У ангелов тоже ломаются крылья

Дождь тянулся над городом уже несколько часов — тонкий, холодный, почти невесомый, он оседал на крышах, металлических лестницах и грязных окнах старых домов, превращая ночной воздух в вязкую влажную дымку.  Свет рекламных вывесок расплывался в ней цветными пятнами, будто кто-то размазал неон по мокрому стеклу, а редкие машины внизу оставляли за собой длинные отражения на асфальте, похожие на растёкшееся масло. Верхние районы города, где жили чистокровные семьи ангелов, отсюда почти не были видны — только далёкие огни высоток где-то за плотной стеной дождя. Они всегда казались отдельным миром.  Слишком светлым. Слишком дорогим.  Настолько далёким от таких мест, как этот район. Хару порой ловил себя на мысли, будто ангелы вообще не существуют по-настоящему, оставаясь красивыми лицами на экранах, силуэтами в небе или фигурами в идеально выглаженной одежде, мелькающими в новостях. Его квартира находилась почти под самой крышей старого дома — маленькая, тесная, с низкими потолками и вечной сыростью, въевшейся в стены за столько лет, что от неё невозможно было избавиться даже зимой. Здесь пахло пылью, кофе и мокрым бетоном после дождя. Тусклая лампа над столом едва разгоняла полумрак, оставляя углы комнаты в густой серой тени, а окно, выходящее на узкий переулок, дрожало каждый раз, когда ветер усиливался.  Хару сидел за столом уже больше часа, уткнувшись взглядом в раскрытые конспекты, но почти ничего не читал. Внутри было то тупое, вязкое утомление, которое скапливается после слишком длинных дней — когда мысли становятся тяжёлыми, а тело словно существует отдельно от головы. Пальцы машинально крутили ручку, взгляд скользил по строчкам, не задерживаясь ни на одной из них, и единственным звуком в комнате оставался дождь, монотонно стучащий по карнизу. Именно поэтому первый удар он сначала принял за гром. Глухой звук где-то снаружи заставил его только слегка нахмуриться, не более, но спустя несколько секунд раздался второй — гораздо ближе, резче, с каким-то странным металлическим эхом, будто что-то тяжёлое ударилось о пожарную лестницу. Хару медленно поднял голову. Сквозь мокрое стекло почти ничего не было видно, только дрожащие огни и потоки воды, стекающие вниз по окну. На мгновение всё снова затихло, и он уже собирался вернуться к конспектам, когда в темноте за окном мелькнуло что-то огромное. Белое. Крылья. Он даже не успел осознать это до конца. Стекло разлетелось внутрь комнаты с оглушительным треском. Ветер ворвался следом, — ледяной и сырой, — поднимая со стола бумаги, опрокидывая лампу на бок.  Что-то тяжёлое врезалось прямо в пол возле кухни, скользнуло по мокрому ламинату и замерло среди осколков, дождевой воды и ослепительно белых перьев. Звук был настолько резким, что у Хару на секунду заложило уши. Он вскочил так резко — стул с грохотом упал назад. Несколько секунд просто стоял, не двигаясь, пока сердце билось где-то в горле. На полу лежал ангел. Настоящий. Не тот безупречный образ, к которому привыкли все — не идеальная фигура с рекламных плакатов и не холодный представитель очередной чистокровной семьи в дорогом костюме. Этот выглядел так, словно его буквально вырвали из неба и с силой швырнули вниз. Мокрые волосы прилипли к лицу и шее, тёмная одежда была разодрана в нескольких местах, а огромное крыло, раскрытое поперёк комнаты, было вывернуто под настолько неправильным углом, что даже у Хару внутри что-то неприятно сжалось в горле. Перья, белые всего несколько минут назад, теперь были испачканы кровью. Некоторые из них валялись на полу отдельно — длинные, крупные, выдранные с корнем. У основания крыла под кожей проступал болезненный тёмный синяк, быстро расползающийся вдоль лопатки, а между перьями виднелись рваные полосы свежих ран. Ангел тяжело дышал. Не просто быстро — так, будто каждый вдох причинял боль. Его грудь резко поднималась и опускалась, пальцы дрожали, скребя по полу, а второе крыло нервно подёргивалось за спиной, словно тело всё ещё пыталось заставить его взлететь, несмотря на повреждение.  