Умничка

      Юнхо не мог точно сказать, когда это началось. Кажется, всё произошло как-то незаметно – как осень подкрадывается к августу, как трещина расползается по стеклу без видимой причины. Сначала Минги сказал это небрежно, мимоходом, когда Юнхо помог ему настроить звук на микшерном пульте. Просто бросил через плечо: «Спасибо, умничка», – и продолжил крутить ручки, даже не взглянув в его сторону.       Тогда Юнхо почти не обратил внимания. Ну, слово и слово. Минги вообще иногда выражался странно, любил старомодные словечки, которые звучали нелепо из уст двухметрового мужчины с низким голосом и разворотом плеч, напоминающим скалу. Это было даже забавно – такой большой, а лезет с какими-то «умничками». Юнхо тогда хмыкнул и забыл.       Но слово вернулось. Закрепилось. Пустило корни в их повседневности.       Через день, когда Юнхо вспомнил сложную хореографическую связку, над которой группа билась два часа, Минги посмотрел на него с одобрением и снова сказал: «Умничка». Уже не мимоходом – прямо глядя в глаза, с той своей ленивой полуулыбкой, от которой у фанатов подкашивались ноги, а у Юнхо почему-то сводило челюсть.       Потом это стало повторяться постоянно.              Юнхо принёс Минги кофе именно той температуры, которую тот любил – «Умничка».       Юнхо первым закончил запись своей партии – «Умничка».       Юнхо нашёл потерянный Минги телефон под диванной подушкой – «Ох, ну какой же ты умничка».              Слово преследовало его. Вкрадчивое, мягкое, но почему-то задевающее что-то глубоко внутри – там, где Юнхо прятал свою гордость. В устах Минги оно звучало почти как насмешка, но невозможно было уловить саму насмешку, схватить её за хвост и предъявить. Минги произносил это с искренней теплотой, иногда даже с нежностью, поглаживая Юнхо взглядом, как довольный хозяин гладит послушного пса. И именно это было невыносимее всего.       Юнхо не был ничьим псом. Не был послушным мальчиком. Не был «умничкой».       Но Минги продолжал. С методичностью, достойной лучшего применения. За завтраком, когда Юнхо передавал ему соевый соус раньше, чем тот успевал попросить. На репетициях, когда Юнхо схватывал новое движение с первого раза. Вечером, когда Юнхо, уставший и разморенный, сам не замечая, начинал массировать затёкшие плечи Минги – без просьбы, просто потому что чувствовал, что тому нужно. И в эти моменты «умничка» звучало почти интимно, почти как «любимый», почти как «мой». Но всё равно неправильно.       Словно Минги присваивал его маленькими порциями, по кусочку, по слогу. У-мни-чка. Три слога, которые превратились в ошейник.       Юнхо терпел месяц. Может, больше. Он сбился со счёта на третьей неделе. Он пробовал игнорировать, пробовал отшучиваться, пару раз даже просил: «Минги, хватит», – но Минги лишь удивлённо вскидывал брови, словно не понимая, что не так, и через пару часов всё начиналось заново. Это было как китайская пытка водой – капля за каплей, без остановки, без возможности привыкнуть.       И однажды Юнхо сломался.                     Это произошло в их общей квартире, поздним вечером. Ничего особенного не случилось – просто Юнхо машинально поправил покосившуюся рамку с фотографией на стене, проходя мимо, и из угла комнаты, где Минги развалился на диване с книгой, донеслось знакомое, почти родное, ставшее ненавистным:       – Умничка.       И Юнхо взорвался.       Рамка дрогнула в его пальцах. Он медленно, очень медленно повернулся. В ушах шумело. Кровь прилила к лицу, сердце застучало где-то в горле, а перед глазами всё слегка поплыло – как бывает в момент, когда долго сдерживаемая ярость наконец прорывает все плотины.       Минги даже не смотрел на него. Он перелистнул страницу, абсолютно расслабленный, невероятно длинный на этом диване, занимающий собой всё пространство. Его босые ступни свисали с подлокотника, тёмные волосы рассыпались по подушке, на губах играла та самая полуулыбка, которая сводила Юнхо с ума в плохом смысле этого слова. Он выглядел так, словно всё в этом мире принадлежало ему по праву рождения. Включая Юнхо.       