Гомоскедастичность

В вагоне электрички тяжело висел запах перегара — утреннее похмелье теперь принадлежало не только своему хозяину, но и каждому, кто оказался с ним на одном сиденье. Хочется вскочить и рвануть на себя окно, но я спиной чувствую осуждающие взгляды старух, они уже готовы порицать меня за одну только мысль. И я покорно учусь дышать этой дрянью, стараясь не замечать тошноты, что подкатывает к горлу из пустого желудка. Как же тяжело есть по утрам, когда ты только что с постели, тело ещё не проснулось, а колючий ком так и не растаял в глотке. Потому я и не завтракаю — легче терпеть голод, чем эту борьбу с каждой попыткой сглотнуть. Кондукторша уже в третий раз требует показать билет. У меня начинает дёргаться глаз, а раздражение, которого и так через край, становится почти физической болью, которую я еще долго буду ощущать. Смотреть в окно на проскальзывающий пейзаж ежедневной поездки также утомительно. Бесконечные зелёные поля, море, что через несколько станций беззастенчиво сужается в речку, летние домики на холмах — всё это, без сомнения, прекрасно. До одури, до зубного скрежета прекрасно. Когда-то это рождало в груди что-то вроде стихов, но теперь стихи кончились. Осталась только усталость от цикличности, от того, что вечность мелькает за стеклом, а душа уже не вздрагивает. Прекрасное стало привычным, привычное — пустым. И ты сидишь, смотришь, как пейзаж проскальзывает мимо, словно украденная жизнь, и даже не пытаешься его удержать. …Но вот объявили конечную, и я поднялся — надо ведь переться в первый вагон, он ближе к выходу в город. Там, правда, райское местечко — туалет, от которого разит так, что хоть святых выноси. И теперь уже не поймёшь — то ли перегар лучше, то ли это амбре. Проезжаем мост, и наконец я вываливаюсь на свежий воздух. К сожалению, и здесь нет спасения. Небо висит серой простынёй, воздух тяжёлый, как перед долгим ливнем, но только дождь всё не решается, всё мнётся, оттого и темно в два часа дня. Автобусная остановка встречает запахом мокрого бетона и безысходностью. До приезда — десять минут. Десять минут передышки перед тем, как снова стать частью человеческой мозаики, зажатым между чужими локтями, спинами, дыханием. Прибыло то, что раньше величали транспортом. Теперь это просто переполненный катафалк, который влачит живых по маршруту, чтобы те не забывали, что всё уже кончено. Двери открываются с предсмертным хрипом — то ли автобус стонет, то ли внутри маются души усопших. Водитель, само собой, входит в повороты как в последний круг ада, и мы, как бревна на ухабах, мотаемся из стороны в сторону. А я зажат в счастливом треугольнике: между дряблой грудью древней бабки (слова про кладбище теперь обретают больший смысл) и бицепсом здорового парня, который качает железо в пик всему живому. Чего ещё желать для полного счастья? Но слава богу, до конца всего три остановки или всего три маленькие вечности. Вверх по улице, где каждый дом помнит мои опаздывающие шаги. У столба резко завернуть — и вот впереди светофор, который горит всего двадцать чертовых секунд, и перейти за это время просто невозможно. Поэтому бежать я начинаю еще задолго до того, как подойти к переходу, усиленно хватая ртом воздух, одновременно с ветром, бьющим меня в грудь, словно будильник с утра. И я пришел в свой университет. Ну и опаздываю, разумеется. Охранник, свято блюдущий законный ритуал, хочет обыскать мою сумку. Я расстегиваю молнию с покорностью приговоренного. Он заглядывает внутрь, а там — кроссовки, бутылка воды и ключи от дома. Больше ничего. Ему, естественно, всё равно, и он отпускает. Выбегаю на лестницу, к зеркалу в полный рост. Вижу себя — лохматые темные волосы падают на лоб, под глазами такие же темные круги. Вот же эта ночь оставила на мне свои отпечатки. К счастью, толстые