От него пахло дождём, холодным воздухом высоты и кровью — металлический запах почти сразу смешался с сыростью комнаты, заполняя её настолько быстро, что у Хару пересохло во рту. Он никогда не видел ангелов настолько близко. Никогда не замечал, какими живыми выглядят их крылья. Не декоративными, не невесомыми — сильными. Тяжёлыми. У основания перья были плотными и крупными, под ними двигались мышцы каждый раз, когда ангел пытался шевельнуться, а по влажной коже, вдоль позвоночника, медленно стекала вода вперемешку с кровью. Потом он поднял голову. Движение вышло медленным, будто даже оно давалось через силу. Свет перевёрнутой лампы скользнул по его лицу, цепляясь за острые скулы, влажные ресницы и тонкую полоску крови возле виска. Красивый — первое, о чём Хару подумал против собственной воли. Красивый настолько, что это казалось почти неправильным в этой тесной комнате с облупленными стенами и запахом дешёвого кофе, но куда сильнее красоты в нём ощущалось что-то другое — настороженность, напряжение, почти звериная готовность сорваться с места при малейшей опасности. Даже сейчас, едва держась в сознании, он выглядел так, будто в любой момент может вцепиться кому-нибудь в глотку. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, пока дождь продолжал шуметь за разбитым окном. Потом где-то внизу раздались голоса. Мужские. Смазанные расстоянием, но достаточно близкие, чтобы ангел мгновенно напрягся. Его пальцы резко сжались на мокром полу, второе крыло дёрнулось сильнее, а по лицу скользнула тень такой откровенной паники, что Хару заметил это раньше, чем успел подумать. Ангел попытался подняться и тут же тихо зашипел сквозь зубы. Сломанное крыло дрогнуло, по перьям прошла судорога боли, и он едва удержался от того, чтобы снова рухнуть обратно среди стекла. — Не открывай дверь, — голос оказался низким, сорванным и хриплым, будто он слишком долго молчал или кричал до этого. — Пожалуйста. Почему-то именно это выбило из Хару весь оставшийся воздух. Не кровь на полу. Не белые перья, разбросанные по комнате. Не осознание того, что перед ним, очевидно, один из представителей чистокровной семьи, которых он раньше видел только издалека, а это тихое «пожалуйста», сказанное человеком, который выглядел так, будто никогда и никого ни о чём не просил.  Хару ещё несколько секунд стоял неподвижно, будто тело отказывалось догонять происходящее. Голоса внизу становились то громче, то снова тонули в шуме дождя, где-то хлопнула дверь подъезда, и только тогда он резко выдохнул сквозь зубы, словно очнувшись от удара. Комната выглядела так, будто через неё прошёлся шторм. Осколки стекла были повсюду — под ногами, на столе, в мокрых страницах конспектов. Холодный воздух продолжал вливаться через разбитое окно, шевеля белые перья, рассыпанные по полу. Некоторые из них прилипли к тёмной воде и теперь казались серыми, испачканными городом, другие всё ещё оставались почти болезненно чистыми. Хару не мог перестать смотреть на них. На крыло. На кровь, медленно стекающую по светлой коже вдоль позвоночника. Слишком много крови. Ангел всё ещё тяжело дышал, опираясь ладонью о пол. Его пальцы были длинными, тонкими, но сейчас дрожали от напряжения настолько заметно, что это казалось почти неправильным. Хару почему-то всегда думал, что ангелы не выглядят слабыми. Даже обычные люди привыкли воспринимать их иначе — почти недосягаемыми. Красивыми существами из другого слоя общества, где всё было чище, лучше и выше.  