вернуться к тебе

Гул. Офис гудит негромко, ровно, вязко, как потрескивание старого радиоприёмника между станциями: где-то щёлкает клавиатура, скрипит кресло, а где-то со стороны окон звучит приглушённый смешок. Всё это накладывается одно на другое, сплетаясь в белый шум, который ещё час назад Сонхва просто игнорировал. Теперь же его раздражает абсолютно всё. Шипение. Где-то справа, через пару столов от мужчины две девушки из отдела маркетинга переговариваются почти без слов одними растянутыми гласными, писком и говорящими взглядами. Сонхва слов не слышит, но прекрасно чувствует сам факт существования этого разговора. Звук его похож на рассыпающийся на стеклянную поверхность песок. Мелкий, почти неслышный, но играющий на нервах. Он пробирается прямо в голову, хотя физически источники его находятся довольно далеко. Шорох. Кто-то перебирает документы. Совсем не аккуратно, нервно, быстро, так, что края страниц царапают друг друга. Сонхва ловит себя на том, с какой силой непроизвольно сжимается его челюсть. Он моргает два раза и переводит взгляд на лежащий перед ним на столе планшет. Экран его горит ровным белым светом, а текст открытого документа находится на своём месте. Буквы ни в какую не складываются в слова. Сонхва видит их физически – самые обычные и привычные чёрные символы на ярком белом фоне, – но мозг отказывается собирать из них смысл. О сборе какой-то там статистики продаж и вовсе не может идти речи. Всю голову Сонхва сейчас занимают лишь окружающие его выводящие из себя мелочи. Тихий смех. Снова шёпот. Стук каблука по полу. Кто-то проходит мимо, даже не задевая его стол, но вибрация через ножку стола всё равно переходит прямо в запястье. Сонхва отчётливо помнит, что в начале дня всё было в порядке, это точно: утром он вошёл в офис, чувствуя себя абсолютно бодрым. В одной руке он держал бумажный стаканчик из кофейни этажом ниже, а в другой рабочий планшет. Он спокойно поздоровался с секретарём на ресепшене, даже улыбнулся своей коллеге слева – девушке с длинными волосами, что вечно придирается к своей же работе. Тогда её присутствие не бесило. Тогда вообще никто не игрался с нервами Сонхва. Но прошло уже почти девять часов. Целая бесконечность непрекращающихся шорохов, стуков, внезапных всплесков голоса, быстрых шагов и запаха чужих духов, от которых то и дело начинала болеть голова. Сейчас же каждый звук ощущается пыткой. Сонхва поднимает руку и прижимает собственную ладонь ко лбу с такой силой, что кожа ощутимо натягивается в районе висков. Из-за включенного кондиционера ладонь остаётся прохладной, и это небольшое ощущение холода буквально на миг перекрывает накопившуюся усталость. Он закрывает глаза. В темноте звуки становятся только чётче: где-то в конце ряда включили чей-то телефон, и динамик противно завибрировал на пластиковом столе. Прямо над ухом кто-то снова засмеялся. Этот смех слышится коротким, сдавленным, явно в ответ на чью-то фразу, и Сонхва чувствует, что его тело напрягается ещё сильнее. Желая переключить своё внимание хоть на что-то, он открывает глаза и смотрит в планшет. Слова прыгают прямо перед его лицом, как будто нарочно хотят поиздеваться. Не буквально, конечно, но стоит ему сосредоточиться на первой строке, как справа снова начинают шептаться. О ком они вообще? Что можно обсуждать так долго? И строка исчезает, распадаясь на части. Сонхва перечитывает одно и то же предложение четыре раза. Пятый оказывается не нужен, потому что гул внезапно становится громче, и Сонхва понимает, что всё это время пытался одновременно слушать и не слышать, читать и не читать, терпеть и не взорваться от собственной злости. И он совсем не замечает момента, когда перестаёт владеть собой. Где-то между очередными вдохом и выдохом его собственная рука, которая ещё пару секунд назад служила единственным способом охладиться, вдруг срывается с места. Не плавно, и даже близко не осознанно. С такой силой, что воздух над столом свистнул от резкого движения, и ладонь опускается на поверхность стола. Не просто просто ложится, а ударяет с глухим, тяжёлым звуком, от которого звонко дрожит забытая в чашке серебряная ложечка. Офис замолкает мгновенно. Сонхва понимает это не сразу. Он смотрит на свою руку, распластанную на столе, на побелевшие фаланги пальцев, и только краем сознания подмечает, как резко обрывается шёпот, замирают все движения, и насколько стало тихо. Сонхва поднимает голову и сталкивается взглядами с удивлёнными глазами напротив. Прямо перед ним сидит девушка с длинными волосами, с которой он почти никогда не разговаривал. Её глаза округлились, и она чуть отодвинулась вместе со стулом назад. Чуть левее – её подруга маркетолог. Они шептались весь день, а теперь сидят неподвижно, пока одна виновато прижимает пальцы к губам, а вторая замерла с ручкой в руке. Сонхва чувствует, как его лицо начинает гореть. Практически сразу, словно по команде, секундная ярость сходит на нет, уступая место липкому, разъедающему сердце чувству стыда. Он убирает руку со стола и прячет её в карман, будто хочет скрыть единственное доказательство того, что только что произошло. В горле пересыхает и Сонхва слышит свой тихий, чуть охрипший голос, совсем не похожий на того вышедшего из себя человека, которым казался ранее. — Извините, — неловко кашляет в кулак Сонхва, — случайно вышло. Девушки переглядываются между собой и вежливо кивают своему коллеге. Ручки лёгких льняных шопперов с рисунками быстро оказываются в ухоженных ладонях, и их хозяйки встают со своих мест, параллельно выключая рабочие ноутбуки. — Куда вы? Разве рабочий день уже закончился? — Спрашивает Сонхва, неуверенно посматривая в сторону собравшихся домой коллег. — Уже как сорок минут, Сонхва-сси, — с натянутой улыбкой отвечает девушка. — Мы даже удивились, что вы ещё здесь. Раньше вы спешили уйти самым первым. Мужчина не находит слов, чтобы что-то сказать. Короткий кивок головой сообщает об окончании разговора и даёт подругам волю наконец-то покинуть здание офиса. Только сейчас, коснувшись пальцем экрана планшета, Сонхва действительно убеждается в том, что его смена давно подошла к концу. Неловкость за то, что он позволил себе такую выходку и выставил себя не в лучшем свете, заставляет его тяжело вздохнуть и пробежаться глазами по большому пространству общего зала. И как он не заметил, что кроме них троих никого и не было? Сонхва смотрит на пустой проход между столами, на выключенные мониторы, на стулья, которые кто-то забыл задвинуть, и чувствует, как теперь тишина давит на плечи с новой силой. Вдох. Глубокий, медленный, уставший, и лёгкие наполняются офисным воздухом. Вокруг пахнет бумагой, пластиком и чужими, уже выветривающимися духами. Сонхва трёт переносицу большим и указательным пальцами и несколько раз моргает, заставляя себя расслабиться вернуться в реальность. Сонхва собирает вещи не торопясь. Чехол планшета защёлкивается на мягком магните, а зарядное устройство сворачивается в тугую петлю и отправляется в боковой карман рабочей сумки. Стаканчик с остывшим чаем быстро оказывается в мусорке. Сонхва возвращается к своему столу, застёгивает молнию на сумке, перекидывает её через плечо и в последний раз окидывает взглядом рабочее место: стикеры на мониторе, ручка в подставке и как обычно чистый стол. Следов от его удара не осталось, за исключением лёгкого покраснения на собственной коже, которое уже начинает бледнеть. В лифте Сонхва смотрит на своё отражение в зеркальных дверях: бледное лицо, тени под глазами и слегка растрепанные волосы, что ещё утром представляли из себя аккуратную укладку. Он выглядит так, как если бы только и делал, что вместо сидячей работы носился по всему зданию. В вестибюле его встречает охранник – пожилой мужчина с усталыми глазами, который кивает с понимающей полуулыбкой, не спрашивая, почему он задержался. Сонхва кивает в ответ, толкает тяжёлую стеклянную дверь и выходит на вечернюю улицу. Воздух снаружи совсем другой. Сонхва делает шаг, второй, третий, направляясь к парковке, и в его голове постепенно начинают затихать голоса, которые мучили его последние часы. Работать на бренд косметики ему действительно очень нравится. Он прекрасно разбирается в уходе, знает текстуры, компоненты, новые формулы, следит за релизами, даже придумывает идеи для новых составов в свободное время. Это его дело. Это то, что он делает лучше всего. И всё же офисная работа, с её бесконечными отчётами, совещаниями, согласованиями и этим бесконечным фоновым шумом выматывает до такой степени, что любовь к своей профессии превращается в далёкое воспоминание, когда он ещё не знал, что на самом деле представляет из себя бесконечное сидение в кресле. Его старые ожидания были куда ярче. Сонхва садится в машину, заводит двигатель, и пристёгивается, делает всё на автомате, а голова уже ничем не забита. Дорога до дома занимает всего сорок минут. Или пятьдесят. Может, тридцать. Если честно, он ни в чём уже не уверен. Он не помнит, была ли сегодня пробка на выезде из делового центра. Не помнит, горел ли зелёный на том светофоре, где вечно приходится ждать целых три цикла. Не помнит, обгонял ли его кто-то на трассе или вся полоса перед ним была пуста. Взгляд прикован к дороге, руки лежат на руле, ноги сами как-то справляются с переключением педалей, пока сознание летает где-то далеко в сером, тусклом пространстве, где нет ни звуков, ни лиц, ни чего-то другого. Только пустота и желание одного: поскорее оказаться дома, закрыть дверь и больше никого не слышать. В себя Сонхва приходит только в тот момент, когда ключ поворачивается в замке входной двери. Тихий щелчок. Замок закрывается за его спиной и Сонхва на секунду замирает, прислонившись лбом к дверному косяку. В прихожей темно и тихо, только тикают часы на кухне где-то в глубине квартиры, и звук этот не раздражает, потому что он хотя бы привычный и свой. Сонхва нагибается и стягивает кроссовки, даже не развязывая шнурки, просто выдёргивает ноги, оставляя обувь криво стоять у порога. Он делает несколько шагов в коридор, почти не глядя перед собой. Уже мысленно в спальне, представляя, как падает лицом в подушку и не двигается ближайшие несколько часов. Вот только ему приходится остановиться прямо посреди коридора. Из кухни пробивается свет. Не верхний, а тусклый, голубоватый, который обычно создают экраны мониторов. Сонхва замирает, не в силах двинуться дальше, и только через пару секунд его глаза привыкают к полумраку и начинают различать силуэт. Юнхо сидит за столом, сгорбившись над ноутбуком в больших наушниках на голове. Экран подсвечивает его лицо снизу, тем самым создавая резкие тени и проливая свет на поджатые губы и сосредоточенный взгляд, скользящий по строкам статьи на каком-то сайте. И при взгляде на эту картину в груди Сонхва что-то болезненно стягивается. Возможно из-за того, что он больше не чувствует тепла, которое сопровождало его жизнь раньше. У него нет желания подойти, обнять, уткнуться носом в шею и пожаловаться на очередной дурацкий день. Нет даже той злости, которую он чувствовал всего час назад. Только глухая усталость и какое-то странное безразличие, от которого самому становится не по себе. Раньше он ждал возвращения Юнхо и сам спешил прийти домой поскорее. Если знал, что окажется в квартире первым, то следил за временем, чтобы успеть приготовить ужин, чтобы в коридоре горел свет и всё было идеально. А теперь он просто стоит в тени коридора, глядя на своего парня, и понимает, что ему, наверное, всё-равно. Не потому, что он расстроен или обижен из-за чего-то. Просто внутри не осталось ничего, кроме выжженной пустоты, в которой, как думает сам Сонхва, от любви ни осталось ничего. Юнхо поднимает голову не сразу. Его глаза делают несколько лишних морганий, пока он переключается с экрана на окружающее его пространство квартиры, и только потом он замечает стоящую в дверях фигуру. Наушники он не снимает, только приподнимает одну сторону, отодвигая её от уха, и в комнату врывается приглушённый звук музыки или видео, который тут же гаснет, когда Юнхо щелкает пальцами по правой стороне мыши. — Ты задержался, — устало говорит Юнхо. — Много работы? Сонхва смотрит на него, на приподнятую дугу наушника и бледный свет экрана, падающий на скулы. На пальцы, лежащие на клавиатуре. Он мог бы ответить. Мог бы подойти ближе. Мог бы сказать хоть что-то, особенно про количество сверхурочной работы и просто пожаловаться на сегодняшний день. Но вместо этого Сонхва просто коротко, едва заметно качает головой и проходит мимо, в ванную, даже не закрывая за собой дверь. Юнхо смотрит ему вслед, наушник снова закрывает ухо, и уже через секунду его взгляд возвращается к экрану. А Сонхва стоит перед раковиной, смотрит в зеркало на свои бледные усталые глаза и не знает, злиться ему на этот мир или на самого себя за то, что даже Юнхо теперь кажется таким же далёким и неважным, как и всё, что осталось сегодня за дверями офиса. Говорят, любовь живёт три года, но Сонхва был уверен, что они будут исключением. Так и случилось – их хватило на семь лет. Семь лет назад всё было залито солнцем даже в пасмурные дни. Они встретились в автобусе, когда у Юнхо выдалось увольнение на один день из армии. Всего на несколько часов, чтобы вспомнить, как пахнет город и свобода. Сонхва тогда ехал по своим делам, бездумно глядя в окно на серые улицы, и не даже заметил, как на соседнее кресло опустился молодой парень с короткой военной стрижкой и глазами, в которых горело что-то живое и слишком жизнерадостное для того, кто находится на службе. Юнхо тогда улыбнулся первым. Широко, открыто, так, что в уголках глаз собрались тёплые лучики, и спросил что-то неважное, о маршруте или о времени, но Сонхва запомнил не слова, а весёлый, сладкий, обволакивающий как плед в зимний вечер голос. Отказать в диалоге было почти невозможно. Под очарованием Юнхо и его лёгкой, почти наглой манерой говорить с незнакомцами так, как делал бы это с лучшими друзьями, растаял бы даже самый холодный собеседник. А когда автобус подъезжал к остановке, и Юнхо наклонился ближе, чтобы спросить у Сонхва номер, тот продиктовал цифры, даже не думая о том, что обычно он никогда не даёт свой номер незнакомцам. Автобус уехал, за окном потянулись привычные пейзажи, но мир с того момента стал чуть ярче. Начал выглядеть так, словно кто-то подкрутил насыщенность на пару делений. Первым большим сюрпризом стал день дембеля Юнхо. Сонхва тогда взял отгул, проехал три часа на электричке и вышел к воротам военной части с маленьким букетом полевых цветов, которые купил буквально по дороге. Он ждал почти час, переминаясь с ноги на ногу, и когда дверь наконец открылась и оттуда вышел Юнхо, Сонхва сделал шаг вперёд. Юнхо замер. Улыбка на секунду сползла с его лица, потому что он не верил своим глазам. Он лишь однажды, один раз упомянул эту дату между строк, и не думал, что кто-то будет встречать его. Юнхо не ожидал, что этим кем-то будет тот самый парень из автобуса, с которым он переписывался каждую ночь, пряча телефон под подушкой в казарме. А потом Юнхо бросился вперёд, сгрёб