко кивнул. Гермиона скорчила очаровательную рожицу, которая делала всегда, когда пыталась сдержать смех. — "Кротом" была Падма! Недавно мы болтали о наших неудачных отношениях, и она упомянула своего бывшего, с которым рассталась, потому что его больше интересовала её работа, чем она сама. Когда я уточнила, кто это был, то выяснилось, что Филлмор — племянник Хоксворта! Представляешь? И она до сих пор ни сном ни духом о том, какую сыграла роль! — Я же говорил, что мы должны были её уволить, — покачал головой Драко. Внезапно он вспомнил, что они были в зале, полном людей. — Гермиона, на меня все смотрят? — Разумеется, нет, — фыркнула она. — Я наложила заклинание пузыря, сделав его непрозрачным. Мы в полной безопасности, как будто находимся внутри воздушного шара. — Мерлин, я тебя обожаю! Ты гениальна. — Я в курсе. По обоим пунктам, — её голос смягчился. — Драко, нам скоро придется выбираться отсюда. Нас ждут. Ты же знаешь, что ты настоящая знаменитость, и Слизнорт просил сфотографироваться с тобой. Он снова опустил голову на руки. Он ненавидел всё это грёбаное внимание. Но если это делало её счастливой и благодаря ему она чувствовала себя в безопасности, то он мог справиться с внешним миром, хоть и не был обязан его принять. — А может, мы просто останемся здесь? Только мы вдвоём? Мне нравится эта концепция. Внезапно она глубоко вздохнула, её глаза расширились, и Драко понял, что ей в голову только что пришла какая-то мысль. Ухмыльнувшись, она начала выводить буквы на его руке, и он почувствовал, как его сердце замерло. — Проблема в том, дорогой, — произнесла она с напускной скромностью, — что нам нужно начать привыкать к мысли о том, что нас скоро будет больше, чем двое. Драко больше не слушал. Он торопливо вытащил палочку, отменил заклинание пузыря и оглядел толпу в Большом зале в поисках рыжеволосого и очкарика. — Эй! — закричал он через весь зал, заприметив их в углу, разговаривающих с Лонгботтомом и Томасом. — Эй, Поттер и Уизли! Они повернули головы. — Я стану отцом! И когда они оба заулюлюкали и отсалютовали палочками, а зал разразился громкими возгласами и криками, Драко почувствовал, что, возможно, мог наконец принять тот факт, что он мог жить в мире, где был по-настоящему счастлив.