очки хоть немного это скрывают, размывают края усталости, но всё равно противно. Забираюсь на второй этаж — ступени пугают меня до сих пор своим количеством. Иду в компьютерный класс, где меня уже ждет пара по эконометрике. Открыв дверь, я одновременно извиняюсь за опоздание, не глядя в целом на препода, а лихорадочно анализирую взглядом, куда бы упасть. Однако я вижу только одно свободное место. И как же оно мне не нравится. Но выбора нет. Иду к нему, и пол под ногами становится длиннее, чем вся улица с ее проклятым светофором. …Я падаю на стул — точнее, в него, как в последнее прибежище. Сосед слева уже разложил свои тетради, заняв добрых полстола, а справа вообще никто не сидит, но сумку свою чужую кто-то предусмотрительно бросил. Я сую рюкзак под ноги, достаю ноутбук. Экран загружается слишком медленно, радует, что обычного тяжёлого звука этой загрузки не слышно. Преподаватель что-то вещает про гетероскедастичность, а я слышу только гул в ушах — тот самый, что остаётся после долгого дня, а прошло лишь несколько часов утра. Открываю конспект, который, естественно, пустой. Вчерашние лекции так и не разобрал, подчерк похож на кардиограмму умирающего, ну то есть мою. Пытаюсь писать сейчас, но рука выводит не формулы, а какие-то чертовы иероглифы. Буквы расползаются, как тараканы от света на моей кухне, удивительно, что они там находят, ведь еды там уже давно нет. Полтора часа я должен просидеть здесь, и, конечно, не выть, не смотреть на часы каждую чертову минуту и не думать о том, что дома меня ждёт кровать, к которой я даже не притронулся этой ночью. Препод ходит между рядами. Его голос — ровный, как асфальт. Он рассказывает про дисперсию ошибок, а я чувствую дисперсию собственного бытия, размазанную по всем этим станциям, вагонам и автобусам. Кто-то в первом ряду задаёт вопрос. Умный, деловой. Я даже не понял, о чём. Мне кажется, что мы говорим на разных языках. Он — на языке нормальных людей, которые выспались, позавтракали и не дышали перегаром в шесть утра. А я — на языке тех, кто просто выживает до звонка. Пальцы сами выводят на полях: «Что я здесь делаю?» — и тут же зачёркивают. Потому что ответа всё равно нет. Университет когда-то казался башней из слоновой кости, а теперь это просто ещё одно здание с длинными коридорами, где ты отбываешь срок. И диплом — не свобода, а условно-досрочное, после которого начнётся следующая петля. Смотрю на свои кроссовки, которые выглядывают из-под стола. Они были белыми когда-то. Теперь серые, как сегодняшнее небо и настроение. А я все утро молил вселенную об одном — пусть это место окажется занято. Пусть кто-то опоздавший, забывчивый или просто более расторопный успел раньше. Но нет. Свободное место сияло пустотой, как свежая могила, с которой только что сняли ограду. И я нахожусь рядом с ним, чувствуя, как каждая клетка отчаянно хочет встать и выбежать вон. Ведь мой сосед оказался тем самым типом, который одним своим существованием перекрывает кислород. Да, красивый, светловолосый спортсмен. И от этого ещё тошнотворнее, ведь на его фоне я кажусь себе не просто неудачником, а ошибкой эволюции, которую забыли исправить в последнем обновлении. Он сидел, откинувшись на спинку стула, словно в первом ряду кинотеатра, а не на паре по эконометрике. Дорогие белоснежные кроссовки и широкие плечи обтянуты тёмно-синим поло с аккуратным воротничком. А волосы — пепельный блонд, чуть влажные, будто он только что из душа, уложены назад, но одна прядь постоянно падает на лоб, и он её сдувает. Сдувает, чёрт возьми, словно в рекламе шампуня. Я сел рядом, и он даже не повернул головы. Только край его рта дёрнулся — то ли усмешка, то ли брезгливость. Он явно заметил мои тёмные круги, мою немытую голову, мою растянутую кофту, которую я ношу третьи сутки. Но