Выходные во Фрайзинге
17 мая 2026 г., 18:01
22 августа 2023 года, Берлин, центральный офис холдинга Шпрее
Бернхард Шпрее сидел за рабочим столом и плевал в потолок. Фигурально. Кессонные потолки обошлись ему недёшево, а потому он лишь смотрел на эти углубления и думал. Жена уехала позавчера утром, поцеловав на прощание, с обещанием привезти столько картошки, что есть её они будут до следующего лета. Работа не шла с самого утра, мужчина уже думал сделать перерыв и сходить пообедать, как телефон завибрировал особенно настойчиво. Он бросил взгляд на экран и мысленно застонал. Рабочий чат воплощений городов административного значения. Шестнадцать федеральных земель — шестнадцать воплощений, каждое со своей историей, характером и неповторимой способностью действовать ему на нервы. Чат, созданный для координации рабочих вопросов, большую часть времени использовался для чего угодно, кроме работы. И вот опять. Оповещение пришло от воплощения Мюнхена, Эриха Альбрехта Байера, его шурина. Бернхард открыл чат и замер. Это было видео. Короткое, судя по значку, — около минуты. На превью был запечатлён Альбрехт Байер в том, что Бернхард сначала принял за сцену из дешёвого баварского порнофильма. Мюнхен стоял на фоне какого-то поля — полуголый, потный, в одних лишь плавках, кепке и резиновых сапогах. В руках он держал здоровенного ужа, который извивался и пытался вырваться, и что-то кричал, глядя прямо в камеру. Бернхард нажал «воспроизвести». — Эй, народ! Смотрите, — кричал Альбрехт в камеру, и его глаза горели восторгом идиота, дорвавшегося до внимания. Его широкое лицо раскраснелось от солнца и эмоций, тёмные волосы выбились из-под кепки, а рот растянулся в широченной улыбке. — Это змея, и знаете что? У меня в штанах такая же длинная, только ещё больше! Он сделал паузу, глядя в камеру. Затем — очевидно, довольный собственной шуткой, — заливисто рассмеялся. — Ну ладно, может не такой длинный, — поправился он и подмигнул. — Но в ширину! В ширину у парня нет шансов! Бернхард закрыл глаза и потер переносицу. Видимо обед отменялся. Мюнхен был идиотом. Это было объективным фактом, не подлежащим обсуждению. Как этот человек дожил до наших дней, было загадкой, над которой бились лучшие умы Германии. Но видео продолжалось, и следующие кадры заставили его забыть о Мюнхене. В кадр вошла Тереза. На ней было бикини. Не то закрытое купальное платье начала прошлого века, которое она носила в присутствии посторонних, стесняясь старых шрамов. Это было мини-бикини: два крошечных треугольника бирюзовой ткани, едва прикрывающих её грудь, и плавки с высокими вырезами, открывающими широкие бёдра. Талия была обнажена, и мягкий животик, тот самый, который он так любил целовать, был виден полностью. На голове — косынка, завязанная под подбородком, скрывающая её бледно каштановые волосы. На ногах — резиновые сапоги, забрызганные грязью. В руках — лопата. Она выглядела так, словно только что вылезла из окопа. Вспотевшая, растрёпанная, с разводами земли на плече. Но её васильковые глаза метали молнии, и родинка под правым уголком губ дёргалась — верный признак надвигающейся бури. — Слышь, Альби! — закричала она на диалекте, и её голос перекрыл смех кузена. — Какого хрена?! Ты стоишь тут, меряешься своим членом, который, я тебя разочарую, не больше корнишона, а я должна одна горбатиться здесь, да? Альбрехт резко перестал смеяться и оскалился. Уж в его руках зашипел. — Что ты сейчас сказала? — Я говорю, — снисходительно продолжала она, подходя ближе и уперев лопату в землю, — что начинаю понимать, почему Карла вечно ходит с кислым лицом. Бедняжка! Ты плохо стараешься, родной. Или дело не в старании, а просто женщине нужно что-то более стоящее в штанах, чем есть у тебя, а? Лицо Альбрехта из красного стало пунцовым. Он открыл рот, чтобы ответить что-то такое же желчное, но в этот момент за кадром раздался третий голос — зычный, старческий, покрытый хрипотцой многолетнего курильщика. Голос разнёсся над полем, как иерихонская труба, и Бернхард поперхнулся от неожиданности кофе, за которым быстренько успел сходить, пока страсти накалялись. Его жена была хороша, этого у неё не отнять. К её юмору он привыкал лет триста, и до сих пор иногда удивлялся тому, какие пассажи она выдавала на людях. А старческий голос тем временем продолжал. — А ну заткнули свои вонючие пасти, вы два тупых поросёнка! Небо, жопа и нитки, я вас не для того... Далее последовала такая тирада, что даже Бернхард, повидавший всякое, почувствовал лёгкое восхищение. Старик — явно кто-то из баварских родственников, возможно сам Фрайзинг, отец Альбрехта, — прошёлся по умственным способностям обоих, по их сексуальной жизни, по размеру их... достоинств, и закончил фразой, которая заставила