Травмоопасная любовь

Хван Хёнджин услышал, как режиссёр объявил получасовой перерыв — съёмочной группе пора было пообедать. Голос режиссёра, уставший и хрипловатый, эхом разнёсся по площадке, заставив всех на мгновение замереть, а затем снова оживиться. Сами актёры уже успели перекусить раньше, и теперь им ничего не оставалось, кроме как бесцельно слоняться по площадке в ожидании — кто-то листал сценарий, кто-то переговаривался вполголоса с гримёрами, кто-то просто стоял у декораций, глядя в пустоту. Впереди их с Ли Минхо ждала сцена, которая должна была перевернуть не только ход сюжета дорамы, но и, возможно, его собственную жизнь. Но начнём с самого начала. Хёнджин давно снимался в самых разных проектах. Он успел завоевать популярность у зрителей и в глубине души радовался тому, что уже в столь юном возрасте оказался настолько востребован. Каждый новый сценарий пахнет типографской краской и возможностью стать кем-то другим — этот запах пьянил его не меньше оваций. Однако слава никогда не была для него самоцелью. Хёнджин никогда не боялся бросать себе вызовы — именно поэтому он легко соглашался на роли в фильмах ужасов, в боевиках или, как сейчас, в исторической дораме. Предложение сняться в такой дораме он принял быстро, практически не раздумывая. Историю он любил ещё со школы, а потому в сценарий вник всем сердцем, задерживаясь допоздна над страницами с пометками на полях. Кастинг прошёл уверенно и быстро — едва прочитав роль, Хёнджин уже знал: этот персонаж будет с его лицом. Всё шло слишком идеально. До первой сцены. По сюжету Хёнджин был лучшим другом самого наследного принца. И впоследствии должен был стать его любовником. Даже с таким вызовом он не побоялся справиться — ничего плохого в сюжете не видел. Однако, когда он встретил настоящего принца… Ли Минхо был именно принцем. И вся уверенность Хёнджина развеялась по ветру, словно осенние листья, которые безжалостно срывает порывом ветра. Он часто запинался, заикался, а режиссёр недовольно качал головой, глядя на его игру — его брови хмурились, а на лице застывала гримаса разочарования. Это заставляло Хёнджина собираться — ровно на несколько дней съёмок. А затем хватало одного взгляда Минхо на него, и Хёнджин плавился, словно влюблённый школьник, пойманный на месте преступления. Хёнджин влюбился с первого взгляда — неожиданно, оглушительно, как выстрел в тишине. Сам персонаж Ли Минхо оставался ему равнодушен. Хёнджин никогда раньше не думал о том, чтобы встречаться с парнями, поэтому не мог сказать ничего конкретного про принца. Но Ли был другим — его молчаливость казалась не холодностью, а глубиной, в которую хотелось нырять с головой. Конечно же, роль своего персонажа Минхо отыгрывал безукоризненно. Каждый его жест, каждый взгляд в камеру был выверен до миллиметра. Но вне камер, вне сцен он был совсем другим. Минхо сильно отличался от своего героя — более тихий, с таким взглядом, от которого сердце пускалось в пляс, словно бешеное, пытаясь выскочить из грудной клетки. Хёнджин вообще не понимал, как у этого человека могут не быть фанатами абсолютно каждый человек в этом мире. Ли Минхо тоже был довольно популярным актёром, однако он как раз-таки снимался в исторических дорамах или с военным уклоном. В популярных современных фильмах его практически не было. Хёнджин даже завидовал ему — ведь Минхо был старше всего на два года, а уже нашёл свою нишу и стал там настоящим сокровищем, сияющим на своей территории ярче всех. Пока сам Хёнджин, принимая различные предложения, всё ещё искал себя, хоть и отрицал это. Съёмки каждый раз проходили довольно трудно, но Хёнджин научился себя контролировать, пряча дрожь в пальцах и сбившееся дыхание за профессиональной улыбкой. Дорама была большой — они сняли уже около ста серий и были вместе почти целый год. Двенадцать месяцев взглядов исподтишка, двенадцать месяцев заученных фраз, за которыми прятались настоящие. Сегодня сцена была особенной. Сегодня Хёнджин должен был признаться Ли Минхо в чувствах. На конной прогулке. Именно в тот период, когда их королевство оказалось на грани войны, а обещанная Минхо принцесса томилась в одиночестве — потому что любила совершенно другого мужчину. Сам Минхо, точнее его персонаж, никогда не хотел этого брака, однако против родителей пойти не мог. Последняя серия, которую они снимали сейчас, выдалась крайне драматичной и тяжёлой — сцены разлук, слёз и проклятий выматывали сильнее, чем физическая боль. Но в самом-самом конце должен был появиться лучик света. Лучший друг, верный товарищ, правая рука