И Юнхо услышал свой собственный голос – хриплый, низкий, совсем не похожий на его обычный тон. Голос человека, который больше не может и не хочет терпеть:       – Знаешь, что? Умничек ебут у тумбочек.              Тишина.              Страница перестала шелестеть. Пальцы Минги замерли на полудвижении. В комнате стало так тихо, что Юнхо услышал, как на кухне капает вода из неплотно закрытого крана – кап-кап-кап, – отсчитывая секунды, растянувшиеся в вечность.       А потом Минги поднял глаза.       Вот это было страшно. Не его рост, не его широченные плечи, не низкий голос, способный разбивать стёкла на низких частотах. А этот взгляд. Тёмный, глубокий, внезапно сфокусированный – как прожектор, который только что рассеянно скользил по округе и вдруг поймал цель. Юнхо физически ощутил, как этот взгляд упёрся ему в грудь, пригвоздил к месту, лишил воздуха.       Минги отложил книгу. Медленно, плавно, ни одного резкого движения – как хищник, который знает, что жертва уже никуда не денется. Он сел, спустив длинные ноги на пол, упёрся локтями в колени и посмотрел на Юнхо снизу вверх. Но при этом каким-то чудом казалось, что это он смотрит сверху. Что это Юнхо уменьшился, сжался, превратился в маленькую точку под этим взглядом.       – Повтори, – сказал Минги тихо.       И этот голос. Не тот, которым он говорил «умничка» – мягкий, тёплый, обволакивающий. Совсем другой. Низкий, рокочущий, вибрирующий где-то на грани слышимости, как раскат далёкого грома. Юнхо почувствовал, как по позвоночнику пробежала дрожь – от копчика до самого затылка, оставляя после себя мурашки.       – Я сказал – умничек ебут у тумбочек, – повторил Юнхо. Голос предательски дрогнул на последнем слове, и он ненавидел себя за эту дрожь. Но отступать было поздно. Поезд сошёл с рельс и летел в пропасть, набирая скорость.       Минги медленно, очень медленно улыбнулся. Это была не та улыбка, которую знали фанаты. Не та, которую он дарил мемберам за завтраком. Это была улыбка человека, который только что услышал именно то, что хотел. Который ждал этого момента. Который планомерно, шаг за шагом, доводил Юнхо до этой точки кипения – и вот теперь получил свой приз.       – Значит, вот как, – протянул Минги, поднимаясь с дивана во весь свой немыслимый рост. Юнхо отступил на шаг – просто инстинктивно, тело само решило, что нужно увеличить дистанцию. Минги это заметил, и его улыбка стала шире. Он шагнул ближе. – Тогда жду своего умничку у тумбочки.              У Юнхо пересохло во рту.       – Ч-что? – только и смог выдавить он.              В два широких шага Минги пересёк расстояние между ними. Юнхо снова попятился – и упёрся спиной в стену. Бежать было некуда. Минги навис над ним, как грозовая туча, как многоэтажный дом, как всё самое неотвратимое в этом мире. Он упёрся ладонями в стену по обе стороны от головы Юнхо, заключив его в клетку из своих рук, и наклонился так близко, что Юнхо почувствовал его дыхание на своей щеке – горячее, частое, пахнущее мятной жвачкой и чем-то ещё, чем-то, что было просто Минги.       – Ты прекрасно слышал, – прошептал Минги ему в самое ухо. Его губы почти касались мочки, и Юнхо дёрнулся, как от удара током. – Ты сказал – умничек ебут у тумбочек. Я услышал. И я хочу, чтобы мой умничка был у тумбочки. Прямо сейчас. В спальне. Ты ведь мой умничка, правда?       Юнхо судорожно сглотнул.              Происходящее не укладывалось в голове. Он ожидал чего угодно – что Минги обидится, что рассмеётся, что начнёт спорить. Но не этого. Не этого голоса, от которого слабели колени. Не этого взгляда, в котором больше не было ни капли мягкости – только чистый, концентрированный голод. Не этих рук, которые только что держали книгу, а теперь сжимали его плечи с силой, не оставляющей сомнений в серьёзности намерений.       – Я тебя жду, – повторил Минги, отстраняясь. Резко, без перехода, как будто выключили какой-то тумблер. Он развернулся и пошёл в сторону спальни – неторопливо, совершенно уверенный, что Юнхо пойдёт следом. И в этой уверенности было что-то настолько бесящее и одновременно возбуждающее, что у Юнхо перехватило дыхание.       Его ноги сами сделали первый шаг. Потом второй. Потом он уже шёл – как зачарованный, как привязанный невидимой верёвкой, как мотылёк на пламя. Внутри всё кричало, что нужно остановиться, что это какая-то ловушка, что Минги играет с ним, как кошка с полумёртвой мышью. Но другая часть его – та, которую он старательно игнорировал все эти недели, – хотела именно этого. Хотела, чтобы Минги перестал быть мягким. Хотела, чтобы слово «умничка» обрело наконец своё истинное значение, которое он всегда в нём чувствовал.              Спальня встретила его полумраком. Минги стоял возле тумбочки – той самой, массивной, деревянной, с резными ножками, – и ждал. Просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел, как Юнхо заходит в комнату. Смотрел так, словно тот был самым прекрасным зрелищем в его жизни. И самым аппетитным.       – Вот он, – почти промурлыкал Минги. – Мой умничка. Пришёл.       Юнхо остановился в паре шагов от него. Сердце колотилось как сумасшедшее, норовя выпрыгнуть из грудной клетки. Он открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, что-то, что вернёт ему контроль над ситуацией, но Минги не дал ему этой возможности.              Длинные пальцы сомкнулись на его запястье – крепко, до побелевших костяшек, – и резко дёрнули вперёд. Юнхо не удержал равновесие и буквально упал на Минги, впечатавшись грудью в его грудь. В ту же секунду горячие губы накрыли его рот, и все слова, все протесты, вся гордость – всё растворилось в этом поцелуе.       Это был не нежный поцелуй. Не осторожный. Не вопросительный. Это был поцелуй-требование, поцелуй-захват, поцелуй-утверждение власти. Язык Минги сразу же протолкнулся внутрь, нагло, жадно, исследуя всё, до чего мог дотянуться. Он целовал так, словно имел на это полное право – и Юнхо с ужасом и восторгом осознал, что не хочет это право оспаривать.       Огромные ладони Минги легли на его бёдра, сжали с такой силой, что наверняка останутся синяки. Это было больно, но боль была правильной – отрезвляющей и одновременно пьянящей, как глоток чистого спирта. Юнхо застонал в поцелуй, и Минги проглотил этот стон, как самое вкусное лакомство.       – Ты даже не представляешь, – прошептал Минги, оторвавшись от его губ и тут же припав к шее, – как долго я этого ждал. Как долго я хотел, чтобы ты наконец сорвался. Чтобы сказал что-то в ответ. Чтобы показал зубы.       Его губы двигались по шее Юнхо – горячие, влажные, неумолимые. Он целовал, лизал, прикусывал кожу, и каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом где-то в низу живота. Юнхо вцепился в его плечи, то ли отталкивая, то ли притягивая ближе – он уже сам не понимал.       – Ты... ты специально? – выдохнул он, когда Минги нашёл особенно чувствительное место за ухом и прикусил его, сильно, до искр из глаз.       – Конечно, специально, – Минги отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть Юнхо в глаза. Его зрачки были расширены настолько, что радужка превратилась в тонкое тёмное кольцо. – Ты такой красивый, когда злишься. Такой живой. Такой настоящий. И я хотел узнать, сколько ты выдержишь. Хотел узнать, что ты сделаешь, когда лопнет твоё терпение.       – Ты больной, – прошептал Юнхо без всякой злобы. Это прозвучало почти как комплимент.       – Возможно, – легко согласился Минги. – Но ты всё равно здесь. И ты всё равно мой умничка. Мой. Понял?       