Их крыльями восхищались, их фамилии звучали в новостях, их семьи десятилетиями сохраняли власть и влияние, оставляя людям только возможность смотреть снизу вверх, но сейчас один из них сидел среди битого стекла в его дешёвой квартире и выглядел так, будто едва держится в сознании. Хару медленно подошёл ближе. Ангел вновь поднял взгляд. Резко. Настороженно. Это движение вышло почти инстинктивным — как у зверя, который слишком долго жил в ожидании удара. Даже раненый, он будто продолжал просчитывать, насколько опасен человек перед ним. Тёмные глаза в полумраке казались почти чёрными, влажные пряди липли к скулам, а под бледной кожей отчётливо проступало напряжение челюсти. — Если собираешься сдать меня, — хрипло проговорил он, — сделай это сразу. Хару нахмурился. — Ты сейчас серьёзно?.. Ангел ничего не ответил, только отвёл взгляд в сторону, будто уже был готов услышать шаги за дверью или увидеть направленный в лицо свет фонарей. Именно тогда Хару заметил ещё кое-что. Следы на запястьях. Тёмные. Грубые. Похожие на синяки от чужих пальцев или ремней. Под воротником разорванной рубашки виднелись ещё — уходящие ниже по ключицам, исчезающие под мокрой тканью. Старые и свежие одновременно. Некоторые уже пожелтели по краям, другие оставались багровыми, будто появились совсем недавно. Что-то внутри неприятно сжалось. Хару медленно опустился на корточки напротив него, стараясь не задевать осколки. Вблизи ангел выглядел ещё хуже. Его дыхание было слишком горячим и рваным, ресницы дрожали от напряжения, а кожа под глазами потемнела от усталости. На шее быстро бился пульс — слишком часто. Почти лихорадочно. Всё равно он оставался красивым до болезненного абсурда. Не той холодной красотой, которую показывали по телевидению. Вблизи она ощущалась иначе — острее. Живее. Опаснее. Хару видел мелкие капли воды на его коже, сбившееся дыхание, подрагивающие от боли пальцы и то, как крыло инстинктивно пыталось сдвинуться ближе к телу, будто скрывая повреждение. — Дай посмотреть, — тихо сказал Хару. — Не трогай. Ответ вылетел слишком быстро. Почти резко. Второе крыло дёрнулось за спиной, перья приподнялись, делая ангела визуально больше, опаснее, хотя он едва мог нормально сидеть. Хару замер на секунду, а потом медленно поднял взгляд обратно к его лицу. — Если сустав сместился, ты себе его только хуже сделаешь. — Я сказа- — Да, я услышал. Хару перебил его раньше, чем успел подумать. Усталость, страх и адреналин смешались внутри в одно тупое раздражение. — Но ты сейчас сидишь у меня на полу и истекаешь кровью, так что либо позволяешь помочь, либо я вызываю скорую и дальше разбирайся сам. Последние слова повисли в воздухе тяжело и неприятно. Ангел смотрел на него долго. Молча. В комнате снова остался только шум дождя и редкий гул машин где-то далеко внизу. Потом его плечи едва заметно дрогнули — не от слабости, скорее от внутреннего напряжения, которое он больше не мог удерживать. Только после этого он медленно отвёл сломанное крыло чуть в сторону. Хару задержал дыхание. Вблизи повреждение выглядело ещё хуже, чем издалека. Между крупными белыми перьями кожа уже начинала темнеть от расползающегося кровоподтёка, а сустав у основания крыла действительно был смещён. Несколько перьев оказались вырваны вместе с тонкими полосами кожи, оставляя воспалённые алые следы. По влажной спине продолжала стекать кровь, собираясь тонкими дорожками вдоль позвоночника. Всё это почему-то ощущалось слишком интимным, будто он смотрел на что-то, чего не должен был видеть. Крылья у ангелов всегда считались почти неприкосновенными. Даже люди знали это. Их нельзя было трогать без разрешения, нельзя было хватать, нельзя было касаться просто так. Слишком чувствительно. Слишком лично. Сейчас Хару сидел напротив раненого ангела, у которого от боли дрожали перья и собирался коснуться его крыльев собственными руками. Хару протянул руку медленно, почти неуверенно, хотя внутри всё давно сжалось в один тугой комок напряжения. Он никогда не подходил к ангелам настолько близко. Никогда не видел их не издалека — не силуэтами в небе, не безупречными лицами на экранах, не фигурами в дорогой одежде, скользящими мимо людей с той холодной отстранённостью, которую почему-то принимали за величие.  