покраснеть даже Бернхарда Шпрее, а он никогда не краснел. — ... и если вы сейчас же не продолжите копать картошку, я засуну вам свои резиновые сапоги так глубоко в задницу, что вы до Рождества будете срать протекторами! ВЫ МЕНЯ ПОНЯЛИ?! Видео оборвалось. Чат взорвался. Сообщения посыпались одно за другим с такой скоростью, что Бернхард едва успевал их читать. Первым, как ни странно, отреагировал Гамбург — Грегор Альстер, сухой, желчный блондин с вечно недовольным выражением лица: «Байер, у тебя совесть есть? Я это на совещании открыл. При всём сенате». Бремен, Роланд Везер, добавил коротко: «Картошка? Серьёзно?» Штутгарт, Шарлотт Фридерика Канштат, прислала подряд три эмодзи — баклажан, персик и капли воды. Бернхард не хотел знать, что это значит. Потсдам, Пауль Хафель — его младший брат, с которым они разговаривали раз в год и который так и не простил ему Карла, — написал: «Я думал, вы там картошку копаете, а не снимаете порно. Хотя от Вены и Мюнхена я другого и не ожидал. Вы всегда были странными». Бернхард сжал челюсти. Кофе, который он случайно пролил, когда Фрайзинг орал на своего сына и племянницу, впитывался в бумаги. Бернхард не отрывался от экрана. Он не чувствовал ни духоты кабинета, ни жар от телефона. Он чувствовал только одно — глухое, знакомое раздражение, смешанное с чем-то ещё. Его жена была в бикини. В бикини, которое он не выбирал, которое он не одобрял и которое видели все четырнадцать воплощений административных центров федеральных земель Германии, не считая его и Мюнхена. И она стояла рядом со своим кузеном — полуголым, держащим ужа, орущим про свой член. И их перепалка — острая, интимная, полная тех самых двусмысленных ноток, которые годами порождали слухи, — была теперь достоянием общественности. Он вспомнил старые сплетни ещё со времен Священной Римской империи германской нации. Вена и Мюнхен слишком близки, слишком похожи, слишком много времени проводят вместе. «Инцест» — шептались за их спинами. «Лицемерие» — добавляли те, кто знал о политике Вены в отношении внутрисемейных связей среди воплощений. Он сам, на первых порах, мучился этим вопросом. Бернхард помнил, как пришёл к ней — это было вскоре после 2000-го, после её отставки, — и потребовал объяснений. Он помнил, как она посмотрела на него своими васильковыми глазами — усталыми, старыми, — и сказала: «Ты хочешь знать, спала ли я с ним? Нет. Ты хочешь знать, люблю ли я его? Да. Так же, как люблю Регенсбург или Баден. Он — моя кровь, Бернхард. Моя история. Моя душа. И если ты заставишь меня выбирать между вами, я выберу тебя, но часть меня умрёт». Он не стал заставлять её выбирать. Но глухое раздражение — то самое, которое он испытывал каждый раз, когда Альбрехт Байер появлялся на горизонте, — никуда не делось. И вот теперь это. Бернхард Шпрее написал в чат: «@München, удали это. СЕЙЧАС.» Альбрехт, видимо понял, что оплошал, начал оправдываться: «ЭТО БЫЛА ОШИБКА! Я ХОТЕЛ ОТПРАВИТЬ ЭТО КАРЛЕ!» Штутгарт: «Карле?! Почему ты отправляешь своей девушке видео, в котором появляется твоя кузина в бикини?!» Альбрехт, сидя на раскладном стуле в теньке, смотрел на сообщение и мучительно соображал, как ответить так, чтобы не сделать хуже, пока позади него старик и Резль всё ещё препирались. Гамбург: «Парень только глубже себя закапывает». Дрезден, Фридрих Эльбер: «Я только что досмотрел видео. Концовка огонь🔥» Мюнхен: «ОНА МОЯ КУЗИНА, МОЯ СЕМЬЯ, МОЯ КРОВЬ, ВЫ ПОНИМАЕТЕ?! МЕЖДУ НАМИ НИЧЕГО НЕТ! МЫ ПРОСТО КОПАЕМ КАРТОШКУ!» Бремен: «Мюнхен, ты знаешь, как это выглядит со стороны, да?» Мюнхен набирает сообщение, стирает, набирает снова, и в этот момент на экране появляется: Мюнхен удалил сообщение. 14:53 Ганновер, Херберт Лейнер: «СЛИШКОМ ПОЗДНО, ПАРЕНЬ! Я СОХРАНИЛ!» В чате воцарилась тишина, та особенная тишина, которая наступает, когда все одновременно понимают, что только что стали свидетелями чего-то из ряда вон выходящего. Бернхард откинулся на спинку кресла и закрыл лицо рукой. Его жена — его Тереза — сейчас была где-то под Фрайзингом, на картофельном поле, в бикини, с лопатой в руках, и не подозревала, что её спор с кузеном только что увидели четырнадцать воплощений административных центров федеральных земель Германии. А он — он должен был как-то это пережить. Единственное, что его утешало, — это то, что сравнение с корнишоном было действительно смешным. Он не признался бы в этом даже под пытками, но это было смешно. И в воскресенье, когда она вернётся домой, он обязательно скажет ей об этом. После того как она объяснит, почему была в этом бикини. А пока — он сделал глоток остывшего и заметно убывшего кофе, выкинул испачканные документы и начал набирать сообщение Мюнхену в личку. То, что он хотел сказать, не предназначалось для общего чата.