принца — Хван Хёнджин — оказался в него влюблён уже давно. Хёнджину удавалось легко изображать влюблённость, потому что на самом деле он чувствовал её всем сердцем, каждой клеткой своего тела. И сегодня они должны были расставить все точки над «i». Ли Минхо сейчас сидел на своей лошади — той самой, которую за время съёмок успел даже полюбить. Транспорта у них, конечно, не было. У королевской семьи имелись кареты, но Минхо предпочитал выбирать лошадь — ему нравилось чувствовать под собой живое, дышащее существо, а не бездушные колёса. Иногда он даже сам просил режиссёра изменить сюжет ради самостоятельной поездки. Стафф медленно покидал площадку, растворяясь в палатках, поставленных для временного отдыха команды. Режиссёр ушёл самым первым, обсуждая с ассистентом уже отснятый фрагмент — их тихие голоса постепенно затихали вдали. Народу становилось всё меньше, и Хёнджин подумал, что сейчас — его идеальный шанс. Вокруг не было лишних глаз, не было камер, не было никого, кроме них двоих и бескрайнего неба над головой. Он не знал, что на самом деле думает и чувствует Минхо. Но он был уверен в одном: признаться ему стоило. По крайней мере, самому станет легче. Даже если Ли откажет ему — холодно, вежливо, равнодушно, — он будет чувствовать, что хотя бы попытался. Что не зарыл свои чувства в землю так глубоко, что они не смогли бы прорасти никогда. Местность была красивой. Это оказалось поле с отдалённым видом на лес — изумрудное море травы, переходящее в тёмную стену деревьев на горизонте. Они снимали не в помещении, а в реальных условиях — на природе. И хотя это создавало свои трудности — ветер иногда путал волосы, а солнце слепило глаза в самый неподходящий момент, — сейчас Хёнджин чувствовал, что атмосфера и вид были для задуманного идеальными. Солнце ярко сияло, рассыпая по полю золотые блики, трава отливала нежно-зелёным, словно её только что выкрасили самой дорогой краской. Всё будто шептало именно сейчас: нужно сказать всё. И почему-то появилась уверенность, что в таких условиях он услышит положительный ответ от своего коллеги по цеху. Медленно досчитав до десяти, Хёнджин набрал в лёгкие побольше воздуха — терпкого, полынного, пахнущего летом и свободой — и ещё медленнее выдохнул, отправляя остатки паники по лёгкому ветерку. Он запрыгнул на свою лошадь — та всхрапнула негромко, перебирая копытами, — и стал медленно подходить к Минхо. Тот как будто бы даже не видел его. Ли увлечённо ехал на своей лошади, которая медленно шагала вдоль поля и неспешно жевала зелёную травку, временами опуская голову к земле. Солнце подсвечивало его профиль, делая его похожим на ожившую картину — слишком красивую, чтобы быть реальной. Хёнджин засмотрелся на него, с каждой минутой всё больше набираясь уверенности в том, что сейчас он скажет всё то, о чём молчал так долго. — Эй, Минхо-щи! — громко позвал Хёнджин, не узнавая собственного голоса. Он прозвучал резко, почти грубо — так не похоже на его обычный тихий тон. Всё-таки паника ушла не совсем. Он сказал это громче, чем планировал. Лошадь Минхо, как и сам её хозяин, не ожидали, что кто-то подойдёт сзади. Животное натурально испугалось — его уши прижались к голове, ноздри раздулись, а тело напряглось, как струна. Даже перед съёмками его внимание постоянно привлекали перед громкими звуками, или Ли гладил лошадь по шее и гриве, чтобы та не волновалась. Сейчас же ничего из этого не было — ни предупреждения, ни ладони, привычно скользящей по тёплой шерсти. Лошадь дёрнулась и резво поскакала вперёд, взрывая копытами землю. Минхо не смог удержаться на месте — через минуту он уже оказался на земле, упав тяжело, глухо, без единого вскрика. Хёнджин смотрел на всю эту картину с нескрываемым ужасом. Мир вокруг будто замедлился, а потом разлетелся на осколки. Он совершенно не ожидал, что так сильно напугает животное, а Минхо не удержится в седле. Его собственное сердце билось где-то в горле, мешая дышать. Дальше всё происходило своим чередом, однако Хёнджин будто находился в прострации — звуки приглушились, краски поблёкли, реальность стала вязкой, как холодный кисель. Он наблюдал за тем, как некоторые оставшиеся люди из стаффа заметили произошедшее и бросились к ним — их лица были перекошены от испуга, голоса сливались в тревожный гул. Кого-то отправили догонять лошадь, которая уже скрылась вдали. Вокруг Минхо столпились несколько женщин: одна из них, побледневшая и дрожащая, вызывала скорую помощь, прижимая телефон к уху трясущейся рукой, а две другие пытались проверить его самочувствие, осторожно касаясь его