Сейчас всё выглядело иначе.  Слишком живо.  Слишком по-настоящему. Крыло занимало почти половину комнаты. Мокрые белые перья тяжело лежали на полу среди осколков стекла и дождевой воды, местами слипшиеся от крови настолько сильно, что их уже невозможно было отделить друг от друга. Вблизи они вовсе не казались невесомыми — наоборот, выглядели плотными, сильными, почти пугающими.  У основания, ближе к спине, отчётливо двигались напряжённые мышцы каждый раз, когда Руи пытался хотя бы немного пошевелиться.  Хару задержал дыхание и осторожно коснулся основания крыла. Руи вздрогнул мгновенно. Не дёрнулся — именно вздрогнул всем телом, резко, судорожно, будто прикосновение ударило прямо по нервам. Воздух сорвался с его губ тихим рваным вдохом, второе крыло за спиной инстинктивно напряглось, а пальцы с такой силой вцепились в пол, что костяшки побелели. Хару  чувствовал под ладонью чужое тепло. Напряжение мышц. Мелкую дрожь, волнами проходящую по перьям. Крыло было слишком чувствительным — это ощущалось сразу. Каждое осторожное движение пальцев заставляло Руи едва заметно вздрагивать, словно тело реагировало раньше сознания. Хару медленно поднял взгляд. Руи сидел, отвернув лицо в сторону, тяжело дыша сквозь зубы. Влажные тёмные волосы липли к скулам и шее, ресницы дрожали от напряжения, а на бледной коже проступил болезненный румянец, который делал его ещё более неправильным в этой полутёмной комнате. Слишком красивым для человека, едва удерживающего себя от стона боли. — Болит? — тихо спросил Хару, хотя вопрос прозвучал почти глупо. Уголок губ Руи едва заметно дёрнулся. Что-то между усмешкой и усталым оскалом. — Как думаешь?.. Хару ничего не ответил. Только осторожнее провёл пальцами вдоль повреждённого участка, стараясь не задевать вырванные перья. Вблизи рана выглядела ещё хуже. Теперь, когда Хару сидел совсем рядом, расстояние перестало скрывать детали, и повреждение больше не казалось просто сильным ушибом или вывихом после неудачного падения. Под влажной кожей у основания крыла сустав сместился настолько неправильно, что от одного взгляда на него внутри неприятно тянуло. Стоило Руи хотя бы немного напрячь мышцы, как вдоль белых перьев тут же проходила заметная судорога боли, заставляя крыло мелко дрожать всем массивом. Между перьями темнела кровь — густая, уже начинающая подсыхать по краям тонкими рваными линиями, но стоило Хару осторожно раздвинуть их пальцами, как из глубины раны снова выступила свежая, яркая, почти болезненно алая. Крыло было горячим. Не просто тёплым — жарким настолько, что это ощущалось даже через влажные перья и собственные дрожащие пальцы. У ангела явно поднималась температура. Хару видел, как тяжело вздымалась его грудь после каждого движения, как подрагивали ресницы от напряжения и как слишком быстро бился пульс на шее, заметный даже в полумраке комнаты. Всё это выглядело неправильно.  Слишком живо.  Слишком уязвимо.  Хару почему-то всегда представлял ангелов существами, которых невозможно увидеть сломленными вот так — среди крови, битого стекла и грязной дождевой воды, стекающей по позвоночнику тонкими дорожками. Он машинально сдвинулся ближе, почти не замечая, как колени упираются в холодный мокрый пол. Под ладонями постепенно смешивались дождь, кровь и осколочная пыль от разбитого окна, но сейчас это перестало иметь значение. Всё его внимание сузилось до тяжёлого белого крыла под руками, рваного горячего дыхания Руи и той дрожи, которая проходила по мышцам у него под кожей каждый раз, когда Хару касался повреждённого места чуть осторожнее. Снаружи снова послышались голоса. На этот раз гораздо ближе. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, потом коротко лязгнула металлическая решётка, и этого оказалось достаточно, чтобы Руи мгновенно напрягся всем телом. Реакция была настолько резкой, что Хару почувствовал её буквально под ладонью — мышцы у основания крыла свело почти судорогой. Второе крыло дёрнулось за спиной, тяжёлые перья приподнялись, а взгляд метнулся в сторону двери с таким отчаянным, загнанным страхом, что у Хару внутри что-то неприятно сжалось. Это не было похоже на страх человека, которого просто могут поймать. Нет. Так смотрят те, кто слишком хорошо знает, что именно случится после этого. Руи будто перестал дышать, вслушиваясь в каждый звук за стенами квартиры. Его пальцы сильнее вцепились в мокрый ламинат, костяшки побелели от напряжения, а по лицу снова скользнуло то выражение настороженности, которое Хару заметил ещё в первую секунду их встречи — почти звериное ожидание удара. Даже раненый, едва держащийся в сознании, он выглядел так, словно в любой момент сорвётся, если почувствует опасность ближе. — Тихо, — выдохнул Хару почти автоматически, сам не понимая, кого пытается успокоить больше: Руи или самого себя. Ангел коротко втянул воздух сквозь зубы, но ничего не ответил. Несколько секунд они оба сидели неподвижно, прислушиваясь к шуму за стенами дома. Мужские голоса то приближались, то снова тонули в дожде, где-то хлопнула ещё одна дверь, затем послышались удаляющиеся шаги, и постепенно улица вновь растворилась в привычном ночном гуле города. Только после этого Хару вдруг слишком остро осознал, насколько близко они находятся друг к другу. Комната и без того казалась тесной, но теперь пространство будто окончательно исчезло. Одно огромное крыло почти окружало его со стороны стены, второе тяжело лежало позади Руи, занимая половину пола среди стекла и мокрых конспектов, а сам ангел сидел так близко, что Хару ощущал его дыхание кожей. Холодный воздух, тянущийся из разбитого окна, смешивался с жаром чужого тела и металлическим запахом крови, заполняя комнату тяжёлой влажной духотой. От этого начинала странно кружиться голова. Руи медленно опустил взгляд вниз. На его руку. На ладонь Хару, всё ещё лежащую у основания крыла, и только сейчас Хару понял, что продолжает касаться его. Осторожно. Почти бережно. Не из необходимости уже — просто потому, что так и не смог заставить себя убрать руку. Мысль ударила неожиданно сильно. Крыло под его пальцами дрогнуло снова, но теперь иначе — не судорогой боли, а чем-то более тихим, глубинным. Мелкая волна прошла вдоль перьев до самого края, заставляя их едва заметно приподняться, и Руи резко втянул воздух сквозь зубы, словно тело отреагировало раньше сознания. Его челюсть тут же напряжённо сжалась, будто он ненавидел собственную реакцию на это прикосновение. Хару почувствовал, как внутри что-то неприятно дёрнулось, и резко убрал руку. Слишком быстро, будто действительно обжёгся. Руи сразу поднял взгляд.  В полумраке его глаза казались почти чёрными — усталыми, мутными от боли и всё равно опасно внимательными. Влажные тёмные пряди липли к скулам и вискам, тонкая полоска крови всё ещё тянулась вдоль шеи под воротник разорванной рубашки, а кожа казалась почти болезненно бледной на фоне этой тесной серой комнаты. Красивый. Эта мысль снова появилась слишком резко. Раздражающе. Неправильно. Она уже начинала злить. Хару резко выдохнул через нос и отвёл взгляд в сторону, пытаясь вернуть мысли в порядок, но ощущение чужого тепла всё ещё оставалось на ладони так отчётливо, словно он продолжал касаться крыла даже сейчас. — У тебя вывих, — тихо сказал он наконец, лишь бы разбить затянувшуюся тишину. — Возможно, трещина. Я не смогу понять нормально без врача. Руи ничего не ответил, но Хару заметил реакцию мгновенно. Слишком заметное напряжение в плечах. Слишком резкий вдох. Слово «врач» прозвучало так, будто между рёбер ему снова провернули нож. Хару нахмурился сильнее. — Ты настолько не хочешь, чтобы тебя нашли? Несколько