Сонхва в охапку так крепко, что букет хрустнул и рассыпался жёлтыми лепестками по земле, громко и счастливо засмеялся, уткнувшись носом чужое плечо. С того дня они стали видеться практически каждый день, будто навёрстывая всё время, которое потеряли в разлуке. Юнхо снимал комнату в общежитии, а Сонхва всё ещё жил с родителями, но это не имело значения. Они находили щели в расписании, встречались в парках и дешёвых кафе лишь бы побыть рядом. Каждая минута друг без друга казалась украденной, а каждое «до завтра» ощущалось слишком длинным. Всё было идеально. Даже когда через год они съехались в крошечную однушку на окраине Сеула, где им было трудновато уместиться вдвоём на кухне, а дверь в ванную и вовсе не закрывалась до конца. Даже тогда было прекрасно. Конечно, у них были ссоры: Сонхва бесило, что Юнхо вечно оставляет вещи не на своих местах, а Юнхо бесило, что Сонхва может полчаса перебирать одежду и тратит слишком много времени в ванной. Но их ссоры были короткими, как летние дожди. Они никогда не длились дольше часа, потому что кто-то из двоих не выдерживал первым. Чаще всего Юнхо. Он подходил сзади, обнимал за талию, зарывался носом в затылок Сонхва и шептал «прости», даже когда не был виноват. И Сонхва таял. Все обиды пропадали мгновенно, потому что как можно злиться на человека, который смотрит на тебя так, как на самую главную драгоценность в его жизни? Свободное время они проводили, по большей части, только вдвоём: ходили в кино, иногда устраивали кэмпинг в горах, заказывали огромную порцию курицы и ели её в постели, смотря дурацкие шоу и смеясь над тем, что никто другой не счёл бы смешным. И секс у них был регулярный, долгий, неторопливый, иногда медленный и тягучий, а иногда почти на грани безумия, когда их обоих не волновало ничего, кроме кровати, и не существовало ничего, кроме пальцев, сжимающих простыни, сбитого дыхания и запаха кожи. Эти моменты помогали забыть обо всём: о бесконечной суете, о тревогах, о том, что там, за стенами их маленькой квартиры, существует какой-то другой, шумный и тревожный мир. В такие часы Сонхва чувствовал себя по-настоящему живым. Но за последние полтора года солнечный свет начал уходить. Сначала это были едва заметные изменения, как если бы кто-то день за днём медленно накладывал монохромный фильтр, но Сонхва всеми силами старался этого не замечать. Первым тревожным звоночком стало то, что Юнхо перестал встречать его. Раньше он всегда ждал. Сидел на кухне с чашкой чая или просто стоял в коридоре, когда слышал шаги на лестничной клетке, и улыбался, как будто они не виделись целую вечность, хотя прошло всего несколько часов. Но в какой-то вечер Сонхва зашёл в квартиру, а Юнхо даже не обернулся. Просто продолжил сидеть за ноутбуком, уткнувшись в экран, и только бросил короткое «ужин в холодильнике», не поднимая головы. Сонхва тогда подумал, что это абсолютно нормально, все ведь устают. Проекты, дедлайны, вечные правки. Но это повторялось снова и снова. Юнхо стал больше времени проводить за работой, перестал касаться без надобности, хотя раньше он всегда находил повод дотронуться: то поправить воротник, то взять за руку, то провести ладонью по спине, когда просто проходил мимо. Теперь даже эти маленькие, почти незаметные для чужих людей жесты исчезли. Сонхва как-то спрашивал его об этом, и Юнхо отвечал, что уделяет много времени работе ради повышения, что это ненадолго, что вот-вот, ещё чуть-чуть – и он получит ту самую должность, и тогда они снова будут проводить время вместе, как раньше. Сонхва верил. Он так хотел верить, что заставлял себя не замечать, как пустеет пространство между ними, как каждый вечер они ужинают в тишине, уткнувшись каждый в свой телефон, как диван в гостиной стал слишком длинным, хотя раньше им двоим было на нём тесно. А потом Юнхо всё-таки получил повышение. Это случилось восемь месяцев назад. Он пришёл домой с бутылкой вина и с улыбкой, которую Сонхва не видел уже давно, той самой настоящей, тёплой, из давнего прошлого. Тогда Юнхо, обнимая Сонхва пообещал, что всё изменится, что всё будет хорошо. От слов этих у Сонхва вдруг защипало в глазах, потому что он соскучился по этому теплу так сильно, что даже от такой маленькой надежды ему становилось больно. Юнхо говорил, что у него будет больше свободы и они начнут проводить больше времени вместе. Но они не начали. Потому что к тому моменту, когда Юнхо наконец высвободился из офисной гонки, Сонхва сам оказался в её центре. Работа на бренд косметики, которая всегда приносила ему удовольствие, в какой-то момент превратилась в бесконечный поток отчётов, презентаций, встреч и бессмысленной суеты, от которой к вечеру не оставалось ни сил, ни желания ни на разговор, ни на улыбку, ни на что-либо другое. Они буквально поменялись местами. Теперь уже Сонхва приходил домой и падал на диван, глядя в одну точку, а Юнхо смотрел на него с той же тоской, с которой когда-то сам Сонхва смотрел на него. Свободное время они всё так же проводили за ноутбуками. Каждый за своим, в разных углах квартиры, потому что даже сесть рядом казалось лишним усилием. Разговаривать стало некогда. Точнее, времени было достаточно, но вот желания не появлялось. Потому что после бесконечного дня, заполненного чужими инструкциями и надменными голосами, единственное, чего хотелось, – это тишины. Полной. Ещё лучше, если без чужого дыхания прямо в ухо. За последние полгода сексом они занялись единожды. Сонхва помнил этот вечер до мельчайших деталей, хотя, если честно, хотел бы забыть. Это случилось после глупой, образовавшейся абсолютно на пустом месте ссоры, но та быстро переросла в нечто другое, в какое-то животное, почти агрессивное желание просто выпустить пар. Всё произошло быстро, даже слишком. Это было громко и тихо одновременно. Без поцелуев, без взглядов, без той нежности, что всегда являлась неотъемлемой частью их отношений. Они просто использовали друг друга, как средство для снятия напряжения. Когда всё закончилось, Сонхва лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри разрастается что-то странное и неприятное, напоминающее какую-то тёмную кислотную жидкость. Юнхо же отвернулся к стене через пять минут, даже не попытавшись заговорить. После этого секс почти полностью перестал интересовать обоих. Они больше не поднимали эту тему, как будто заключили молчаливое соглашение, что проще не прикасаться друг к другу, чем прикасаться и чувствовать себя настолько дерьмово. По крайней мере, так казалось для них со стороны. Каждый думал, что другому всё равно. Каждый боялся спросить первым, потому что ответ мог оказаться слишком правдивым. И они продолжали жить рядом. В одной квартире, в одной постели, но в параллельных мирах, разделённых невидимой, но ощутимой стеной, которую никто из них не знал, как сломать. Думал ли Сонхва о расставании? Конечно, как и Юнхо. Они ни разу не говорили об этом, даже не затрагивали эту тему косвенно. Может, они и так чувствуют мысли друг друга, а может и не замечают их вовсе. Продолжать жить вместе, в общем-то, неплохая идея. Они прекрасно знают привычки друг друга, уже давно прижились в быту и порой им даже не нужно разговаривать, чтобы разобрать чужие намерения. Проблема в том, что и о новых отношениях никто из них не задумывается. Уходить не хочется, но и их кровать уже совсем не такая тёплая, какой была раньше. Сонхва выходит из душа, и на его коже ещё держится пар, но он уже чувствует, как прохлада квартиры оседает на влажных плечах. Волосы мокрыми прядями прилипают ко лбу и шее, он проводит по ним рукой, откидывая назад, но они, тяжёлые, тёмные, с капельками воды на кончиках, тут же падают снова. Он уже переоделся в домашнее: старые свободные штаны и футболку с выцветшим принтом. Босиком он идёт по коридору, и ламинат холодит ступни, что даже приятно после горячей воды, которая всё же не смогла смыть до конца эту липкую усталость последней недели. Юнхо всё ещё сидит на кухне. Ноутбук стоит между тарелкой с недоеденным ужином и чашкой остывшего кофе, а экран всё также подсвечивает лицо Юнхо снизу. Наушники на голове всё те же – большие и чёрные, почти профессиональные, которые он купил себе на первую зарплату в городском СМИ. Сонхва помнит этот день. Помнит так ярко, будто это было вчера, хотя на деле прошло уже несколько лет. Поворачиваясь к холодильнику, Сонхва бросает на Юнхо быстрый взгляд, и в этот момент холод ударяет ему в лицо. Белый свет изнутри, белые полки, контейнеры, запах охлаждённого риса и кимчи. И в этом потоке ледяного воздуха вдруг всплывает другое воспоминание. Тёплое, с такими яркими искрами, которых уже давно нет в их общей жизни: В тот день Юнхо позвонил ему, когда Сонхва сидел на диване и лениво переключал каналы. Зато голос, доносящийся из динамика, был громким и счастливым: — Взяли! — кричал Юнхо так, что Сонхва пришлось убрать телефон от уха на пару сантиметров. — Сонхва, меня взяли в городское СМИ! Представляешь! Пока что помощником редактора, но мне пообещали быстрый карьерный рост. Сонхва тогда смеялся вместе с ним, чувствуя, как самого изнутри распирает гордость за своего парня, который столько месяцев рассылал свои статьи в разные компании, получал отказы и снова писал, и даже не думал сдаваться. Но в те моменты, когда руки опускались, на помощь приходила поддержка Сонхва. Он верил в успех Юнхо так сильно, что самому становилось лучше. Но теперь, спустя несколько лет, стоя в полумраке квартиры, Сонхва понимает, что ненавидит эту работу. Нет, не её саму, не то, чем занимается Юнхо. Он ненавидит то, что она сделала с ним. Как она высасывала из Юнхо силы день за днём, как стягивала с его лица ту тёплую, лёгкую улыбку, которая когда-то была тем, из-за чего Сонхва словно под гипнозом поделился своим номером. Как превращала его из человека, который каждое утро начинал с того, что любовался Сонхва в человека, который лишний раз даже голову не повернёт. Сонхва закрывает холодильник, забирая с собой упаковку холодного кимпаба с тунцом. Он купил его вчера в магазине у дома, потому что желания и сил готовить не было совершенно. Плёнка шуршит, когда он садится на стул напротив Юнхо, аккуратно разворачивая рис и нори, склеенные между собой. Расстояние между ними всего в метр столешницы, но оно кажется непреодолимым. Сонхва откусывает кусок, жуёт медленно, без аппетита, чувствуя только холодную текстуру влажного риса на языке. В кухне тихо, если только не считать приглушённого звука, который доносится из наушников Юнхо. Наверное, какие-то новости, или просто музыка. Сонхва не разбирает, да и не пытается. Но вдруг Юнхо резким, почти брезгливым движением сдёргивает наушники с головы и бросает их прямо на клавиатуру. Те издают короткий, дребезжащий звук, и Юнхо проводит обеими ладонями по лицу: от лба к подбородку, сильно, с нажимом, будто пытается стереть с себя что-то липкое и изрядно надоевшее. Затем он тяжело и всем телом выдыхает так, что плечи опускаются, а голова наклоняется вперёд, и он несколько секунд сидит так, закрыв глаза и прижав пальцы к пульсирующим вискам. Сонхва перестаёт жевать. Он смотрит на Юнхо, на эти тени под глазами, которые стали намного темнее за последние месяцы, на складку между бровями, что стала появляться слишком часто, на то, как его пальцы слегка дрожат, массируя кожу. В груди что-то сжимается. Это не любовь, нет, скорее беспокойство, привычное и почти автоматическое. Может, как рефлекс, который не исчез, даже когда чувства потускнели. — Ты обычно не берёшь работу на дом, — наконец говорит Сонхва. Старается звучать ровно и отстранённо, хотя внутри что-то скребётся, пытаясь выбраться наружу. — В чём дело? Юнхо не сразу отвечает. Он трет переносицу пальцами, несколько раз моргает, будто проверяя, не исчезнет ли усталость сама собой. Потом убирает руки от лица и устало, но с каким-то странным, почти виноватым выражением лица смотрит прямо на Сонхва. — Нужно было закончить статью до конца дня, — говорит Юнхо, и в голосе его не слышно ничего, кроме усталости. Он откидывается на спинку стула, пока наушники так и остаются лежать на ноутбуке, перекрывая собой половину экрана. — Я ведь в ближайшую неделю к работе даже не прикоснусь. Сонхва замирает с куском кимпаба, зажатого между палочками, так и не донеся его до рта. Его брови медленно ползут вверх, лицо вытягивается в недоумении, и он смотрит на Юнхо так, словно тот только что сказал что-то странное. — Ты о чём? — взволнованно спрашивает Сонхва. Он опускает палочки на стол, и те тихо звякают о деревянную поверхность. — В смысле? — переспрашивает Юнхо. — У нас с тобой подписанные приказы об отпуске с завтрашнего дня. Ты забыл? Сонхва смотрит на него, и лишь через несколько секунд в голове что-то щёлкает: отпуск. Да, точно, отпуск. На секунду перед глазами проносится расплывчатая, нечёткая картина: они сидят на диване (Когда? Месяц назад? Девять? Больше?) и Юнхо поднимает разговор о том, что они давно никуда не выбирались просто развеяться. Конечно, получить отпуска на одни и те же даты может быть сложно, но они должны попробовать. Нельзя ведь бесконечно сидеть в четырёх стенах, верно? Сонхва помнит, как кивнул, не отрывая взгляда от экрана телефона, как сказал «Да, да, конечно», не вникая, потому что голова была занята другим. А потом были ещё разговоры, короткие, обрывочные, в коридоре, между делом. Япония. Они выбрали Японию. Сонхва помнит, как Юнхо показывал ему фотографии городов, говорил про храмы и сакуру, хотя сезон давно прошёл, и Сонхва кивал, слушая в пол-уха. Билеты. Они бронировали билеты? Он не помнит. Он не помнит ни чувства предвкушения, которое когда-то наполняло его перед каждой совместной поездкой, ни вечера, когда они это обсуждали. Были они тогда счастливы? Или им просто было скучно, и отпуск казался чем-то, что можно спланировать на ровном месте от нечего делать? Голова начинает болеть. Сначала едва заметно, где-то в затылке, тупым, давящим кольцом, но уже через несколько секунд пульсация разливается шире, заполняет виски и неприятно отдаёт в глазницы. Сонхва сглатывает, понимая, что всё ещё не жуёт, а прошлый кусок кимпаба так и лежит во рту, размякший и безвкусный. Он заставляет себя прожевать и глотает почти с трудом, а рис неприятно застревает в горле. — Нет, не забыл, — врёт Сонхва, но надеется, что это не так сильно заметно. Он делает паузу, слишком долгую, и добавляет, глядя куда-то в сторону, на магниты на холодильнике, который рассматривал уже сотни раз за эти годы: — Просто устал. Юнхо смотрит на него ещё несколько секунд, и во взгляде этом есть что-то тяжёлое, изучающее, как будто он пытается заглянуть внутрь, сквозь слова, сквозь эту тонкую фальшивую стену, которую Сонхва только что снова возвёл между ними. Но потом Юнхо просто медленно кивает без надежды на другой ответ и тянется к ноутбуку, чтобы закрыть его, и наконец закончить этот день, который и так уже ничего не может исправить. А Сонхва всё так же сидит напротив, смотрит на холодную еду на тарелке и пытается вспомнить, как вообще выглядят их чемоданы и есть ли у него ещё паспорт.