плеч и шеи. Минхо бледнел с каждой минутой. Его губы побледнели и слились с кожей, а глаза были закрыты — плотно, словно он не хотел видеть этот мир больше никогда. Тени залегли под его ресницами, придавая лицу почти неживое выражение. Хёнджин почувствовал, как сердце пропускает сразу несколько ударов, и ему самому стало очень плохо. К горлу подступила тошнота, а ладони, сжимавшие поводья, стали влажными и липкими. Белая машина с мигалками приехала довольно быстро — её сирена разрывала тишину поля на части, заставляя всех обернуться. Теперь о произошедшем знала вся съёмочная команда, и гул стоял по всей площадке — тревожный, нервный, почти панический. Медики в синих куртках быстро выгрузились, подбежали к лежащему Минхо, что-то спросили, покачали головами, достали носилки. Они забрали его, сказав, что сейчас его состояние оценить сложно, и так же быстро умчались в ближайшую больницу — как будто бы их здесь и не было. Только пыль осталась на дороге. Хёнджин всё ещё сидел на своей лошади, глядя на то место, где совсем недавно лежал Минхо. Пустое место. Трава примята, кое-где темнеет земля — след от падения. Пока к нему не подошёл режиссёр с ассистентом и ещё каким-то мужчиной, которого Хёнджин видел впервые — в строгом костюме, с сосредоточенным лицом. — Хёнджин, — осторожно позвал режиссёр, и в его голосе впервые за всё время послышалась не строгость, а почти отцовская забота. Пока ассистент придерживал лошадь, помогая Хёнджину слезть. Ноги дрожали и не слушались — подкосились бы сразу, если бы его не поддержали. Он поднял взгляд на режиссёра и попытался ответить, однако голос его дрожал, как натянутая струна под порывом ветра. К ним подбежала помощница, сразу передавая Хёнджину успокоительное и стакан воды — вода была прохладной, стекло покрылось мелкими каплями конденсата. Хёнджин выпил и только через пару минут смог говорить без заикания, хотя в груди всё ещё колотилась лихорадочная дрожь. — Что произошло? — спросил режиссёр, вглядываясь в его лицо. — Я… просто хотел поговорить с ним. Я позвал его, но не ожидал, что он сидел некрепко. Что лошадь испугается. Что… — слова путались, натыкались друг на друга, не складываясь в связное объяснение. — Тише, Хёнджин, — ассистентка режиссёра улыбнулась, пытаясь успокоить его невербально, и взяла его руки в свои. Её ладони были сухими и тёплыми — островок спокойствия среди шторма. — Тебя ведь никто не обвиняет. Мы просто хотим узнать, что случилось. — Несчастный случай, — констатировал тот неизвестный мужчина, тяжело вздыхая и пряча руки в карманы брюк. — Что будем делать? — спросил он режиссера и помрачнел. Его лицо словно окаменело. Сцена с Минхо была ключевой, заключительной в этой серии. И без неё снять не получится. Даже помощь каскадёра была здесь бессильна — нужно было лицо Ли Минхо крупным планом после признания Хёнджина. Его реакция. Его глаза. — Я скажу, что произошёл несчастный случай, — вдруг сказал режиссёр. — Мы отложим релиз новой серии на неопределённое время. Завтра я лично поеду в больницу и поговорю с врачом. Будем надеяться, что с Ли Минхо не случилось ничего серьёзного. По крайней мере… — он вдруг стал задумчивым, уставившись в одну точку на горизонте. — Последнюю вышедшую серию можно сделать заключительной. Без Ли Минхо. Сделаем так, будто бы война началась, и он не выжил. А Хёнджин как его близкий друг будет мстить. Как-нибудь так закончим. Если уж Минхо не сможет присутствовать. Теперь настала очередь бледнеть Хёнджину. Кровь отхлынула от его лица так быстро, что он почувствовал резкий холод, пробежавший по всему телу. Он слушал слова этих людей, но отказывался воспринимать их всерьёз. Что значит — с Ли Минхо может что-то случиться? Он ведь просто упал. Он обязательно поправится. Встанет. Улыбнётся своей тихой улыбкой. И снова будет с ним сниматься. Однако теперь Хёнджин точно не будет с ним никак контактировать вне камеры — вот что он решил твёрдо, почти ожесточённо. Никаких признаний. Никаких лишних слов. Никакой опасности. Ассистентка режиссёра продолжала поглаживать его по руке — мягко, успокаивающе, — пока Хёнджин чувствовал её тепло, тепло её ладони, и жжение на щеках от собственных слёз. Слёзы катились беззвучно, оставляя за собой мокрые дорожки, а он даже не пытался их вытереть. Ветер колыхал траву на поле, и где-то далеко всё ещё бежала без седока перепуганная лошадь. Солнце медленно садилось за горизонт, окрашивая небо в цвет запёкшейся крови. Это был конец. И одновременно — начало всего самого тяжёлого, что когда-либо случалось в жизни Хван Хёнджина.