он слишком занят собой, чтобы как-то это комментировать. Через минуту он начинает болтать с каким-то таким же блондинистым приятелем через ряд. Громко, так, что полаудитории оборачивается. Они обсуждают вчерашнюю тренировку — там всякие жим лёжа, приседания и протеин, который, кстати, я осуждаю. Эх, голос у него раскатистый, уверенный, без тени сомнения, что каждое его слово — это важное событие. Я пытаюсь писать конспект, но каждая его фраза ввинчивается в уши. Он смеётся — громко, открыто, с каким-то особенным сияющим смехом, который, наверное, сводит с ума девчонок на первом курсе. Его идеальные зубы блестят, и я ненавижу его эти зубы. За то, что он, наверное, никогда не пил кофе на бегу в семь утра и не давился сухим бутербродом, потому что времени не было. За то, что он спит по восемь часов и просыпается с ясной головой. Он замечает, что я на него смотрю. Поворачивается ко мне вполоборота. Глаза у него голубые, яркие, как небо в апреле. Красивые, чёрт возьми. — Ты чего? — спрашивает. Не то чтобы агрессивно, скорее с весёлым любопытством. — Ничего, — бурчу я, утыкаясь в ноутбук. — Ты с прошлой пары? Я тебя раньше здесь не видел. «Потому что я всегда сижу в углу, где меня никто не трогает, и не высовываюсь, идиот ты самовлюблённый», — думаю я. Вслух говорю: — Да. — Понял, — констатирует он с лёгким разочарованием и снова отворачивается. Было ли грубо с моей стороны? Возможно. Но черт, когда на тебя смотрят такими глазами и спрашивают «ты чего», естественно, мозг отключается. Вот идиот. Через минуту его рука бесцеремонно заезжает на мою половину стола — он достаёт что-то из рюкзака, и его запястье задевает мою руку. Кожа у него тёплая, гладкая. От него пахнет хорошим парфюмом и чем-то свежим — гелем для душа или спортивным дезодорантом. Этот запах перекрывает утренний перегар, и мне становится почему-то ещё хуже. Потому что он, блядь, ещё и пахнет хорошо. Преподаватель вызывает его к доске — решать задачу. Он поднимается не спеша, потягивается, как кот, и идёт, чуть пружиня, с лёгкой улыбкой уверенного в себе человека. Берёт мел. И — о чудо — решает. Быстро, правильно, изящно. Конечно. Он ещё и умный, гад. Мало ему внешности, спортивных достижений и дорогих кроссовок. Возвращается, садится рядом, пахнув свежестью и победой. — Ты бы хоть проснулся, — бросает мне с лёгкой насмешкой. Я сжимаю ручку так, что она хрустит. Мне двадцать минут сидеть рядом с этим совершенством. Двадцать минут сравнивать себя — замученного, серого, невыспавшегося — с ним. Двадцать минут ненавидеть его за то, что он не делает ничего плохого по-настоящему. Просто существует. И одного этого достаточно, чтобы я чувствовал себя ничтожеством. Час. Я выдерживаю ровно час. Потом замечаю, что пальцы отбивают по столу один и тот же ритм: пять ударов, пауза, пять ударов. Тик-тик-тик-тик-тик… Тишина… Тик-тик-тик-тик-тик. Как шаги по эскалатору, который ведёт в никуда. Преподаватель что-то пишет на доске — мелом, который противно скрипит. Весь класс старательно переписывает. Я смотрю на эту белую кашу и вижу только, как время сползает по стене, как жирное пятно по обоям. Звонок. Наконец-то звонок. Все собираются, хлопают крышками ноутбуков, ржут над чем-то в углу. Я выключаю свой, засовываю в рюкзак. Тело действует на автомате: встать, выйти в коридор. Снова толпа и запах пота с нотками дешёвого кофе из автомата. Кто-то здоровается со мной, я отвечаю, даже не глядя в лицо. Спускаюсь по лестнице, те же проклятые ступени. Охранник провожает меня взглядом — тот самый, что обыскивал сумку. На улице всё так же серо. Дождь так и не начался. Автобус, наверное, ушёл, и следующий только через двадцать минут. Двадцать минут свободы. Я сажусь на мокрую скамейку, достаю бутылку воды, делаю глоток. Она тёплая, противная. Но пить хочется.