***

Оказалось, что разозлиться друг на друга пять раз за два часа сборов куда проще, чем кажется. Сборы проходят так, как и следовало ожидать, если заставить заниматься этим двоих людей, уставших друг от друга, которые ещё и должны одновременно упаковать следующую неделю в два чемодана. Первая вспышка случается из-за того, что Юнхо кладёт свои кроссовки поверх аккуратно сложенных вещей Сонхва, и тот цедит сквозь зубы что-то про элементарное уважение к чужому пространству и нежелании видеть на своих вещах грязные пятна. Вторая – когда Сонхва забывает взять зарядку для телефона, а Юнхо напоминает ему об этом таким тоном, будто речь идёт о чём-то невероятно важном. Третья, четвёртая и пятая сливаются в одну сплошную серую полосу раздражения: кто-то не туда положил паспорт, кто-то не проверил, закрыто ли окно, кто-то стоит в проходе и мешает пронести сумку. Они почти не смотрят друг на друга, только огрызаются короткими фразами, и воздух в квартире становится густым и тяжёлым, словно перед ливнем. Сонхва ловит себя на мысли, что Юнхо, наверное, тоже сейчас думает о том, чтобы отменить всё в последний момент. Было бы так просто развернуть чемоданы, снять обувь, лечь в разные стороны кровати и сделать вид, что ничего не случилось. Но никто из них не произносит этого вслух, и они продолжают собираться, потому что отступать уже поздно, билеты куплены и где-то глубоко, под слоями усталости и раздражения, всё ещё теплится что-то, что заставляет их двигаться вперёд. И всё же, когда чемоданы наконец застёгнуты и стоят у порога, Сонхва чувствует странное облегчение. Мысль о том, что совсем скоро они оба смогут выспаться по-настоящему, без будильников, без этих бесконечных помех в голове греет душу куда сильнее, чем он готов себе признаться. Ему не важно, что будет в Японии. Ему важно, что можно будет просто лежать и не думать ни о чём, а это уже слабо напоминает собой счастье. В итоге они почти не высыпаются. Такси приезжает в пять утра, глаза слипаются ещё в лифте, и Сонхва несколько раз ловит себя на том, что просто стоит посреди коридора, забыв, зачем он вообще туда пошёл. В аэропорту они почти не разговаривают. Только короткие, рубленые фразы про паспорта и местоположение их стойки регистрации. Один раз Сонхва слишком сильно и с недовольством закатывает глаза из-за того, что Юнхо идёт слишком медленно, плетётся, как сонная муха, создавая пробку в узком проходе между стойками. Юнхо этого либо не замечает, либо просто делает вид, и Сонхва выдыхает, ускоряя шаг и оставляя его на пару метров позади. В самолёте Сонхва проваливается в сон почти мгновенно. Он даже не помнит как пристегнулся, не слышит объявлений стюардессы, не замечает, как самолёт выруливает на взлётную полосу. Его голова падает набок, немного касаясь плеча, но он не просыпается, и мир постепенно исчезает. Юнхо же, в отличие от него, уснуть не может. Он всегда плохо переносил перелёты и присущие им тряску, давление и замкнутое пространство. Ему приходится сидеть с закрытыми глазами, стараясь дышать ровно, но пальцы рук всё равно с силой впиваются в подлокотники. Где-то на середине полёта Сонхва просыпается. Медленно, тяжело, словно находится под водой. В салоне не особо светло из-за закрытых шторок иллюминатора. Он моргает, пытаясь понять, где вообще находится, и взгляд падает на Юнхо. Тот сидит с прямой спиной, сжимая челюсть так сильно, что жевательные мышцы ходят ходуном, и его дыхание кажется слишком частым для спокойного человека. В глазах тревога, которую Сонхва наблюдает уже много лет: лёгкая дрожь пальцев и неподвижный взгляд в одну точку. Сонхва не думает. Он просто делает то, что делал всегда и сотни раз до того, как между ними всё пошло по кривой линии. Его рука сама находит ладонь Юнхо, холодную и напряжённую, сжимает её, вкладывая в этот жест всё то, что он уже давно не говорит словами. Он кладёт их сплетённые пальцы к себе на колено, прижимает сверху другой рукой, закрепляя и создавая надёжный якорь. Раньше он всегда так делал во время перелётов – просто брал Юнхо за руку и держал, молча, без объяснений и попыток успокоить, потому что это работало лучше любых слов. Юнхо поворачивает голову и открывает рот, чтобы сказать что-то вроде «спасибо» или «всё нормально». Но Сонхва уже спит. Веки тяжелеют снова, дыхание выравнивается, и через несколько секунд он проваливается обратно в темноту, так и не услышав, что хотел ему сказать Юнхо. А тот остаётся сидеть неподвижно, глядя на их переплетённые пальцы на колене Сонхва, и руку до конца рейса не убирает. Просто смотрит и дышит. И, наверное, впервые за долгое время его сердце бьётся чуть спокойнее.

***

Дорога до отеля и заселение проходят на удивление быстро. Сонхва почти не запоминает лица сотрудников, не слышит, что тот говорит про завтраки и время работы ресепшена. Он просто принимает ключ-карту, кивает, идёт за Юнхо к лифту, и единственное, что мозг в силах обработать – это мягкое жужжание лифта и собственное отражение в железных дверях. Бледное и уставшее. Ноги гудят. Его всё ещё мучает обезвоживание после перелёта. И единственное, чего хочется, так это лечь. Просто упасть на кровать и не двигаться. Когда они заходят в номер, оба замирают на пороге на несколько секунд. Оценивают обстановку: сложенные футоны, большое окно, приглушённый свет. Но мысли об этом уже далеко не здесь. Планы по прилету, которые они обсуждали, рассыпаются в прах ещё до того, как чемоданы оказываются прислонёнными к стене. Никто не говорит это вслух, но оба понимают: они ужасно хотят спать. Бесконечная работа последних нескольких месяцев, этот безумный график, бессонные ночи и ранние подъёмы. Всё это наваливается сейчас разом, как только пропадает необходимость куда-то бежать и что-то делать. Хроническая усталость, которую они игнорировали каждый день, вполне ожидаемо берёт своё. Единственное желание, которое остаётся в теле – это буквально свалиться в спячку, желательно на несколько дней, без будильников, света и мыслей. Сонхва находит в себе силы дойти до душа. Это требует невероятного усилия, чтобы заставить снять с себя уличную одежду, встать под воду и намылить тело. Вода тёплая, успокаивающая, и он стоит под ней закрыв глаза, позволяя струям смыть с себя пыль перелёта и остатки воспоминаний из мелких ссор. Всего десять минут, но они возвращают его к жизни ровно настолько, чтобы не упасть лицом в пол. Когда он выходит из ванной, вытирая волосы полотенцем, картина на уже разложенных футонах заставляет его остановиться. Юнхо спит. Он даже не разулся: кроссовки так и остались на ногах. Юнхо лежит прямо поверх одеяла, в уличной одежде, в той толстовке, в которой ехал в такси и сидел в самолёте. Одна рука подогнута под голову, вторая безвольно лежит на полу, касаясь пальцами пола. Лицо расслабленное, совсем не похожее на то, что появляется у него во время работы. Сонхва смотрит на него и чувствует, как внутри поднимается привычное желание проворчать. Можно было хотя бы разуться. Можно было снять толстовку. Но желание сделать это гаснет так же быстро, как и появляется, просто потому что он понимает. Он сам на грани, и Юнхо не железный. Никто из них таким не является. Сонхва просто ложится рядом, на второй футон, почти у самого края, потому что ему сейчас нужно своё пространство даже во сне. Он натягивает одеяло до подбородка, закрывает глаза и проваливается в темноту почти мгновенно, даже не успев подумать о том, что завтра будет новый день.