Он выделил последнее слово особенно отчётливо, и Юнхо почувствовал, как внутри всё переворачивается. Как пазл, который он безуспешно пытался собрать все эти недели, наконец складывается в единую картину. Минги не издевался над ним. Минги не пытался его унизить. Минги его присваивал. Медленно, терпеливо, неотвратимо – как вода камень точит. И «умничка» было не насмешкой. Это было клеймом. Меткой собственности.       – А теперь, – голос Минги стал ниже, жёстче, в нём появились командные нотки, от которых у Юнхо подкосились колени, – повернись. Лицом к тумбочке. Ты знаешь, что делать.              Юнхо знал. Конечно, знал. Он сам сказал эту фразу – глупую, пошлую, случайно где-то услышанную, – но теперь она обретала пугающе конкретные очертания. Тумбочка стояла у стены, чуть выше уровня бёдер, идеальная высота. Словно специально созданная для этого момента.       Минги ждал. Юнхо чувствовал его взгляд спиной – тяжёлый, обжигающий, нетерпеливый. Этот взгляд требовал действия, и Юнхо, ненавидя и обожая себя за это одновременно, медленно повернулся. Упёрся ладонями в прохладную деревянную поверхность тумбочки. Прогнул спину.       За спиной раздался низкий, довольный смешок.       – Вот так, – голос Минги звучал почти нежно, но эта нежность была обманчивой, как шёлк, под которым скрывается сталь. – Вот так, умничка. Какой ты красивый в этой позе. Просто идеальный.       Юнхо услышал шорох ткани – Минги стягивал с него футболку. Широкие ладони прошлись по обнажённой спине, от лопаток до поясницы, оставляя после себя дорожки мурашек. Пальцы зацепились за пояс домашних штанов.       – Снимай, – скомандовал Минги. – Всё.       Юнхо подчинился. Дрожащими пальцами он стянул штаны вместе с бельём, переступил через них, оставшись полностью обнажённым. Тумбочка холодила разгорячённую кожу. Он чувствовал себя абсолютно уязвимым, абсолютно открытым, и от этого осознания возбуждение скручивало внутренности тугим, почти болезненным узлом.       Минги не торопился. Он обошёл Юнхо, окинул его долгим, оценивающим взглядом, задержавшись на напряжённых ягодицах, на дрожащих бёдрах, на пальцах, побелевших от того, как сильно Юнхо вцепился в края тумбочки.       – Скажи, – Минги провёл ладонью по его пояснице, спустился ниже, сжал ягодицу, сильно, до лёгкой боли, – ты знаешь, почему я называл тебя умничкой?       Юнхо мотнул головой. Говорить он сейчас не мог – голосовые связки словно парализовало. Всё его существо сосредоточилось на точке касания, на этих длинных пальцах, которые мяли его плоть с собственнической бесцеремонностью.       – Потому что ты действительно умничка, – Минги наклонился и прошептал это Юнхо в самое ухо, одновременно прижимаясь к нему сзади. Ткань его собственных штанов грубо тёрлась о голые ягодицы Юнхо, и даже сквозь неё чувствовалось, насколько Минги возбуждён. – Ты всегда всё делаешь правильно. Всегда стараешься. Всегда думаешь о других. Ты такой послушный, такой ответственный, такой... хороший. Но я видел, что под этим. Видел, как ты смотришь на меня. Как ты хочешь, чтобы я перестал быть нежным. Чтобы я взял тебя. По-настоящему.       Его рука скользнула между ягодиц Юнхо, палец коснулся сжатого входа – пока только кончиком, дразняще, не проникая.       – Ты этого хотел, да? – прошептал Минги. – Чтобы я наконец трахнул тебя. Чтобы я перестал ходить вокруг да около. Чтобы я показал, что ты мой. Не в смысле «мы мемберы и мы любим друг друга». А в смысле – мой. Принадлежишь мне.       Юнхо всхлипнул. Это было слишком. Слишком честно. Слишком точно в цель. Минги словами делал то же, что и пальцами – проникал в саму его суть, вскрывал, препарировал, вытаскивал наружу самые потаённые желания, которые Юнхо даже самому себе боялся признавать.       – Ответь, – потребовал Минги, и его палец надавил сильнее, почти проникая внутрь на сухую. Юнхо дёрнулся от дискомфорта, но Минги удержал его на месте, прижав второй рукой за поясницу. – Ответь, или я остановлюсь.       – Да, – выдохнул Юнхо. – Да, чёрт возьми. Да, я этого хотел. Хотел, чтобы ты... чтобы ты... – он запнулся, не в силах произнести это вслух.       – Чтобы я тебя трахнул, – закончил за него Минги. – Грубо. Как ты того заслуживаешь. Жёстко и глубоко, пока ты не сможешь думать ни о чём, кроме меня. Пока ты не поймёшь, что ты мой. Мой умничка.       Он отстранился. Юнхо услышал звук открываемого тюбика – кажется, Минги заранее положил смазку в тумбочку, – и эта предусмотрительность сказала больше любых слов. Он планировал это. Не именно сегодняшний вечер, но саму ситуацию. Он ждал, когда Юнхо сломается, и подготовился.       Холодный гель коснулся его входа, и Юнхо вздрогнул. Но пальцы Минги не дали ему уйти – они следовали за смазкой, настойчивые, умелые, нетерпеливые. Сначала один палец, сразу глубоко, без долгих прелюдий – Минги было не до нежностей. Юнхо зашипел сквозь зубы от резкого вторжения, но тело, предательски жаждущее этого, быстро подстроилось.       – Умничка, – выдохнул Минги, добавляя второй палец. – Принимаешь меня так хорошо. Всегда всё делаешь хорошо, да? Даже это.       Он двигал пальцами ритмично, грубо, растягивая Юнхо быстрее, чем следовало бы. Но Юнхо уже не ощущал дискомфорта – только нарастающее, сводящее с ума возбуждение. Он сам насаживался на пальцы Минги, ловя каждый толчок, и стонал – громко, не сдерживаясь, потому что сдерживаться больше не было смысла.       – Посмотри на себя, – голос Минги звучал хрипло, надтреснуто. Он наклонился, прижимаясь грудью к спине Юнхо, не прекращая движений пальцами. – Такой правильный, такой идеальный, а стонешь как последняя шлюха подо мной. И тебе нравится. Тебе нравится быть моим. Моим умничкой.       – Заткнись, – простонал Юнхо, но в его голосе не было ни капли сопротивления. – Просто... просто сделай это уже.       – Что «это»? – Минги наклонил голову и прикусил мочку его уха. – Скажи мне. Словами. Что ты хочешь, чтобы я сделал?       – Трахни меня, – выдохнул Юнхо, закрывая глаза от стыда и возбуждения. – Пожалуйста, Минги. Просто трахни меня. Сильно. Я больше не могу ждать.       И Минги, к его удивлению, не стал дальше мучить. Он вынул пальцы, и Юнхо разочарованно всхлипнул от внезапной пустоты. Но почти сразу услышал звук расстёгиваемой ширинки, шорох спускаемых штанов, влажное скольжение – Минги наносил смазку на себя.       А потом его член упёрся во вход. Горячий, твёрдый, пульсирующий. Гораздо больше пальцев. Гораздо.       – Дыши, умничка, – прошептал Минги. – И расслабься. Будет немного больно, но ты справишься. Ты же у меня сильный.       Он вошёл. Медленно, но неумолимо – одним долгим, непрерывным движением, сантиметр за сантиметром. Юнхо захлебнулся воздухом. Ощущение наполненности было ошеломляющим – на грани боли, но именно на той грани, где боль превращается в удовольствие. Минги был большим. Очень большим. И он продолжал входить, пока не погрузился полностью, пока его бёдра не упёрлись в ягодицы Юнхо.       – Блять, – выдохнул Минги, замирая на мгновение. Его пальцы впились в бёдра Юнхо с такой силой, что точно останутся синяки. – Ты такой тесный. Такой горячий. Я чуть не кончил просто от того, как ты меня принял.       Юнхо не мог ответить. Он просто стоял, упираясь лбом в прохладную поверхность тумбочки, и пытался привыкнуть к ощущению. Минги внутри него – это было слишком. Слишком много. Слишком хорошо.       – Двигайся, – прохрипел он наконец. – Пожалуйста.       Минги не заставил просить дважды.       Он начал двигаться – мощно, глубоко, с силой, от которой тумбочка шаталась и ударялась о стену. Каждый толчок выбивал из Юнхо воздух, каждый толчок заставлял мир плыть перед глазами. Минги трахал его именно так, как обещал – грубо, жёстко, без всякой нежности. Он вколачивался в податливое тело снова и снова, и звук их соединения – влажный, шлепающий, – заполнял комнату.       – Ты... такой... – каждое слово Минги сопровождалось особенно сильным толчком, – ...хороший... для... меня. Мой. Только мой. Да?       – Да! – Юнхо почти кричал. – Да, твой, только твой!       