секунд Руи молчал. Дождь всё ещё шумел за разбитым окном, холодный ветер шевелил белые перья на полу, а свет перевёрнутой лампы дрожал на мокром стекле и крови, растёкшейся вдоль ламината тёмными полосами. Потом Руи медленно прикрыл глаза, будто даже этот вопрос отнимал силы. — Если меня увидят… — голос прозвучал хрипло и тише прежнего, — станет только хуже. — Для тебя? На губах Руи появилась слабая усмешка — пустая. Уставшая настолько, что от неё почему-то стало не по себе. — Для всех. От этих слов по комнате словно снова потянуло холодом. В следующую секунду за окном вспыхнула молния, на короткий миг осветив квартиру резким белым светом. Осколки стекла сверкнули на полу, мокрые перья отбрасывали длинные тени, кровь казалась почти чёрной, а лицо Руи — бледным до болезненности, словно его действительно вырвали откуда-то с высоты и с силой швырнули в этот тесный человеческий мир и именно тогда Хару заметил это — на внутренней стороне крыла, чуть ближе к основанию, под влажными от крови перьями, скользнули тонкие золотые линии. Не природные. Не похожие на рисунок вен или отблеск света. Они выглядели так, будто кто-то выжег их прямо под кожей раскалённым металлом. Узоры уходили глубже под перья, исчезая где-то вдоль спины, и на секунду тускло блеснули в свете молнии. Хару замер. Руи понял, куда именно он смотрит, почти мгновенно, быстро. Его дыхание резко оборвалось, а потом сломанное крыло дёрнулось так резко, словно он пытался закрыть повреждённое место любой ценой. По комнате тут же прокатилась новая волна боли — мышцы судорожно напряглись, несколько перьев сорвались вниз вместе с каплями крови, и Руи тихо зашипел сквозь зубы, едва удерживаясь от того, чтобы снова не рухнуть на пол, но взгляд… Взгляд изменился сильнее всего. В нём больше не осталось той растерянной усталости, которая была секунду назад. Теперь в тёмных глазах снова появилось что-то острое. Опасное. Почти хищное. — Не смотри туда, — тихо произнёс он, и в сорванном голосе впервые отчётливо прозвучала угроза.  Под рубашкой оказалось гораздо хуже, чем Хару ожидал. Синяки покрывали почти всю верхнюю часть тела — тёмные, старые и свежие вперемешку. Некоторые уже пожелтели по краям, другие всё ещё оставались багровыми, воспалёнными, будто к ним прикасались совсем недавно. Вдоль рёбер тянулась длинная царапина, неглубокая, но рваная, а на плечах и ключицах темнели следы чужих пальцев — слишком сильных, слишком грубых, чтобы принять их за случайность. Страшнее всего выглядело основание крыла. Там кожа была буквально разодрана. Белые перья слиплись от крови, под ними проступали воспалённые полосы ран, уходящие глубже к суставу, а сама кость под кожей сместилась настолько неправильно, что на неё было больно смотреть даже со стороны. Отёк уже начал расползаться вдоль спины, перья мелко подрагивали от любого движения, а мышцы вокруг повреждения оставались напряжёнными до предела, будто тело отчаянно пыталось удержать крыло на месте самостоятельно. Хару медленно выдохнул через нос. — Тебе правда нужно в больницу.. Руи тихо усмехнулся. Сухо. Почти беззвучно. — Если я появлюсь в больнице, меня вернут домой раньше, чем ты успеешь моргнуть. — Кто? — Семья. Слово прозвучало так, будто во рту остался привкус крови. Хару нахмурился, продолжая осторожно рассматривать повреждение. Чем дольше он смотрел, тем яснее понимал — если сустав не вправить сейчас, потом станет только хуже, но стоило ему чуть сильнее коснуться основания крыла, как Руи резко напрягся всем телом. — Не трогай так резко. — Тогда перестань дёргаться. — Ты вообще понимаешь, насколько крылья чувствительные?.. Хару поднял взгляд. Руи сидел, тяжело прислонившись плечом к стене, с мокрыми волосами, липнущими к шее и скулам. Его дыхание всё ещё оставалось неровным, а под кожей продолжала проходить мелкая дрожь боли, особенно заметная в крыльях. Второе — здоровое — было слегка расправлено за спиной, будто инстинктивно пыталось прикрыть повреждённое. — Нам с детства ставят печати на основание крыльев, — тихо продолжил Руи после короткой паузы. — Чтобы контролировать чувствительность. У чистокровных семей это обязательно. Иначе… Он запнулся на секунду, переводя дыхание. — Иначе ангелы сходят с ума от перегрузки. Крылья слишком связаны с нервной системой. Хару слушал его вполуха. Нет — не потому что неинтересно. Просто в этот момент он уже видел, как именно сместился сустав. Хару понимал, что если предупредит — Руи инстинктивно дёрнется. Поэтому всё произошло за одно мгновение. Пока Руи продолжал говорить, Хару резко перехватил основание крыла одной рукой и с силой надавил второй именно туда, где кость сместилась сильнее всего. Раздался сухой щелчок. Глухой. Почти отвратительный в тишине комнаты, а потом Руи вскрикнул.. Не громко — звук будто сорвался сам, резко, хрипло, вместе с воздухом. Всё его тело дёрнулось так сильно, что второе крыло с грохотом ударило по стене, перья распахнулись, а пальцы судорожно вцепились Хару в плечо. Боль прошла по нему мгновенно. Хару едва удержался на месте. — Тихо— — Ты… — дыхание Руи сорвалось, — сукин… Он не договорил. Потому что воздух будто выбило из лёгких полностью. Голова ангела резко опустилась вперёд, мокрые волосы скрыли лицо, а по крыльям прошла глубокая дрожь — от основания до самых кончиков перьев. Хару почувствовал её буквально под своими ладонями.  Сильную.  Судорожную.  Слишком живую. Сустав встал на место. Он понял это сразу. Напряжение под кожей изменилось, крыло больше не выгибалось под тем неестественным углом, хотя мышцы всё ещё мелко сокращались от боли. Руи тяжело дышал, почти задыхаясь, и его пальцы продолжали сжимать плечо Хару так сильно, что ногти наверняка оставят следы. — Прости, — выдохнул Хару почти автоматически. Руи поднял голову медленно. Очень медленно. Взгляд у него был совершенно тёмный. Расфокусированный от боли, но в то же время такой острый, что по позвоночнику Хару прошёл холод. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, слишком близко, почти вплотную. Хару только сейчас понял, что всё ещё держит ладонь у основания его крыла, ощущая под пальцами жар чужой кожи и быстрые, рваные сокращения мышц. Руи тяжело сглотнул. — Ненавижу тебя. Голос прозвучал хрипло и слабо, но в нём неожиданно мелькнуло что-то почти живое. Не злость. Скорее шок от того, что боль наконец начала отпускать. Хару коротко выдохнул, чувствуя, как собственное сердце всё ещё колотится после этого рывка. — Зато теперь ты сможешь нормально двигать крылом. — Я серьёзно тебя ударю, когда смогу встать. — Да-да. Договорить спокойно он не смог. Потому что в следующую секунду Руи вдруг качнулся вперёд от слабости, и Хару инстинктивно поймал его раньше, чем тот успел рухнуть обратно на пол. Это оказалось ошибкой. Слишком близко. Слишком тепло. Руи почти повис на нём, тяжело дыша, с уткнувшимся куда-то в шею горячим дыханием, а его крылья инстинктивно дрогнули, обнимая их обоих белыми перьями и запахом дождя. Это произошло так неожиданно, что Хару сначала даже не понял — только почувствовал, как чужое тело резко теряет напряжение, как пальцы, секунду назад сжимавшие его плечо почти до боли, внезапно ослабевают. Голова упала на плечо. Горячее дыхание сбилось где-то у его шеи, влажные волосы скользнули по щеке, а огромные крылья дрогнули и медленно опустились ниже, тяжело, устало, словно у самого тела больше не осталось сил удерживать их раскрытыми. — Эй. Хару автоматически перехватил его крепче. Руи что-то тихо выдохнул — неразборчиво, едва слышно — и окончательно обмяк в его руках. На секунду внутри всё неприятно ухнуло вниз. — Руи? Ответа не было. Только тяжёлое, неровное дыхание, обжигающее основание шеи через ткань футболки. Хару замер, чувствуя, как сердце всё ещё колотится где-то под рёбрами после вправленного сустава и чужого вскрика, но постепенно начал понимать: сознание Руи всё-таки не выдержало.  