***

Они просыпаются около десяти часов. Может быть, больше. Сонхва даже не проверяет. Когда он открывает глаза, первое, что он видит – это свет. Не тот тусклый, к которому Сонхва давно привык. Настоящий дневной свет, золотистый и мягкий, который просачивается сквозь тонкие шторы и ложится на стены тёплыми пятнами. Он моргает, привыкая, и чувствует, словно внутри что-то изменилось. Это трудно объяснить словами, просто в груди становится легче. Тяжесть, которая сидела там последние полтора года, давящая, ноющая, на минуту отступает. Сонхва делает медленный, глубокий, по-настоящему свободный вдох и понимает, что ему никуда не нужно. Ему не нужно собираться на работу, не нужно издеваться над своими глазами за бесконечной работой перед компьютером, не нужно слушать чужие голоса, крики и шорохи, которые въедаются в голову и не отпускают до самой ночи. Он поворачивает голову к окну. Вместо привычной бетонной стены соседнего дома, бесконечных многоэтажек и серого неба над крышами офисных центров Сонхва видит лес. Настоящий, зелёный, густой, уходящий куда-то вдаль, к горам. А внизу, между деревьями, поднимаются струйки пара от горячих источников, к которым у них есть прямой выход из номера. Они дымятся на утреннем воздухе, и этот пар кажется живым, тёплым, обещающим покой. Сонхва улыбается. Сам не замечает этого, просто уголки губ поднимаются сами собой. Возможно, он даже позабыл, как оно ощущается. Расслабленный. Спокойный. Живой. Сонхва переводит взгляд на Юнхо. Тот всё ещё спит на соседнем футоне. Всё также поверх одеяла, в джинсах и толстовке. Он не пошевелился за все эти десять часов, и поза у него почти такая же, как была раньше: одна рука под щекой, вторая где-то под подушкой. Но лицо повернуто теперь в сторону Сонхва, и во сне оно кажется таким безобидным, без масок и вечного напряжения, которое въелось в черты лице за последние годы. Его волосы, взлохмаченные после сна, разметались по подушке. Несколько тёмных прядей упали ему прямо на лицо, на лоб, на закрытые веки и шевелятся от каждого выдоха. И это всё выглядит так по-детски, так трогательно и нелепо, что у Сонхва это вызывает улыбку и тянущее ощущение в груди. Он смотрит на Юнхо и внезапно чувствует странное желание извиниться. За все последние дни. За то, как злился буквально ни за что из-за того, как Юнхо дышит, из-за того, как он ходит, из-за того, что он просто существует рядом, когда внутри у Сонхва всё кипит от усталости и нервов. Закатывания глаз. Короткие, рубленые фразы. Стена, которую он сам же и построил. Юнхо не виноват. Юнхо просто был рядом. И Сонхва злился на него за то, что не мог злиться на весь остальной мир. Он не говорит этого вслух. Вместо этого он просто сидит на своём месте, смотрит на мужчину напротив и ждёт, когда тот проснётся сам. Тишина в номере стоит почти полная: только лёгкое дыхание Юнхо, редкие птицы за окном и далёкий шум леса. Через некоторое время Юнхо начинает шевелиться. Сначала просто моргает, не открывая глаз. Потом трет лицо ладонью, откидывает волосы со лба и наконец поднимает веки. Взгляд у него мутный, сонный, совершенно отсутствующий. Он смотрит на Сонхва и, судя по его виду, не до конца понимает, где находится. — Просыпайся, — спокойно говорит Сонхва. — Иди в душ. Юнхо мычит что-то невнятное, снова закрывает глаза и явно собирается провалиться обратно в сон. Сонхва видит, как его веки тяжелеют, как дыхание снова начинает выравниваться, и не даёт ему второго шанса. — Юнхо. — Он тянется и легонько толкает его в плечо. — Вставай. Тебе надо сходить в душ, и потом мы пойдём есть. Ты, наверное, голодный. Юнхо снова открывает глаза, на этот находится в сознании подольше. В них постепенно проступает осознание того, что они не дома, они в другой стране, в отпуске, и им никуда не нужно спешить. На его лице появляется что-то похожее на лёгкую, сонную улыбку. Он садится на кровати, смотрит на свои кроссовки, потом на Сонхва, потом на лес за окном. В итоге медленно кивает, всё ещё не до конца проснувшись, но уже заранее со всем соглашаясь. Сонхва провожает его взглядом до двери ванной и слышит, как через несколько секунд включается вода. А сам остаётся сидеть на кровати, смотреть в окно на этот невероятный, непривычный для городского жителя вид и думать о том, что, возможно, в этом отпуске есть что-то, чего они оба так долго ждали и даже не знали об этом.

***

Вскоре они выбираются в город. Сонхва не знает, куда точно они идут. Юнхо ведёт, уверенно сворачивая в переулки и что-то бормоча про карту в телефоне, но на самом деле, кажется, просто наслаждается тем, что может идти куда-то без цели. Воздух здесь совсем другой, чем дома. Он влажный, немного сладковатый, с нотками древесины и чего-то цветущего. И ветер, приятный, мягкий, трогает их лица так нежно, будто извиняется за все холодные ветра, что дули в спину прежде. Сонхва же смотрит на Юнхо и точно может сказать, что тот чувствует себя намного лучше. Это видно по всему: по тому, как он легко шагает, почти вприпрыжку, по тому, как его плечи наконец расправились, избавившись от тяжелого груза, по тому, как он вертит головой во все стороны, рассматривая вывески, храмы вдалеке и маленькие лавки с безделушками. Юнхо ужасный любитель Японии, Сонхва знал это ещё до того, как они начали встречаться. Он помнит, как Юнхо показывал ему фотографии из своего первого путешествия с друзьями, как глаза у него тогда горели, как он рассказывал о еде, о людях, об этой особенной тишине, которую не найти больше ни в одном месте на этой планете. Сейчас Сонхва кажется, что Юнхо немного светится изнутри. Не буквально, конечно, но присутствует у него странное, почти магическое ощущение, будто от его кожи исходит тёплое свечение и он впитывает в себя каждый звук, запах и луч солнца, пробивающийся сквозь листву. Он улыбается просто так, без причины, глядя на какую-то случайную кошку, сидящую на крыльце, и Сонхва ловит себя на мысли, что сейчас Юнхо немного напоминает его же несколько лет назад. С живыми глазами и лёгкой улыбкой, которая не сходила с лица. Того, в которого Сонхва когда-то влюбился. В итоге они находят какое-то маленькое заведение на углу. Не туристическое, судя по всему, а настоящее, местное, с деревянными столиками и запахом жареного риса, тянущегося с кухни. Внутри почти никого, только пожилая пара за дальним столиком и тихая музыка, напоминающая что-то джазовое. Сонхва садится лицом к окну, смотрит на улицу, на редких прохожих, и произносит: — Закажи на свой вкус, ладно? Юнхо на это коротко кивает и отходит к стойке заказа. Он что-то обсуждает с девушкой за кассой, жестикулирует, показывает на пункты в меню, и выглядит при этом настолько в своей тарелке, будто действительно прожил в этой стране всю свою жизнь. Сонхва наблюдает за ним через стекло витрины, за тем, как Юнхо поправляет воротник своей лёгкой куртки, как убирает телефон в карман и идёт обратно к столику. И думает о том, что, возможно, раньше они слишком редко выбирались куда-то вдвоём. Первые пару минут, пока они ждут еду, оба молчат. Молчание это не ощущается таким тяжелым и давящим, к которому они привыкли дома. Скорее спокойным и расслабленным. Сонхва смотрит в окно на проплывающие облака, Юнхо же крутит в пальцах салфетку, разворачивает и сворачивает обратно. — Кстати, что ты… — начинает Сонхва, но не успевает закончить, потому что в этот момент к их столику подходит девушка с большим подносом. Еда выглядит отлично. Основным блюдом Юнхо выбрал классический японский завтрак: маленькая мисочка с белым рисом, золотистый кусочек лосося, поджаренный до хрустящей корочки, мисо-суп с кусочками тофу и зелёным луком, нежный, слоистый, чуть сладковатый тамагояки и несколько маленьких мисок с цукэмоно, маринованными овощами, напоминающие драгоценности на белой керамике. Но взгляд Сонхва приклеивается к другому. На отдельной тарелке, чуть сбоку, лежат тосты. Не самые обычные, а пышные, золотистые, с хрустящей корочкой и мягкой сердцевиной. На них выложены взбитые и крупные кусочки клубники, ярко-красные, сочные, разрезанные идеально посередине. Сонхва смотрит на десерт и остальные блюда его уже не интересуют совсем. — Слушай, — говорит Сонхва, всё ещё глядя на клубнику и сливки, — можешь ещё одни заказать? Так давно их не ел. Юнхо не отвечает сразу. Сонхва слышит только короткий смешок и поднимает глаза. Юнхо смотрит на него с трудночитаемым выражением лица. Уголки его губ приподняты, а во взгляде прослеживается что-то озорное. — Ты о чём? — говорит он. — Я заказал их для тебя. Ты же любишь. Сонхва замирает. В голове проносится какое-то далёкое, почти забытое воспоминание о том, как несколько лет назад они сидели в маленькой кофейне в Сеуле, и Сонхва случайно обронил фразу про то, что обожает тосты со сливками и клубникой. Да и в принципе любые десерты с ними. Это была просто фраза, случайная, совсем не важная, сказанная между делом, пока он читал меню. Он даже не помнил, что говорил это. Помнит только то, что Юнхо был рядом. И Юнхо запомнил, чтобы спустя годы сделать это. Просто потому что Сонхва любит. Смущение накрывает его с головой. Тёплое, почти горячее, оно разливается по груди, поднимается к щекам, и он чувствует, как кончики ушей начинают гореть. Сонхва отводит взгляд, улыбаясь неловко, и смущённо, пряча эту улыбку в уголках губ. — А… ну да, — бормочет он, беря палочки и делая вид, что ему нужно срочно сосредоточиться на еде. — Спасибо. Он откусывает кусочек тоста и этот сладкий, чуть с кислинкой от клубники вкус рассыпается по языку, напоминая о чём-то хорошем и приятном. Сонхва не замечает, как мягко смотрит на него Юнхо. Как его взгляд скользит по лицу Сонхва, по его смущённой улыбке, по слегка раскрасневшимся щекам, по тому, как он жуёт, стараясь не смотреть в ответ. В глазах Юнхо нет ни усталости, ни раздражения. Только желание позаботиться, которой он, к своему стыду, давно не испытывал настолько ярко. После еды они решают сходить в местный храм. Юнхо смотрит карту на телефоне, что-то прикидывает, бормочет себе под нос про два поворота и один мост, и Сонхва просто идёт за ним, доверяя. Солнце к этому времени поднялось выше и теперь припекает уже не по-утреннему мягко, а почти по-летнему, настойчиво, чуть ли не с агрессией, заставляя щуриться даже в тени деревьев. Воздух стал теплее, и спешить в такую погоду совсем не хочется. Посреди их пути Сонхва останавливается на секунду, расстёгивает молнию на своей сумке и достаёт два портативных вентилятора, с логотипом какого-то бренда, который он уже и не помнит. Один он оставляет себе, второй протягивает Юнхо, даже не глядя в его сторону. — Ты же свой не взял, как обычно, я прав? — говорит Сонхва. В его голосе совсем нет ни упрёка, ни чего-либо ещё. Только констатация факта с небольшой, доброй насмешкой. Юнхо смотрит на протянутую руку, потом на лицо Сонхва, и вдруг смеётся. Негромко, но искренне. Смехом, который Сонхва не слышал уже очень давно. — И откуда ты всё знаешь? — спрашивает Юнхо, принимая вентилятор и включая его. Маленькие лопасти начинают вращаться с тихим жужжанием, и прохладный воздух ударяет ему в лицо, раздувая чёлку. — Потому что ты всегда забываешь, — отвечает Сонхва, и уголки его губ непроизвольно поднимаются. Он тоже включает свой вентилятор, а после направляет на шею.

***

Пару часов они гуляют по окрестностям. Храм оказывается не каким-то шумным туристическим местом, подобные которым Сонхва не особо любит, а маленьким, почти спрятанным в зелени, с выцветшей деревянной аркой и каменными ступенями, которые ведут куда-то вверх, в прохладную тень вековых деревьев. Здесь почти нет людей, только редкие посетители, что кланяются перед входом, прежде чем переступить порог, и тишина густая настолько, что слышно, как ветер перебирает листья клёнов. Сонхва идёт медленно, разглядывая каждую деталь: потрескавшиеся каменные фонари, покрытые мхом, старые деревянные таблички с иероглифами, написанными от руки, которые он не понимает, но они кажутся ему красивыми. Он не торопится, не пытается всё успеть, не смотрит на часы, лишь дышит этим приятным воздухом, пропитанным вековой древесиной и ладаном. Именно в этот момент он замечает кота. Тот сидит на каменной ограде, свернувшись калачиком, с закрытыми глазами и таким видом, будто он здесь главный смотритель, а все эти храмы и деревья просто его личная собственность. Шерсть у него рыжая, с белыми пятнами на лапах, и одно ухо слегка надорвано. Может, часто отстаивает свои территории. Сонхва не может удержаться. Он подходит ближе, медленно, чтобы не спугнуть, протягивает руку и осторожно касается пальцами рыжей спины. Кот приоткрывает один глаз, оценивает того, кто нагло вторгся в его пространство но решает, что опасности нет, и снова закрывает веки, начиная громко, раскатисто мурлыкать. Сонхва гладит его по голове, шее, спине, и слабо улыбается, зарываясь пальцами в мягкую шерсть. Он не замечает, как Юнхо отходит на пару шагов назад, достаёт телефон и делает фотографию. Щелчок камеры звучит тихо, почти незаметно, но Сонхва всё равно слышит и оборачивается на звук. Юнхо уже прячет телефон в карман, но Сонхва замечает на его лице улыбку и небольшую тень озорства. — Ты меня сфотографировал? — спрашивает Сонхва с наигранной строгостью в голосе, но на самом деле ему приятно. Неожиданно, но всё же приятно. — Кота, — отвечает Юнхо с абсолютно непроницаемым лицом. — Я фотографировал кота. Ты просто попал в кадр. Сонхва закатывает глаза. На этот раз не со злостью, а с лёгким, почти игривым раздражением, и возвращается к коту, который уже успел снова закрыть глаза и делает вид, что его совсем ничего не волнует.