Он сам уже не понимал, что говорит. Слова вырывались помимо воли, такие же грубые и отчаянные, как движения Минги. Слюна текла по подбородку, слёзы стояли в глазах – он чувствовал, как они скатываются по щекам, но не мог остановить. Это было слишком интенсивно, слишком всепоглощающе. Минги заполнял его целиком – не только тело, но и разум. Всё, о чём Юнхо мог думать, это он. Минги. Внутри. Снаружи. Везде.       Минги перехватил его за талию, меняя угол, и Юнхо вскрикнул – член внутри него задел простату, и перед глазами вспыхнули белые искры. Минги, почувствовав это, ухмыльнулся и начал прицельно бить по этой точке, выбивая из Юнхо всё новые и новые крики.       – Вот здесь, да? – его голос был низким и хриплым. – Здесь мой умничка любит? Здесь ему хорошо?       – Да, да, да, – Юнхо не мог остановить этот поток. – Там, пожалуйста, не останавливайся, ещё, Минги, ещё!       – Кто я для тебя? – внезапно спросил Минги, замедляясь до мучительно медленных, глубоких толчков. Юнхо застонал от разочарования. – Скажи. Кто я?       – М-мой, – выдавил Юнхо, дрожа всем телом. – Ты мой. Мой Минги. Мой единственный. Пожалуйста, не останавливайся!       – Хороший ответ, – Минги снова ускорился, и на этот раз его движения стали почти безумными – беспорядочными, рваными, отчаянными. – Твой. И ты – мой. Мой умничка.       Он наклонился и впился зубами в плечо Юнхо – сильно, почти до крови. Юнхо вскрикнул, но боль только подстегнула его возбуждение, подбросила его к самой грани.       – Я сейчас... я сейчас кончу, – простонал он, чувствуя, как в паху скручивается тугая пружина. – Можно? Минги, можно мне?       – Да, умничка, – выдохнул Минги, и в его голосе впервые за весь вечер прорезалась нежность – настоящая, а не та, насмешливая. – Кончай для меня. Кончай со мной.       Он обхватил член Юнхо ладонью – широкой, горячей – и провёл всего два раза, от основания до головки. Этого хватило. Юнхо кончил с криком, изливаясь на тумбочку, на пол, на руку Минги. Его тело содрогалось в оргазме, мышцы ритмично сжимались вокруг члена Минги, и через несколько секунд он почувствовал, как Минги тоже кончает – глубоко внутри, с низким, гортанным стоном, заполняя его горячей пульсирующей влагой.       Они замерли. Минги оставался внутри, тяжело дыша, уткнувшись лицом в плечо Юнхо. Тумбочка перестала шататься. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только их сбившимся дыханием.              Первым заговорил Минги.       – Умничка, – прошептал он, и это слово прозвучало совершенно иначе. Не как насмешка, не как провокация. Как признание в любви. Как самое сокровенное ласковое прозвище, которое только может быть между двумя людьми.       Юнхо слабо рассмеялся.       – Ты невыносим.       – Знаю. Но ты меня любишь.       Минги осторожно вышел из него, и Юнхо поморщился от смешанного ощущения пустоты и саднящей боли. Ноги дрожали и отказывались держать – если бы не руки Минги, подхватившие его под мышки, он бы сполз на пол прямо там, у тумбочки.       – Пойдём, – Минги развернул его к себе и подхватил на руки, как пушинку, несмотря на то, что Юнхо был далеко не маленьким. – В душ. А потом спать. Ты, кажется, свой лимит на сегодня исчерпал.       – Из-за тебя, – пробормотал Юнхо, утыкаясь носом в его шею. От Минги пахло сексом, потом и чем-то неуловимо родным. Домом. – Ты это специально всё подстроил.       – Конечно, специально. Я же говорю – планировал. Очень долго планировал. Примерно с того момента, как понял, что ты мой.       – А когда ты это понял?       – В тот день, когда ты впервые на меня по-настоящему разозлился, – Минги бережно опустил его на край ванны и начал настраивать воду. – Помнишь, ещё до дебюта? Я тогда накосячил с хореографией, ты на меня наорал, а потом полночи сидел и заново разбирал со мной каждое движение. И я смотрел на тебя и думал: «Вот человек, которому не всё равно. Который будет со мной даже когда я лажаю. Который мой». Осталось только сделать так, чтобы ты тоже это понял.       