Слишком много боли.  Слишком много крови.  Слишком долго он держался исключительно на упрямстве и адреналине, а теперь наконец сломался. Эта мысль почему-то не принесла облегчения. Наоборот. Хару осторожно опустил его обратно на пол, придерживая повреждённое крыло так аккуратно, будто оно могло рассыпаться прямо под пальцами. Даже без сознания Руи всё ещё едва заметно хмурился, словно тело продолжало помнить боль. Ресницы дрожали, дыхание оставалось тяжёлым, а по влажной коже всё ещё стекали тонкие дорожки воды и крови. В комнате стало неожиданно тихо. Голоса внизу давно исчезли. Город за окном продолжал жить своей далёкой ночной жизнью — где-то шумели машины, мигали вывески, ветер гулял между домами, — но здесь, в тесной полутёмной квартире, всё будто замедлилось. Остались только дождь. Белые перья. Раненый ангел у него на полу. Хару медленно выдохнул и провёл ладонью по лицу. — Просто пиздец… В голосе уже не было прежней паники. Только усталость. Тихая, вязкая и почему-то странно тёплая. Он снова взял аптечку и опустился рядом. Теперь двигаться приходилось ещё осторожнее — Руи не мог сказать, где больнее, не мог дёрнуться или оттолкнуть руку. Только крылья всё ещё реагировали сами. Стоило Хару коснуться повреждённого основания, как по белым перьям проходила слабая дрожь, почти незаметная, инстинктивная. — Потерпи ещё немного, — тихо пробормотал он, прекрасно понимая, что его всё равно не слышат. Антисептик пришлось лить медленно. Крови оказалось больше, чем он думал сначала. Она запеклась между перьями, на коже, вдоль спины. Некоторые раны были неглубокими, другие выглядели так, будто по крылу буквально прошлись чем-то острым. Хару осторожно убирал мокрые пряди волос с чужой шеи, придерживал крыло одной рукой и обрабатывал повреждения другой, стараясь не смотреть слишком долго на синяки вдоль рёбер и запястий, но взгляд всё равно возвращался. Снова и снова, и с каждой минутой внутри становилось тяжелее от одной простой мысли — никто не должен был довести человека до такого состояния. Даже ангела. Особенно ангела. Закончив с ранами, Хару принёс старое одеяло с кровати и осторожно накинул его на плечи Руи. Тот едва заметно нахмурился во сне или беспамятстве, что-то тихо выдохнув, когда ткань коснулась крыльев. Хару замер. Потом всё же медленно провёл ладонью вдоль одного из крыльев, убирая прилипшую кровь. Мягкое. Тёплое. Совсем не такое, каким он представлял себе ангельское крыло раньше. Руи чуть слышно выдохнул и неожиданно придвинул крыло ближе — инстинктивно, бессознательно, будто тело само тянулось к теплу. У Хару внутри что-то болезненно сжалось. Он не должен был чувствовать это. Не должен был сидеть посреди ночи рядом с незнакомым ангелом и ловить себя на том, что осторожно поправляет сползшее одеяло, чтобы не задеть повреждённые перья, но всё равно делал это. За окном продолжал идти дождь. Мелкий. Бесконечный. Свет вывесок мягко скользил по комнате через разбитое окно, цепляясь за белые крылья, мокрые перья и усталое лицо Руи. В этом полумраке он больше не выглядел опасным или пугающе чужим. Только измученным. Слишком уставшим для человека, который, вероятно, уже давно привык выживать в одиночку. Хару сам не заметил, как остался сидеть рядом на полу, прислонившись спиной к стене. Слишком поздно. Слишком тихо. Тепло чужого тела всё ещё ощущалось на коже, а белое крыло, накрывающее край его ноги, слегка подрагивало во сне. Почему-то именно в этот момент, среди запаха дождя, крови и лекарств, Хару впервые за долгое время почувствовал, что квартира больше не кажется пустой. Хару осторожно убрал прядь мокрых волос с чужого лица, задержав взгляд на дрожащих ресницах и уставшем выражении даже во сне. — Спи спокойно… Хотя бы сегодня никто тебя не тронет.