***

Злиться друг на друга совершенно не хочется. Это странно и непривычно, идти рядом с человеком, смотреть на его профиль, видеть, как ветер играет с его волосами, и не чувствовать ни капли раздражения. Сонхва ловит себя на мысли, что в последний раз они были такими, может, несколько месяцев назад? Полгода? Год? Он не помнит точно. Все эти месяцы он был уверен, что проблема либо в Юнхо, который стал слишком погружён в работу, либо в нём самом, который, кажется, остыл к этим отношениям окончательно и бесповоротно. Но теперь, здесь, в Японии, он чувствует себя совершенно иначе. Солнце греет его плечи, ветер трогает лицо, только что кот мурлыкал под его пальцами, а Юнхо стоял рядом и улыбался. И Сонхва понимает, что внутри него не осталось ни холода, ни той пустоты. Есть только тихая, спокойная радость. Такая, которую не нужно выражать словами, её достаточно просто чувствовать. Может, они всё это время искали проблемы не там? Может, дело было не в любви, не в том, что она прошла или сгорела. А может, они правда просто устали. Так сильно, что перепутали усталость с охлаждением, а выгорание с концом отношений. Может, всё, что им было нужно – это просто выспаться. Просто оказаться в другом месте. Просто вспомнить, что они вообще-то необходимы друг другу не только по привычке. На обратном пути они переходят дорогу. Узкую, тихую, с редкими машинами, но Юнхо всё равно смотрит по сторонам, как делают все ответственные пешеходы, и вдруг его рука находит руку Сонхва. Не спрашивая, не говоря ни слова. Просто в тот момент, когда они делают шаг с тротуара на асфальт, Юнхо берёт его ладонь в свою. Переход занимает всего несколько секунд, но Юнхо не отпускает. Он идёт дальше, держа Сонхва за руку, как держал когда-то, когда они только начинали встречаться и каждое касание было целым событием для обоих. И Сонхва чувствует, как тепло от его пальцев перетекает в собственную ладонь, поднимается выше, по руке, по шее, добирается до груди. Сердце начинает биться быстрее. Они вместе семь лет. Целых семь лет. Сонхва знает каждую линию на ладонях Юнхо, каждую родинку, каждый шрам. Он держал эту руку тысячи раз. Во сне, в кино, в такси, в больнице, когда у Юнхо была температура и он бредил. Это не новая рука. Это знакомая до мельчайших деталей ладонь, которая лежала на его колене в самолёте, которая обнимала его за талию по утрам и гладила его волосы перед сном. Но сейчас это касание ощущается иначе. Интимно. Совсем по-новому. Так, будто они впервые дотрагиваются друг до друга и между ними нет всего того времени и событий последних месяцев, а есть только сейчас солнечный вечер, тихая улица японского городка и две ладони, сплетённые вместе. Сердце Сонхва колотится ужасно ощутимо для него самого, и он надеется, что Юнхо не чувствует, как дрожат его пальцы. Он смотрит прямо перед собой, на дорогу, на деревья, на что угодно, только не на Юнхо, потому что боится, что если посмотрит, то всё станет слишком очевидным. Он чувствует себя так, словно влюбляется заново. В того же самого человека. В того, кого знает уже много лет. Но делает это впервые. Юнхо не отпускает его руку, и Сонхва её не выдёргивает. Они идут так до самого отеля молча, боясь разрушить этот хрупкий, только что родившийся заново контакт. Мысли об этом не отпускают Сонхва до самого конца дня. Они обедают в маленьком кафе, которое находят случайно, свернув в какой-то переулок, и Сонхва ест свой рис, но почти не чувствует вкуса. Перед глазами всё ещё шум улицы, переход, их сплетённые пальцы, и он украдкой смотрит на Юнхо. Как тот макает кусочек лосося в соевый соус. Как сосредоточенно жуёт, глядя куда-то в сторону. Как его кадык двигается вверх-вниз, когда он глотает. Сонхва замечает всё, каждую мелочь, каждое движение, каждый вдох, и не может понять, почему когда-то он перестал это видеть. Потом они гуляют. Снова по узким улочкам, мимо маленьких лавок с керамикой и старых деревянных домов с черепичными крышами. Ветер стих, солнце клонится к закату, и воздух становится золотистым, почти осязаемым. Юнхо идёт чуть впереди, разглядывая витрины, и Сонхва смотрит на его спину, на то, как свет падает на плечи, как ветер трогает край его футболки. И чувствует, что смотрит на него уже не так, как пару дней назад. Не как на соседа по квартире. Не как на человека, который просто занимает место рядом. А как на того, без кого буквально трудно дышать. В какой-то момент Юнхо замечает, что он отстал, а потому оборачивается и улыбается, просто так, без причины, просто потому что увидел его. И Сонхва чувствует, как внутри вновь что-то переворачивается. Он ускоряет шаг, догоняет, и на секунду ему кажется, что они снова в автобусе, снова незнакомцы, снова всё впереди. Правда, сначала придётся подождать своего солдата из армии несколько месяцев. Вечером они ужинают в маленьком ресторанчике при отеле, почти пустом, с видом на подсвеченный сад. Юнхо заказывает саке, и они пьют из крошечных чашечек, и Сонхва чувствует, как тепло разливается по телу, но не от алкоголя. Скорее от того, как Юнхо смотрит на него через стол. Или, может, от того, как их пальцы случайно соприкасаются, когда они оба тянутся за соусом. От того, как тихо и спокойно, и как хочется, чтобы этот вечер не заканчивался. Но внутри тут же поднимается тревога. Сонхва продолжает следить за своими чувствами, фиксировать каждое изменение, и понимает: стоило им выбраться из той рутины, в которой они погрязли за последние два года, и он снова чувствует себя влюблённым дураком. Тем самым, который стеснялся каждого прикосновения Юнхо, который не мог уснуть, когда они лежали рядом, потому что слишком громко стучало сердце. Тем, который боялся смотреть слишком долго, потому что думал, что Юнхо прочтёт все его мысли. И вот теперь всё вернулось. Но счастья эти мысли Сонхва не приносят совершенно. Потому что он запутался. Потому что он не знает, что происходит в голове у человека напротив. Ночью, когда они возвращаются в номер и гасят свет, Сонхва лежит на своём футоне и смотрит в потолок. Юнхо на соседнем, он повернулся на бок, лицом к стене, и дышит ровно, но Сонхва не уверен, спит ли он. Скорее всего, нет. Возможно, он тоже думает. Голос в голове Сонхва не замолкает ни на секунду. А что чувствует Юнхо? Он ведь точно так же остыл к нему за это время. Он тоже перестал тянуться, перестал касаться, перестал ждать у порога. Сонхва видел это своими глазами, чувствовал каждой клеткой. И что будет после этой поездки? Юнхо проснётся, улыбнётся, скажет «Спасибо за хороший отпуск», а потом они вернутся домой, и снова? Снова свои углы, свои ноутбуки, своё молчание? Или Юнхо вообще решит, что пора расстаться? По-хорошему, без скандалов, потому что всё уже сказано и давно понятно? Мысль о том, что Юнхо может уйти, ударяет в грудь с такой силой, что Сонхва на секунду перестаёт дышать. Он смотрит на спину Юнхо. На белую футболку, которая слегка натянулась на лопатках. На край одеяла, сбившийся куда-то в сторону. На тёмные волосы на затылке. И понимает, что не может больше лежать на своём месте. Сонхва пододвигается ближе и ложится совсем рядом. Осторожно, почти неслышно, стараясь не касаться, просто делить одно пространство. Он смотрит на точку между лопаток Юнхо, на белую ткань футболки, подсвеченную тусклым светом из окна, на этот едва заметный изгиб позвоночника. Чувствует, как рука тянется сама собой. Кончики пальцев едва касаются ткани настолько легко, что это можно принять за дуновение ветра. Но Сонхва чувствует всё. И тепло тела под тканью, и то, как Юнхо становится чуть тише, будто задерживает дыхание. Сонхва так сильно хочет убрать это расстояние, которое было между ними последние полтора года. Не физическое, а то, другое, которое они оба строили из молчания и скрытых обид. Теперь их тела почти соприкасаются, и Сонхва чувствует тепло, исходящее от Юнхо. Настоящее, живое, человеческое и родное, по которому он так скучал, что сейчас это ощущается почти острой болью. Он поддаётся своему желанию. Не борется с ним, не пытается рационально объяснить себе, почему не стоит этого делать. Просто утыкается лицом в спину Юнхо, в мягкую ткань футболки, в кожу под ней, в этот запах, который он знает уже столько лет, который не спутает ни с чем, который почему-то всё ещё пахнет домом. И в ту же секунду из его глаз начинают течь слёзы. Он не замечает, когда это началось. Не чувствует первого мгновения, когда влага собралась на ресницах. Просто неожиданно для себя понимает, что щеки уже мокрые, дыхание перехватывает, тело мелко дрожит, и он не может это остановить. Слёзы текут молча, без звуков и всхлипов, просто оставляя влажные пятна на белой ткани футболки под его щекой. Всё это время проблема была не в них. Они просто устали. Так сильно, что перестали видеть друг друга. Так сильно, что разучились разговаривать. Так сильно, что приняли усталость за конец любви. Но любовь не уходила. Она просто спряталась где-то глубоко, под слоями рутины, недосказанности и бессонных ночей. А теперь, в этой тихой японской ночи и маленьком отеле посреди леса, она выползает обратно. Испуганная, но всё ещё живая. Сонхва хочет чувствовать Юнхо. Он хочет вдохнуть его запах, прижаться так сильно, чтобы между ними не осталось воздуха. Он любит Юнхо. Он никогда не переставал. Он просто запутался. Забился в свою раковину из усталости и забыл, что там, снаружи, есть кто-то, кто ждёт, когда он выйдет. Но что думает сам Юнхо насчёт всего этого? Сонхва не знает. Он вытирает слёзы о край футболки, потому что руки не слушаются, и просто лежит, прижавшись щекой к спине. Слышит, как бьётся сердце и своё, и чужое, как они смешиваются в один ритм и он уже не может разобрать, где чьё. Он лишь надеется, что Юнхо не испугается утром, когда поймёт, что Сонхва обнял его во сне, что он не отодвинется и не заметит его слегка опухших от плача глаз. Ну, или заметит, но не спросит, потому что они оба и так всё прекрасно понимают. А может, и хорошо, если заметит. Может, это будет началом разговора, которого они так долго боялись. Сонхва закрывает глаза и чувствует, как дыхание Юнхо становится глубже и ровнее. Наверное, он всё-таки уснул. Или просто делает вид. Сонхва не проверяет. Он просто остаётся здесь, прижавшись к нему, и позволяет себе впервые за долгое время просто быть. Без мыслей, без страхов и без шума в голове.