Юнхо потрясённо молчал. Он помнил тот случай – но не придавал ему такого значения. Просто очередная репетиция, просто очередной мембер, которому нужна помощь. Обычное дело.       – А «умничка»? – спросил он наконец. – Почему именно это слово?       Минги усмехнулся, проверяя температуру воды.       – Потому что ты действительно умничка. Правда. Ты самый талантливый, самый трудолюбивый, самый ответственный человек из всех, кого я знаю. И сначала я говорил это искренне. А потом заметил, как ты реагируешь. Как дёргаешься. Как у тебя глаза темнеют. И понял – вот он, ключ. Способ до тебя достучаться.       – Достучаться? – Юнхо фыркнул. – Ты меня просто довёл. Месяцами доводил.       – Да. И это сработало, – Минги повернулся к нему, и в его взгляде светилось такое неприкрытое обожание, что у Юнхо перехватило дыхание. – Ты здесь. Со мной. Мой. Разве нет?       Юнхо ничего не ответил – просто притянул Минги к себе и поцеловал. На этот раз нежно, благодарно, обещающе. Поцеловал так, как не позволял себе раньше – открыто, без страха, без попытки спрятаться за шутками и притворством. Потому что больше не было смысла прятаться. Минги разобрал его на части, а потом собрал заново – и в этой новой сборке больше не осталось места для лжи.              Вода в душе была идеальной температуры – горячей, но не обжигающей. Минги бережно вымыл Юнхо с головы до ног, не пропуская ни сантиметра кожи, смывая следы их близости. Он был удивительно нежным сейчас – тем самым Минги, которого знали только самые близкие. Который за шторой сарказма и напускной брутальности прятал мягкое, ранимое сердце.       – Я люблю тебя, – сказал Юнхо, когда Минги заворачивал его в огромное пушистое полотенце. Слова вырвались сами – без подготовки, без внутренней борьбы. Просто вышли наружу, потому что больше не помещались внутри. – Я, кажется, давно тебя люблю. Просто не понимал.       Минги замер. Посмотрел на него – долго, пристально. И улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у фанатов подкашивались ноги, но сейчас она предназначалась только Юнхо.       – Я знаю, умничка, – сказал он тихо. – Я давно знаю. Поэтому и ждал. Ты должен был сам к этому прийти. Сам решить. Сам сказать.       – Ты невозможный, – Юнхо покачал головой, но губы сами расползались в улыбке. – Просто невозможный.       – Твой невозможный, – поправил Минги, подхватывая его на руки снова и направляясь обратно в спальню. – А теперь – спать. Завтра у нас интервью, и ты должен быть бодрым. Хотя... – он окинул взглядом многочисленные отметины, расцветающие на шее и плечах Юнхо, – возможно, придётся тебе надеть водолазку.       – Ты специально, – простонал Юнхо, которого Минги аккуратно укладывал на кровать.       – Конечно, специально. Я всегда всё делаю специально, когда дело касается тебя. Должен же мир знать, что ты занят.       – Ты безнадёжен.       – А ты всё равно меня любишь.       Юнхо хотел возразить, но Минги уже лёг рядом, притянул его к себе, закинул на него руку и ногу – целиком, полностью, словно укрывая от всего мира. И Юнхо сдался. Потому что спорить не было смысла. Потому что он действительно любил этого большого, сложного, временами невыносимого человека. И потому что быть чьим-то «умничкой» оказалось не так уж плохо, если это значило быть «умничкой» именно Минги.       – Сладких снов, умничка, – прошептал Минги, уже засыпая.       – Сладких снов, – ответил Юнхо и закрыл глаза.       Где-то на краю сознания мелькнула мысль: надо будет завтра протереть тумбочку. Она пережила сегодняшний вечер с достоинством, но требовала уборки. Впрочем, это подождёт. Как и всё остальное. Сейчас имело значение только тепло Минги рядом, размеренное биение его сердца под ухом и удивительное, новое, пьянящее чувство принадлежности.       Он был умничкой.       Умничкой Минги.       И это было прекрасно.