***

Утро начинается с того, что Сонхва не хочет открывать глаза. Он чувствует, что его лицо уткнулось во что-то мягкое и родное, что чья-то рука лежит на его пояснице, а пальцы медленно и лениво перебирают пряди его волос. И ему не хочется проверять, не снится ли это. Он продолжает лежать, слушая ровное дыхание над ухом, и позволяет себе эти несколько минут ни о чём не думать. Но реальность догоняет быстро. Юнхо не спит. Сонхва понимает это по тому, как пальцы на его пояснице чуть заметно гладят ткань футболки, как дыхание становится чуть чаще, будто Юнхо тоже боится пошевелиться и разрушить этот момент. Они так и лежат: Сонхва, прижавшийся щекой к груди Юнхо, Юнхо, обнимающий его за талию, и оба делают вид, что спят. По крайней мере стараются выглядеть так, что это нормально. Ну или просто понятия не имеют, что делать дальше. Первым сдаётся Юнхо, но не словами. Он просто чуть сильнее сжимает пальцы на талии Сонхва, притягивая его ближе, и утыкается носом в его макушку. Дышит глубоко, шумно, словно пытаясь забрать в себя аромат его волос. Сонхва чувствует, как тёплый воздух касается его кожи, а по спине пробегают мурашки, и не может сдержать лёгкую дрожь. Он всё ещё не открывает глаза, боясь, что этот момент исчезнет, растворится в утреннем свете, как сон. Но Юнхо никуда не исчезает. Он просто лежит рядом, перебирает его волосы, гладит по спине, и это такое простое, такое родное действие, что у Сонхва начинает щипать в носу. Когда он наконец решается открыть глаза, первое, что он видит – это шея Юнхо. Близко, очень близко он рассматривает кожу, которую сам целовал сотни раз. Он не поднимает головы, потому что не хочет нарушать эту хрупкую тишину, не хочет встречаться взглядами, потому что не знает, что прочтёт в глазах Юнхо. Он просто лежит и позволяет себе побыть слабым и растёкшимся по футону. Они лежат так ещё долго. За окном постепенно светлеет, лес просыпается, и где-то начинают щебетать птицы. Но никто из них не торопится. В конце концов Сонхва выбирается из объятий первым, потому что чувствует, что если ещё хоть немного полежит так, то уже не встанет никогда. Идёт в душ, стоит под горячей водой, чувствуя, как тепло смывает остатки сна и вчерашней слабости. Когда он выходит с полотенцем на плече, Юнхо уже одет и сидит на краю футона, завязывая шнурки на кроссовках, и поднимает взгляд. Смотрит на Сонхва, мокрого, с каплями воды на шее, с влажными волосами, прилипшими ко лбу и улыбается. Не широко, не открыто, а чуть заметно, краешками губ. Сонхва ничего не говорит. Просто кивает, и Юнхо кивает в ответ. Этого вполне достаточно. Они выходят из отеля, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы золотить верхушки деревьев. Воздух сегодня другой: влажный, свежий, с запахом нагретой хвои и цветущих растений, которых Сонхва не знает. Идти приходится медленно, потому что после вчерашних прогулок ноги всё ещё гудят, но Сонхва не против. Ему нравится эта медлительность. Нравится, что никуда не нужно торопиться. По дороге к парку они заходят в маленькую лавку с безделушками. Сонхва не собирался ничего покупать, просто зацепился взглядом за витрину, и Юнхо потянул его за рукав внутрь. Там пахнет деревом и старыми вещами, на полках лежат вееры, глиняные чашки, маленькие шкатулки с инкрустацией. Сонхва рассматривает керамическую фигурку кошки, нерешительно вертит в руках, потом ставит обратно. Но когда они выходят на улицу, Юнхо вдруг останавливается и протягивает ему маленький бумажный пакет. — Что это? — Открой. Внутри – та самая керамическая кошка, которую Сонхва рассматривал. Чёрная, с золотыми глазами и смешно задранным хвостом. Он поднимает взгляд на Юнхо, хочет сказать, что не стоило, что это просто так, мимолётное желание, но слова застревают в горле, потому что Юнхо смотрит на него с таким выражением, будто это не фигурка за пару тысяч вон, а бриллиант. Да и ему самому в радость просто смотреть, как Сонхва держит её в руках. — Тебе же нравятся такие вещи, — говорит Юнхо, пожимая плечами с видом, который должен казаться абсолютно равнодушным, но получается не очень. — Скоро придётся отдельный шкаф для этого покупать. — Спасибо, — выдыхает Сонхва с благодарностью в голосе. Юнхо просто кивает, отводит взгляд и идёт дальше. Но Сонхва замечает, что его уши снова покраснели. В парке они находят скамейку в тени старого клёна и садятся рядом, глядя на пруд. Огромные оранжево-белые карпы лениво шевелят плавниками в мутноватой воде, и Юнхо достаёт из кармана крекеры, на этот раз предусмотрительно взятые из номера. Он крошит их в воду, наблюдая, как рыбы толкаются, а Сонхва смотрит на его профиль. На то, как свет падает на его скулы и как ветер играет с его чёлкой. На аккуратный нос, который он так любил целовать когда-то и чувствует, что не может отвести взгляд. Он всё ещё не знает, что сейчас творится в голове у Юнхо. Не знает, думает ли он о них, о том, что было и что будет, или просто наслаждается моментом, кормя карпов. Но когда Юнхо замечает его взгляд и поворачивается, в его глазах нет и намёка на то состояние, в котором он находился в Сеуле. Только спокойствие и тихая, неуверенная радость, будто он тоже только начинает замечать, что что-то медленно меняется. Юнхо ничего не говорит. Он просто протягивает Сонхва половину крекера, и тот берёт, крошит его в воду, и их пальцы на секунду соприкасаются. Сонхва задерживает дыхание, но не отдёргивает руку. Юнхо не делает этого тоже. Они сидят, смотрят на рыб и молчат. Это хорошее молчание. Уютное, как родная тёплая кровать. В нём нет ничего от того тяжёлого, давящего безмолвия, которое было между ними. В нём есть солнечный свет, шелест листвы, плеск воды и тепло чужого плеча, касающегося его собственного. Потом, когда прикормка для и без того упитанных рыб заканчиваются, они идут дальше. Без цели, без карты, просто сворачивая в понравившиеся переулки. Сонхва замечает, что Юнхо иногда посматривает на него украдкой, быстро, будто проверяет, здесь ли он, не исчез ли. И когда их взгляды встречаются, Юнхо не отводит глаза, как делал раньше. Он удерживает контакт на секунду дольше, и в этой секунде так много всего, что Сонхва почему-то хочется спрятаться. Вечером, когда солнце начинает клониться к закату и лес за окном окрашивается в розовато-золотистые тона, они наконец-то решают зайти в онсен – горячие источники, в которых Сонхва так давно хотел оказаться. Вода обжигающе-тёплая, почти горячая, пар поднимается к небу, и они сидят рядом, прислонившись к деревянному бортику, слушая, как тихо журчит вода. Сонхва закрывает глаза, чувствуя, как мышцы расслабляются, как уходит всё напряжение последних дней. Тепло проникает внутрь, согревает и кости, и душу. И когда он открывает глаза, поворачивает голову и видит Юнхо, такого же расслабленного, почти сонного, с каплями воды на ресницах и влажными волосами, прилипшими к щекам, он кое-что понимает понимает. Он всё ещё любит этого человека. Не по привычке, не от безысходности, а по-настоящему, глубоко, до дрожи в пальцах. И то, что было в последние месяцы – это не конец. Это была просто усталость. Просто они забыли, как быть рядом. Но сейчас у них есть возможность научиться этому заново. Юнхо перехватывает его взгляд и улыбается устало, мягко и понимающе. Не спрашивает ни о чём. Просто накрывает его ладонь своей под водой, а случайно или нарочно, Сонхва уже не знает. Но не убирает. И Сонхва тоже этого не делает..

***

Следующие два дня проходят в каком-то новом, непривычном ритме. Без спешки, без раздражения, без той тяжести, о которой оба уже позабыли. Они спят в обнимку после того вечера в онсене, и оба чувствуют наконец, что всё правильно. Как будто тела помнили то, о чём разум уже забыл, как подстраиваться друг под друга во сне, как дышать вместе, как не просыпаться от чужого локтя под боком. Сонхва просыпается каждый раз от того, что Юнхо обнимает его во сне, и засыпает снова с лёгкой улыбкой, которую не может объяснить. За эти два дня происходит много маленьких, почти незаметных вещей, которые складываются в одну большую картину возвращения к прежнему. Они завтракают в маленьком кафе на углу, где подают рисовые шарики с начинкой, и Сонхва ловит себя на том, что смотрит на то, как Юнхо ест, с каким-то глупым умилением. Юнхо замечает, краснеет, но ничего не говорит, только чуть быстрее жуёт и отводит взгляд. Они гуляют по улочкам, находят храм с красными воротами, и Сонхва покупает маленькую омикадзе – деревянную табличку с пожеланием, но не показывает Юнхо, что там написано. Юнхо покупает себе такую же, и они вешают их рядом на специальную подставку. Они пробуют местное мороженое с матчей, и у Сонхва остаётся зелёный след на губах, а Юнхо смеётся, осторожно вытирает его салфеткой, и Сонхва чувствует, как ритм его сердцебиение ускоряется в разы. Они сидят на скамейке в парке, читают каждый свою книгу, но через каждые несколько минут один из них поднимает взгляд и просто смотрит на другого. Они почти не говорят о важном, но в воздухе висит что-то невысказанное, что-то, что скоро потребует выхода наружу. Юнхо перестал проверять рабочую почту, Сонхва заметил это на второй день, когда заглянул в его телефон через плечо и увидел пустой экран. Юнхо просто выключил уведомления и больше к ним не возвращался. Сонхва не спрашивает, почему, он и так это знает. И сам старается не думать о том, что ждёт их дома. Не сейчас. Сейчас – только здесь и только вдвоём.

***

На пятый день к вечеру, когда солнце уже садится за лес и небо окрашивается в густые розово-сиреневые тона, Сонхва снова предлагает сходить в онсен. Юнхо кивает без лишних слов. Они идут по деревянной дорожке, обутые в лёгкие отельные тапки, которые шуршат по доскам, и Сонхва слышит, как где-то в лесу поют цикады. Воздух уже не такой жаркий, как днём, но ещё держит тепло. Пар поднимается от земли, смешиваясь с паром от источников, и кажется, что всё пространство вокруг окутано мягкой, молочной дымкой. Фонари вдоль дорожки зажигаются один за другим, отбрасывая тёплые оранжевые пятна на гравий, и идти по этой освещённой дорожке, вдоль бамбуковых зарослей, с Юнхо рядом, это ощущается почти волшебно. Несколько минут они сидят в тишине. Сонхва слышит только журчание воды и собственное дыхание и чувствует, что больше не может молчать. Что-то накопилось внутри за эти дни, что-то важное, что требовало выхода, но он не знал, как сказать, боялся спугнуть эту хрупкую, только что начавшую становиться крепче нить между ними. Он открывает глаза и смотрит на воду, на рябь, на отражения фонарей, на собственные пальцы, лежащие на поверхности. По Сонхва заметно, что ему есть что сказать, он несколько раз открывает рот и снова закрывает, перебирает пальцами, кусает губу, и всё это так не похоже на него, обычно такого уверенного или хотя бы просто умеющего скрывать свои эмоции. Юнхо замечает это краем глаза, но не торопит, не спрашивает, просто ждёт, давая пространство и время. — Юнхо, — наконец выдыхает Сонхва, не поднимая взгляда от воды. — Сонхва, — одновременно с ним говорит Юнхо, и оба замирают оттого, что голоса прозвучали в один миг, как отголосок. Сонхва поднимает глаза и встречается с взглядом Юнхо. Видит в нём то ли волнение, то ли надежду, то ли страх перед чем-то. — Ты первый, — говорит Сонхва, нервно перебирая пальцами. — Давай ты, — отвечает Юнхо так же тихо и касается его пальцев под водой. Случайно или нарочно, но руку в итоге не убирает. Сонхва чувствует, как слова подкатывают к горлу, как воздух становится густым и горячим, но произнести их всё ещё страшно. Страшно, потому что если он сейчас скажет это вслух, то отступать будет некуда. И потому, что если он всё-таки не скажет, то скорее лопнет изнутри. — Ладно, — выдыхает Сонхва. — Хорошо. Только не перебивай, ладно? Только после того, как тёплая ладонь ложится поверх его руки под водой, он собирается с духом и находит в себе силы продолжить. — Я не знаю, что происходило между нами последний год. Если честно, я так сильно злился на тебя. Наверное, даже на нас обоих. Голос едва заметно дрожит, но Сонхва замечает это и ненавидит себя за такую слабость. Он сжимает свободную руку в кулак под водой, из-за чего пальцы впиваются в ладонь, чтобы хоть как-то унять эту предательскую тревогу. Юнхо молчит, не перебивает, но его пальцы чуть сильнее сжимают руку Сонхва: ободряюще, осторожно, но и чтобы случайно не спугнуть. — Мне всегда казалось, что подобное нас не коснётся, но что случилось в итоге? Я чувствовал себя больше твоим соседом, чем парнем. Я постоянно вспоминал, как мы проводили раньше вечера и выходные, и всё это так незаметно пропало. Просто растворилось. Я даже не заметил, когда это случилось. Сонхва замолкает на секунду, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Он моргает часто-часто, пытается справиться с влагой, которая собирается на ресницах, но это почти невозможно. Он не хочет плакать. Не сейчас. Не когда он наконец говорит всё, что копилось внутри так долго. — На самом деле, всё началось с тебя. Ты перестал встречать меня дома, как обычно. Потом ты возвращался вечно уставшим настолько, что у тебя просто не было на меня времени. И знаешь, я понимаю, как важны для тебя были те должность и компания, но теперь я их просто ненавижу. Они забрали тебя у меня. Не полностью, конечно, ты ведь всегда был рядом. Но одновременно это было не так. У меня было сильное ощущение того, что в нашей квартире что-то умерло. И я винил тебя самого в этом. Почему-то я даже не пытался посмотреть внимательнее и сделать хоть что-нибудь вовремя. В итоге я решил и сам отойти от тебя на шаг. Я не знаю, чем я думал, но это казалось мне правильным. Сейчас я понимаю, что это было глупостью. Тогда я потерял нас обоих. Сонхва сглатывает, и это движение даётся ему с трудом. В горле пересохло, хотя вокруг одна вода. Он снова моргает, и одна слезинка всё-таки скатывается вниз по щеке, теряясь в паре, поднимающемся от поверхности. Он надеется, что Юнхо не заметил. — Когда ты напомнил мне про этот отпуск, я так хотел отказаться от этого, Юнхо, правда. Мне казалось, что эта неделя будет невыносимой. Но стоило нам прилететь сюда… Наверное, я давно не чувствовал себя таким живым. Всё будто бы вернулось на свои места, и теперь мне совсем не хочется уезжать. Он делает паузу, чтобы перевести дыхание, и чувствует, как плечо Юнхо касается его плеча. Тот пододвинулся ближе, почти вплотную. Тепло от его тела проникает сквозь влажную кожу, и Сонхва не отодвигается. Наоборот, ему хочется прижаться ещё сильнее, но он сдерживается, потому что ещё не всё сказал. — Оказывается, я так сильно скучал по тебе. Я имею в виду, по ощущению тебя рядом. Мне не хватало твоего полного присутствия, твоих касаний, просто того, чтобы ты меня обнял, когда мне было тяжело. За эти дни я возненавидел себя за мысли о том, чтобы расстаться. Я так не хочу этого, Юнхо. Наверное, не захочу никогда. Голос ломается на последнем слове, превращаясь в почти беззвучный шёпот. Сонхва чувствует, как щиплет в носу, как ещё одна слеза скатывается по щеке, за ней вторая. Ладонь Юнхо на его руке сжимается крепче, и этот маленький якорь помогает не утонуть. — Я… Я всё ещё люблю тебя, и не переставал любить. Просто всё так навалилось, и мне всё ещё стыдно, что я ничего не сделал раньше. Что я был настолько слеп. Я не знаю, что чувствуешь ты, ведь наверняка ты думал о том же. Я просто хотел сказать, что не хочу каких-то изменений между нами. Когда мы вернёмся, пожалуйста, если… Если ты… Если ты чувствуешь то же, что и я, давай что-нибудь придумаем. Сонхва замолкает. Тишина повисает над водой, тяжёлая, но не давящая. Он делает глубокий вдох, чувствуя, как лёгкие наполняются влажным, горячим воздухом онсена, и прикрывает глаза. Открыть их вновь страшно. Страшно увидеть лицо Юнхо, разглядеть там жалость, или холод, или хуже всего понимание того, что всё кончено. Но он заставляет себя, медленно. — Мне жаль, — почти шепчет Юнхо, и его голос звучит так, словно каждое слово причиняет боль. Он опускает взгляд на слабо колышущуюся воду, на их переплетённые пальцы, на круги, расходящиеся от локтей. — Жаль, что я заставил тебя так себя чувствовать. Сонхва смотрит на его профиль, на то, как напряжена челюсть, как двигается кадык, когда Юнхо сглатывает, как дрожит его нижняя губа, которую он тут же закусывает. Он давно не видел Юнхо таким растерянным и беззащитным. Будто он сам сейчас на грани и боится случайно переступить черту. — Наверное, то, в чём мы находились последний год – почти полностью моя вина. В погоне за своим успехом я потерялся и перестал уделять внимание тому, чему должен был. Честно говоря, я даже удивлён, что ты терпел так долго. — А я мог поступить иначе? — Сонхва слабо усмехается, но лишь от горечи и усталости от всего, что было. Он наконец находит в себе силы смотреть на Юнхо, не отводя взгляда, и чувствует, как его собственные губы дрожат. — Выбросить столько лет жизни в мусорку? Потерять её самую большую часть, так и не поговорив? Его голос срывается, становится хриплым, и он замолкает, потому что боится, что если скажет ещё что-то, то разрыдается в голос как маленький ребёнок. Он сжимает пальцы в ответ на ладони Юнхо, вцепляется в неё так, как во что-то единственное, что удерживает его сейчас здесь. — Теперь я чувствую себя виноватым ещё больше, — тихо говорит Юнхо. — Почему? — Я могу это сказать? — Юнхо колеблется, смотрит куда-то в сторону, на каменный бортик, на бамбуковую трубу, из которой льётся вода. И добавляет почти неслышно: — Ты не любишь, когда я говорю, что не достоин тебя. — Ты прав, не люблю. У меня так и не получилось вытравить из тебя привычку говорить так. — В любом случае, — Юнхо подсаживается ещё ближе, отчего их плечи соприкасаются теперь вплотную, и бёдра почти касаются друг друга под водой. Он делает это осторожно, будто боится, что Сонхва отодвинется. Но он не отодвигается. Наоборот, чувствует, как его тело само тянется к этому теплу, к этому знакомому присутствию. — Теперь мы можем всё исправить, да? В голосе Юнхо прослеживается столько надежды, столько осторожного, трепетного ожидания, что Сонхва не может больше не может думать ни о чём плохом. Он смотрит на его лицо и чувствует, как что-то тяжёлое, годами лежавшее на груди, начинает медленно оттаивать. — Да, — соглашается Сонхва. Он кивает, и слеза, задержавшаяся на ресницах, срывается вниз, теряясь в воде. — Знаешь, я чувствую, что у меня сейчас открылось второе дыхание. Я так счастлив, Юнхо. Он не говорит, что боится. Не говорит, что внутри всё ещё колотится тревога: а вдруг это пройдёт, когда они вернутся домой? Но сейчас, глядя в глаза Юнхо, чувствуя его пальцы, переплетённые с его пальцами под горячей водой, он верит, что нет. Верит, что они смогут. Верит, что эта неделя в Японии – не случайность, не просто передышка перед новым падением, а самое начало. Точка, от которой они начнут всё заново. Юнхо ничего не говорит. Он просто медленно тянется вперёд, давая Сонхва возможность отстраниться, если тот захочет. Но он этого не делает. И когда лоб Юнхо касается его лба, горячее дыхание смешивается с паром, поднимающимся от воды, а Сонхва закрывает глаза, позволяя себе просто быть. Быть здесь, с ним, и наконец дома, даже в чужой стране, вдали от всего, что они когда-то знали. — Не отпускай меня, когда вернёмся, — шепчет Сонхва. — Пожалуйста. И Юнхо не отвечает словами. Он просто сжимает его руку так крепко, и этим обещает никогда больше отпускать. — Знаешь, — голос Юнхо звучит так тихо, словно он боится нарушить хрупкость момента, — это очень странный вопрос, но я ведь могу тебя поцеловать? — Ты сейчас серьёзно? — выдыхает он. — Пожалуйста, Юнхо, пожалуйста. Я так сильно по тебе скучаю. Слова срываются с губ раньше, чем он успевает их обдумать, и они звучат так жалобно, так открыто, что Сонхва сам пугается своей честности. Но ему уже всё равно. Ему плевать, как это звучит, плевать, не слишком ли много он показывает. Потому что это правда. Он скучал. По этому голосу, по этим рукам, по губам, которые сейчас так близко, что он чувствует их мягкость даже на расстоянии. Юнхо не заставляет себя ждать. Он двигается так медленно, что Сонхва успевает просчитать каждую секунду, каждый миллиметр, разделяющий их. Сначала тёплое дыхание касается губ, потом почти невесомая ладонь ложится на щеку, слегка влажная от воды. Юнхо придерживает его лицо так осторожно, будто держит хрупкую вещь, которую ужасно боится разбить. И когда их губы наконец встречаются, Сонхва всё слишком много и сразу. Горячую кожу, солоноватый привкус влаги, дрожь, пробежавшую по телу от макушки до самых пяток. У него чуть ли не сводит колени, и если бы они не сидели в воде, он, наверное, уже упал бы. Это ощущение почти такое же, как несколько лет назад во время их первого поцелуя. Тогда тоже было страшно и сладко, и также сильно кружилась голова. Сонхва не замечает, когда его руки сами собой поднимаются из воды и ложатся на плечи Юнхо. Когда пальцы сжимают мокрую кожу и очерчивают каждую часть тела, до которой могут дотянуться. Он притягивает Юнхо ещё ближе, пока расстояние между ними не исчезает окончательно, пока грудь не упирается в чужую, и теперь он может почувствовать, как колотится сердце напротив. Когда они наконец отрываются друг от друга, Сонхва чувствует, как горят его губы, а в груди просто не хватает места для воздуха. Он дышит часто, прерывисто, смотрит на Юнхо, на его затуманенные глаза, на приоткрытые губы, которые он только что целовал. — Вернёмся в номер? — шепчет Сонхва. Он замечает, как уши Юнхо начинают краснеть. Сначала кончики, потом целиком, и Сонхва сдерживает улыбку, потому что знает эту особенность столько лет, и она никогда не переставала быть забавной в его глазах. — Я могу кое в чём признаться? — голос Юнхо тихий, чуть смущённый, и он не смотрит в глаза. Вместо этого уставился куда-то в воду на их отражения, дрожащие на поверхности. Сонхва кивает. — Учитывая то, что произошло за эти дни, когда ты предложил снова пойти в источники, я… ну… надеялся? — Юнхо запинается, трогает пальцами переносицу, проводит по ней, будто пытается собраться с мыслями. — На то, что мы поговорим и… В общем, я готовился. Он замолкает, и Сонхва смотрит на его лицо. Напряжённое и сосредоточенное. И он пытается сдержать улыбку, правда пытается: кусает губу изнутри, сжимает пальцы на плечах Юнхо, но ничего не помогает. Смех вырывается наружу раньше, чем он успевает его остановить. Сначала тихий, сдавленный, потом громче, свободнее, и он чувствует, как плечи трясутся и как колышется вокруг вода. Юнхо смотрит на него с таким искренним и потерянным недоумением, что Сонхва смеётся ещё сильнее. — Я тоже, — выдыхает Сонхва между смехом и слезами, которые снова подступают к глазам, но на этот раз от переизбытка чувств. — Я тоже готовился, Юнхо. Удивление на лице Юнхо застывает на несколько долгих секунд. Он моргает, переваривая услышанное, хмурится, потом снова расслабляется, и в его глазах загорается что-то тёплое, почти озорное. А потом он тоже начинает смеяться, сначала тихо, будто не веря, а потом в полную силу, откидывая голову назад и запрокидывая лицо к небу, усыпанному первыми звёздами. Их смех смешивается с шумом воды и стрекотом цикад, и кажется, что весь лес вокруг вибрирует в унисон вместе с ними. — Ну, — говорит Юнхо, когда смех наконец стихает, и вытирает выступившие слёзы тыльной стороной ладони, — и как будем решать? На камень-ножницы-бумага? Сонхва закатывает глаза. — Боже, нет. Давай оставим эту традицию для Усанов. А сегодня я хочу быть снизу. Юнхо ничего не говорит. Он сжимает ладонь Сонхва, переплетает их пальцы и тянет его к выходу из воды без лишних слов. Сонхва идёт за ним, чувствуя, как вода стекает по телу, а прохладный ночной воздух касается разгорячённой кожи, вызывая мурашки. Они почти не смотрят друг на друга, пока накидывают халаты и выходят из онсена, но их руки не расцепляются ни на секунду. И когда они идут по деревянной дорожке обратно в номер, мимо зажжённых фонарей и спящих садов, Сонхва краем глаза замечает, что Юнхо всё ещё улыбается, а потому и сам не может сдержать улыбку. В номер они заваливаются так быстро, что Сонхва спотыкается о порог, и если бы не рука Юнхо, подхватившая его за талию, он бы точно растянулся на полу. Дверь захлопывается за их спинами с глухим звуком, и они замирают на секунду, тяжело дыша, глядя друг на друга в полумраке, который сочится сквозь неплотно задёрнутые шторы. Юнхо почти не даёт ему отстраниться. Его пальцы, быстро нашедшие своё место на поясе халата, нетерпеливо тянут за узел, и Сонхва видит, как они еле заметно дрожат. Это почему-то успокаивает – не ему одному сейчас страшно. Оба понимают, что они слишком долго не прикасались друг к другу. Слишком долго спали в одной постели, но не чувствовали друг друга. Халат сползает с его плечей мягко, ласково, словно вода, что плавно стекает по неострым камням. Тонкая ткань шуршит, падает на пол, и Сонхва остаётся стоять перед Юнхо полностью обнажённым. Он не прячет взгляд. Он хочет, чтобы Юнхо смотрел. Хочет, чтобы вновь видел его настоящего, без одежды, без масок и стен, которые они выстроили. И Юнхо смотрит, медленно проводя взглядом по ключицам, груди и животу. Юнхо садится на край футона и тянет Сонхва на себя не сильно, но с полной уверенностью в своих действиях. Сонхва поддаётся, делает шаг вперёд, потом второй, и вот он уже сидит на бёдрах Юнхо, чувствуя через тонкую ткань его халата жар и быстрое сердцебиение. Юнхо припадает губами к его груди. Язык играет с соском: то надавливает, то отпускает, то обводит по кругу, заставляя Сонхва выгибаться в спине и хвататься за плечи Юнхо, чтобы не упасть. Сонхва чувствует, как по телу разбегаются мурашки, как низ живота наливается тяжестью, как дыхание сбивается и становится прерывистым. Ладони Юнхо сжимают его талию крепко, собственнически, большими пальцами поглаживая кожу под рёбрами. В какой-то момент Юнхо отстраняется, поднимает голову, и Сонхва видит его, самую малость растерянное лицо, с всё ещё красными ушами, которые никак не хотят бледнеть. Глаза у Юнхо блестят в полумраке, и он смотрит на Сонхва так, будто тот и правда единственное, что вообще его волнует в этом мире. — Это нормально, что я нервничаю так же, как перед нашим первым разом? — Хрипло произносит Юнхо. Сонхва проводит пальцами по его щеке, скуле и краю нижней губы. Он чувствует, как ладони потеют, как внутри всё сжимается от нежности и желания одновременно. И улыбается мягко, чуть смущённо, позволяя себе эту слабость. — Я тоже переживаю. — Его шёпот касается губ Юнхо, и он видит, как глаза напротив становятся чуть более влажными. — Но можешь больше не отвлекаться? — А что, если я уже разучился делать так, как тебе нравится? — спрашивает Юнхо с усмешкой. Тогда Сонхва наклоняется ближе, касается губами уголка губ Юнхо, потом щеки, потом виска. Пальцы зарываются в чужие волосы, всё ещё влажные после онсена, и Сонхва шепчет, почти не разжимая губ: — Тогда придётся тебе напомнить, Юно-я. Сонхва чувствует, как Юнхо вздрагивает всем телом. Как его пальцы на секунду замирают на талии, как перехватывает дыхание, и как потом оно становится учащённым и горячим. Он снова припадает к груди, на этот раз настойчивее, смелее, впуская в свои движения всю ту страсть, которую давно похоронил в самом себе. Сонхва же запрокидывает голову, закрывает глаза и позволяет себе утонуть в этих руках, в этом теле и человеке полностью. Всё происходит слишком быстро или слишком медленно, Сонхва больше не может различить. Время теряет форму, распадаясь на отдельные мгновения: вот Юнхо тянет его за руку, потом они падают на простыни, и халат Юнхо соскальзывает с его плеч и остаётся где-то на полу, забытый и абсолютно ненужный. Сонхва даже не замечает, в какой момент это происходит. Он следует за Юнхо, как за нитью в темноте, и не хочет задавать никаких вопросов. Не хочет думать, только чувствовать. Сонхва проводит ладонями по его груди, плечам, рукам, ощупывает каждый миллиметр, словно боится, что Юнхо исчезнет, если он перестанет его касаться. Кожа под пальцами гладкая, нагретая, и Сонхва чувствует, как его собственное тело откликается мурашками и жаром. Он так сильно скучал. По этому теплу, по этим рукам, по тому, как Юнхо смотрит на него сейчас: пристально, малость испуганно, но с такой нежностью, о которой Сонхва так долго мечтал. В груди разрастается что-то огромное и распирающее. Это не просто желание, это голод, накопившийся за месяцы, когда они спали в одной постели, но не прикасались друг к другу даже случайно. Когда Сонхва смотрел на спину Юнхо и чувствовал только пустоту. А теперь она заполняется стремительно, жадно, и ему хочется плакать от того, как много всего у него скопилось внутри. Юнхо опускается ниже, и губы касаются его ног. Сонхва выгибается на простынях, пальцы впиваются в ткань, и он не может сдержать тихого, сорванного вздоха. Юнхо целует его ноги медленно, влажно, от щиколоток вверх, по икрам, по коленям, заставляя Сонхва дрожать от каждого прикосновения. Губы у Юнхо мягкие, тёплые, и каждый поцелуй оставляет на коже невидимый, но обжигающий след. Сонхва чувствует, будто его тело расслабляется и напрягается каждую секунду. Как мышцы тают под этими поцелуями, как внутри разгорается огонь, который невозможно потушить. Он хочет больше. Хочет чувствовать Юнхо везде, на своей коже, под ней, внутри себя. Юнхо смотрит на него снизу вверх, время от времени встречается с ним взглядом, проверяет, убеждается, всё ли правильно, не больно ли, не слишком ли много. Его глаза блестят в полумраке. Юнхо помнит. Он прекрасно помнит, как заставить Сонхва вздрогнуть, как провести пальцами по позвоночнику, чтобы по спине побежали мурашки. Помнит, где нужно надавить чуть сильнее, а где коснуться почти невесомо. Сонхва хочет чувствовать длинные пальцы Юнхо везде. На своей спине, чтобы они гладили позвонки, один за другим, спускаясь всё ниже. На плечах, чтобы сжимали, напоминая, что он не один. На шее, чтобы касались пульса, чувствовали, как быстро бьётся его сердце только для Юнхо. Внутри себя, чтобы заполнить ту пустоту, которая образовалась внутри Сонхва. И желание о последнем исполняется почти сразу, будто Юнхо читает его мысли. Его пальцы скользят внутрь медленно, осторожно, давая Сонхва время привыкнуть. Но Сонхва не хочет привыкать. Он хочет чувствовать. Хочет помнить. Стон вырывается из горла раньше, чем он успевает его сдержать. Громкий, почти жалобный, полный такого отчаяния и облегчения, что Сонхва сам пугается этого звука. Но ему не стыдно. Не перед Юнхо. Никогда не было стыдно. Пальцы двигаются внутри него плавно нежно, и Сонхва чувствует, как собственное тело откликается на каждое движение. Как низ живота стягивает, как дыхание сбивается и становится прерывистым, как по коже бегут волны жара. Он хватает Юнхо за плечи, вцепляется в них так сильно, что, наверное, останутся следы. Но ему всё равно. Он хочет оставлять следы. Хочет, чтобы Юнхо потом смотрел на них и вспоминал этот вечер. Сонхва не хочет сдерживаться. Не хочет прятать свои стоны, не хочет зажимать рот ладонью. Он хочет, чтобы Юнхо слышал его, слышал, как хорошо ему сейчас, как сильно он нужен, как невозможно больше без него дышать. В какой-то момент ему даже кажется, что он сейчас заплачет. Не от боли, нет, Юнхо осторожен, Юнхо помнит всё, Юнхо не сделает больно. Скорее от того, как много всего внутри, как сильно он любит этого человека. От того, что он почти потерял его, и вот теперь Юнхо снова здесь. Слёзы выступают на глазах редкие и непрошенные. Они скатываются по вискам, теряются в волосах, смешиваются с потом и жаром. Сонхва не вытирает их. Ему не стыдно плакать от счастья. Уж точно не перед Юнхо, не сейчас, когда они наконец снова стали собой. Он закрывает глаза и тонет. Чувствовать член Юнхо внутри себя так хорошо, так полно и правильно, что невольно возникает желание продлить их бронь ещё на одну неделю. Юнхо двигается медленно, глубоко, и каждый толчок отдаётся где-то в самом центре существа Сонхва, там, где живёт всё, что он не умеет называть словами. В голове проносятся обрывки мыслей, но Сонхва не хочет их слышать. Они приходят сами: про Корею, про квартиру, рабочие столы и остывший кофе, про тишину, которая убивала их обоих. Он не хочет возвращаться. Не хочет, чтобы этот вечер когда-нибудь кончился, не хочет снова потерять возможность видеть Юнхо таким живым, улыбчивым и счастливым и просыпаться в пустой квартире с фальшивым видом того, что всё нормально. А что, если всё-таки всё закончится? Что, если это только здесь, только сейчас, а завтра они вернутся домой, и снова? Снова будут молчать, снова будут спать спиной друг к другу, снова будут делать вид, что между ними ничего не случилось? Сонхва боится. Боится так сильно, что тело напрягается, и он чувствует, как слёзы текут сильнее. А потом Юнхо останавливается. Сонхва чувствует, как замирают движения и напрягается тело сверху. Он открывает свои мокрые, уже покрасневшие глаза и встречается с взглядом Юнхо – тёмным, серьёзным, но очень заботливым. Юнхо смотрит на него так, будто видит всё: и страх, и эту отчаянную надежду, и слёзы, которые Сонхва так и не вытер, и мысли, уничтожающие его изнутри. — Перестань думать, — тихо говорит Юнхо. Пальцами он вытирает влагу со щеки Сонхва, проводит большим по скуле. — Всё будет хорошо. И Сонхва верит. Беспрекословно и безоговорочно. Он верит во что угодно. В это «всё будет хорошо», в то, что они справятся, в то, что этот вечер не последний. Потому что Юнхо сказал. Потому что Юнхо никогда не обещает того, чего не может выполнить. Потому что Сонхва устал бояться и хочет наконец просто быть счастливым. Сонхва закрывает глаза снова, чувствуя, как Юнхо продолжает двигаться, и позволяет себе просто существовать. Здесь, с ним, счастливым. Внутри распускается что-то тёплое, огромное, заполняющее каждую клеточку тела. Может, это надежда, может, любовь, а может – всё вместе. Оргазм накрывает их почти одновременно. Сонхва чувствует, как выгибается его тело, как внизу живота разливается горячая, приятная тяжесть, а перед глазами появляется мутная пелена. Он слышит свой громкий, сорванный голос, полный такого облегчения, сложно показывающий, что сегодня он действительно полностью себя отпустил. И где-то рядом, совсем близко, слышит голос Юнхо. Сонхва тяжело дышит, ловя ртом воздух, и падает на грудь Юнхо. Абсолютно обессиленный, мокрый, но счастливый. Грудная клетка Юнхо вздымается под его щекой, сердце колотится где-то совсем рядом, и Сонхва чувствует, как длинные руки обхватывают его тело крепко, надёжно, будто Юнхо боится, что он исчезнет. И не собирается отпускать. Пальцы Юнхо медленно, успокаивающе гладят его спину, выписывают на коже какие-то узоры, которые Сонхва не может разобрать. В комнате тихо, только их дыхание и далёкий шум леса за окном. Сонхва чувствует, как тело постепенно расслабляется, как уходит напряжение из мышц, как страх, живший внутри последние полтора года, начинает медленно отпускать. — Я так скучал, — шепчет Юнхо в его волосы. Сонхва прижимается ближе, утыкается носом в шею Юнхо и вдыхает знакомый запах. Пальцами гладит его ключицы, грудь, живот, всё ещё не веря, что это происходит на самом деле. Что Юнхо здесь. Что они снова вместе. — Я тоже, милый, — отвечает Сонхва, и его голос ломается на последнем слове. — Я тоже. Слёзы снова подступают к глазам, но на этот раз он не пытается их сдерживать. Пусть текут. Пусть Юнхо чувствует, как его плечо становится мокрым. Сонхва устал прятать. Устал делать вид, что ему всё равно. Устал быть сильным. Юнхо обнимает его крепче, утыкается носом в макушку, и Сонхва чувствует, как тот выдыхает долго, шумно, будто хочет избавиться от всего, что скопилось внутри. Всё, что не давало им дышать. — Мы справимся, — шепчет Юнхо. — Я обещаю. И Сонхва верит. Впервые за долгое время верит по-настоящему.

***

Последние секунды рабочего дня тянутся особенно долго. Сонхва нервно посматривает на экран монитора и краем глаза следит за цифрами в правом нижнем углу. Семнадцать пятьдесят девять. Ещё минута. Всего одна минута, а кажется, что стрелки часов застыли на месте, будто кто-то нарочно замедлил время, чтобы позлить его. Пальцы барабанят по столу, нога дёргается под столешницей, и он несколько раз ловит себя на том, что смотрит на дверь, потом снова на часы, потом снова на дверь. Коллеги уже начали собираться: кто-то неторопливо складывает бумаги, кто-то заказывает такси, кто-то допивает остывший кофе, совсем не торопясь. Но Сонхва не может быть неторопливым. Сегодня – точно нет. Как только цифры резко перескакивают на восемнадцать ноль-ноль, он мгновенно подрывается с места. Стул с грохотом отъезжает назад, ударяясь о перегородку, и несколько девушек из соседних столов вздрагивают, оборачиваясь с округлившимися глазами. Сонхва уже не видит их лиц, он хватает рюкзак, планшет, ключи, на ходу застёгивает молнию и почти бежит к выходу, даже не попрощавшись. Кто-то бросает ему вслед удивлённое «Сонхва-сси, вы куда так спешите?», но ответ тонет в шуме закрывающейся двери. На улице его встречает тёплый, чуть горьковатый от выхлопных газов вечерний воздух, но сегодня он не замечает ничего из этого. Словно бы подстать его настроению, город решил порадовать. Дороги чисты, пробок нет ни на одной улице или перекрёстке, как если бы кто-то специально расчистил для него путь. Сонхва ведёт машину быстрее обычного, но скорость не превышает, просто не тратит время на то, чтобы стоять на светофорах дольше положенного. Зелёный горит всегда, когда он подъезжает. Сегодня его день. Их день. Он едет совсем в противоположную сторону от их с Юнхо дома. Туда, где высотные здания и деловые центры, где раньше он бывал только по редким встречам. Сорок минут дороги пролетают как одно мгновение, и вот он уже паркуется возле огромной стеклянной многоэтажки, которая отражает закатное небо сотнями окон. Ждать долго не приходится. Уже через минуту дверь со стороны пассажирского кресла открывается, и Юнхо садится справа. Он в своей обычной рабочей светло-серой, с закатанными до локтя рукавами рубашке, галстук ослаблен а верхняя пуговица расстёгнута. Сонхва видит, как он устал, но глаза у него всё же светятся. Юнхо тянется к нему без слов и лишних движений и целует. Коротко, но не отрывисто, так, что Сонхва чувствует вкус его губ. Вслед за этим рабочая сумка летит на заднее сидение машины, приземляясь с глухим стуком, и Юнхо наконец откидывается на спинку кресла, выдыхая с облегчением. — Как прошёл день? — спрашивает Сонхва, трогаясь с места. — Всё в порядке, — Юнхо смотрит на него, и уголки его губ ползут вверх. — Обещают ещё одно повышение к концу месяца. Я же у тебя способный. Сонхва усмехается, краем глаза поглядывая на дорогу. — Действительно. Вот только с бронью ресторана ты почему-то еле справился. Юнхо тихо хихикает. Он знает, что Сонхва не обижается на самом деле, знает, что это просто поддразнивание, привычка, которая осталась с ними с тех самых пор, когда они только учились быть друг с другом. — За восемь лет можно было бы и привыкнуть, — говорит Юнхо, глядя с теплотой на своего возлюбленного. — Куда же я денусь, — отвечает Сонхва, и в голосе его нет ни капли сожаления. Несколько секунд они едут в тишине. За окном проплывают огни города, вечерние сумерки опускаются на улицы, и Сонхва замечает, насколько хорошо и правильно он чувствует себя изнутри. — Подумать только, — тихо добавляет он, когда они уже выезжают на основную трассу. — Восьмая годовщина. Ты сам в это веришь? — Верю, — отвечает Юнхо, и его рука ложится поверх руки Сонхва на рычаге переключения передач. — Мы же сейчас здесь. Сонхва смотрит на их сплетённые пальцы, потом на дорогу, потом снова на профиль Юнхо, освещённый огнями встречных машин и не может сдержать широкой, искренней улыбки. В машине играет тихая музыка, за окном мерцает город, а впереди – ресторан, ужин и ещё один вечер, который они проведут вдвоём, чтобы потом вернуться домой и просто расслабиться, обсуждая планы на будущую помолвку. Сонхва сжимает руку Юнхо в ответ и выезжает на зелёный свет. Восемь лет. И это только начало.